АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Виктор Прохоренков

«Однажды я был». Из «Записок на рецептах»

25 февраля 2015 года после продолжительной тяжёлой  болезни ушёл из жизни выдающийся учёный, педагог и общественный деятель,  заслуженный врач России, Почётный профессор Красноярского медицинского  университета, академик, доктор медицинских наук Виктор Иванович  Прохоренков. Вклад этого удивительного человека в теорию и практику  врачебного дела — неоценим. Но он обладал и другим уникальным даром —  ярким публицистическим талантом. Его дневниковые записи, которые сам  Виктор Иванович называл «записками на рецептах», представляют не только  сиюминутный интерес. В «записках» Виктора Прохоренкова точно, детально и  честно запечатлена картина жизни современников автора. Картина,  пронизанная светом души и мысли подлинного гуманиста, русского  интеллигента, на долю которого выпали испытание и счастье пережить  несколько переломных эпох — шестидесятые, девяностые, начало ХХI века.  Такое слово о жизни не ветшает, не теряет внутренней энергии. Далёкие  потомки не раз с волнением прикоснутся к нему, как мы сегодня  прикасаемся к «Былому и думам» Герцена, к документальной эпопее  Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь», к дневникам Чуковского и Пришвина.

Редакция «ДиН»

 

Август. Сколько мучительно-щемящей нежности, тепла, грусти и  печали в этом слове. Август. Значит, лето, как и жизнь, уходит, и  впереди — дожди, холода, снега, метели, чёрное звёздное зимнее небо, дым  из труб. А сейчас а-а-август — и призрачная надежда вечного лета, тепла  и солнца. Всё ещё впереди. Прохладная кожа под горячей кистью ещё  волнует.

 

В осени есть некая спокойная отстранённость от яростной  чувствительности лета, с его солнцем, жужжанием любящих друг друга  насекомых, с его яркими красками. В дождливом спокойствии осени, в её  просветлённой приближённости горизонтов заложена умиротворяющая истина:  всё уже свершилось...

 

В каком-то фильме о Ломоносове наш герой говорит: «Я, путём  длительного изучения химических явлений, пришёл к выводу...» Но немец  кричит с акцентом: «Что? Десять лет?! Наука нам не простит столь  скоропалительных решений!» Я сегодня — на стороне немца!

 

В XIX веке к нам пришёл  социальный дарвинизм: все социальные группы должны между собой  враждовать (борьба классов), отсюда — эволюция общества. Вот и  получается, что закон борьбы классовой Маркс позаимствовал у Дарвина,  понятие общественно-экономической формации — у геологов, а закон  прибавочной стоимости ему подсказали гены...


 

Мы всё время спорим, Европа мы или Азия, и рвёмся в Европу. А  Сергей Кургинян говорил, что никогда не было одной Европы. Была Европа  Греции и Европа Рима. Была Европа Рима и Европа Византии. Была  коммунистическая Европа как альтернатива другой, капиталистической. Мы —  Восточная Европа от Греции, Византии и коммунизма. И чего мы рвёмся в  Европейский союз? Нас там не ждут. Поляков ждут сантехниками, а нас —  подсобными рабочими.

 

В. В. Розанов считал русскую лень замечательным лекарством против «безумных российских одержимостей».

 

В XIX веке, на фоне внедрения естественных наук в общественную  жизнь, Россия вошла в период, требовавший постоянного, постепенного,  ежедневного напряжения творческих сил людей, и прежде всего —  интеллигенции. А ежедневная работа трудна и скучна, и поэтому возникла  мысль о скачкáх, взлётах, противоречащих органической жизни. Отсюда  отступление от Бога, вера в научные законы развития общества  (марксизм!), ненависть к национальным приметам русской жизни и — мечты о  взлётах и скачкáх, параноидальное представление о революционной роли  интеллигенции при абсолютном нежелании ежедневно трудиться (на заводе, в  школе и больнице, на полях). Вот это сознание русской интеллигенции  между бредом величия (философский онейроид) и комплексом национальной  неполноценности и явилось источником дальнейших бед. Страшно на Руси  мессианское фантазирование, этот метафизический бред величия, эта  вымороченная патетика.

 

Непрофессионализм рождает такой полёт дурной творческой энергии,  такой полёт ума в никуда, ибо у профессионала свобода воображения  ограничена знаниями законов, опытом и традициями. Привет нашим  медицинским начальникам, не выносившим горшки и утки из-под больных!

 

Градский, кажется, сказал: мне, мол, когда фильм смотрю, нужно,  чтобы кого-то было жалко. Ну, например, как в «Судьбе человека»: «Папка,  папка, наконец я тебя нашёл». Здесь, говорит музыкант, я плачу, значит,  мне жалко. А вот, говорит, «9 роту» смотрю, а мне никого не жалко!  Гениально сказал. А я читал Д. Рогозина «Враг народа» и дошёл до того  эпизода, когда к нему, депутату Госдумы, на блокпосту в Чечне подходит  мальчик в мешковатой форме, один, ночью, ему страшно, и говорит:  «Дяденька, вы, когда обратно будете ехать, мигните фарами четыре раза, а  то я стрелять буду». И я, пишет Рогозин, понял: этот бывший школьник  живым в плен не сдастся. Здесь тоже в душе мурашки.

 

Проснулся ночью, в три часа. На «Эхе Москвы» — певцы Шраер и  Бостридж, это теноры, они исполняли в старых записях «Зимний путь»  Ф. Шуберта. Блеск! А произведение-то философское, это не «времена  года» — это путь человеческой жизни. Зима, солнце садится, сумерки, и  беспросветный мрак всё ближе...

 

Когда Клея попросила своего мужа Ксанфа отпустить Эзопа на  свободу, тот ответил: «Нет, Клея. Эзоп ещё не создан для свободы. Он  должен стать богатым, ощутить себя свободным, вот тогда я ему дам  свободу». Как это похоже на то, что сегодня говорят о нашем российском  народе. Он-де не созрел для демократических свобод. В какой-нибудь  занюханной Португалии или даже Турции он созрел, а у нас — нет-с.

 

Замечательная передача о художниках, поселившихся в деревне под  Москвой. Одна из художниц спрашивает у бабушки, всю жизнь прожившей в  этой деревне, никуда за всю жизнь не выезжавшей, даже в район, который  находится в нескольких километрах: как, мол, не жалко — мир-то не  посмотрела. «Что ты,— отвечает бабушка,— у Бога столько всего. Зима,  лето, весна, осень, восходы, закаты, дожди и т. д.». Я согласен с этой  немудрёной мыслью. В деревне ты богаче природой, данной человеку Богом, и  жизнь неосознанно богаче, здоровей и радостней. Аналогично одного  австралийца, живущего в Южной Австралии, в окружении эвкалиптов, кенгуру  и аборигенов, спросили, почему он никогда не был за границей. А он  ответил: «Я живу в раю, зачем мне ездить за границу?»

 

Ноябрь 2004 года, умирает Ясир Арафат. Вокруг — танцы политиков,  танцы тщеславия, деление власти, денег и т. д. Жена его, Суха, принимает  в этом активнейшее участие. Собственный корреспондент НТВ В. Л.,  задыхаясь, видимо — от важности передаваемого репортажа, и брызгая  слюной перед камерой, стоит возле военного госпиталя в Париже и говорит:  «Клиент пока ещё жив». И сам ведь не понял — какую мерзость сказал. Я  порой поражаюсь не столько безграмотности, сколько душевной дремучести  наших журналистов, их цинизму и бесчувственности.

 

Толстая как-то на телевидении, в «Школе злословия», очень  интересно сказала, что древние люди самых слабых «неумех-охотников»  заставляли ночью сторожить огонь костра. Вот сидит такой задохлик,  сторожит костёр, впереди ночь, а наверху огромное звёздное небо, тишина,  никто не беспокоит. И родился первый учёный, взглянув на звёздное небо.

 

Молодые люди совершают одну ошибку: они думают, уверовав в силу  денег, что всё в этом мире можно купить. Но ничего нельзя купить у Бога:  талант, красоту, мудрость, судьбу, наконец.

 

Традиционная русская привычка и забава — ненавидеть исподтишка.

 

Разговариваю с профессором Екатериной Константиновной Иофель, я её  про себя называю — «мать-королева в изгнании». Столько в ней ума,  столько в ней жизненной энергии, в этой маленькой женщине, столько в ней  достоинства, сарказма, элегантности. Она мне кажется похожей на Лилю  Брик. Это известный педагог по вокалу, её ученики (не только Дмитрий  Хворостовский) поют на многих известных сценах мира. И это в восемьдесят  один год, дай ей Бог здоровья. Так вот, разговаривал с ней и сказал  несколько добрых слов о Татьяне Толстой, которая часто мелькает на  телевидении. Она взглянула на меня свысока, со своего роста, и сказала:  «Ха, я её видела на ТВ Самовлюблённая барыня, самодовольствие и  самовлюблённость из неё так и прут». Я пытался возражать: «Она так  описывает старые полуразрушенные барские усадьбы, дачи, осень в садах».  Тут она взъелась: «Она с боннами воспитывалась и так трогательно пишет о  садах. Конечно, она с боннами, а я в бараках выросла и так тебе про  осень расскажу — расплачешься...» Я её очень полюбил.

 

Человек не меняется на историческом пейзаже. Меняются костюмы,  оружие, лошади, машины. Остаются жадность, жестокость, подлость, измена.  Это очень хорошо иллюстрировал фильм Иоселиани «Разбойники». В этом  фильме картины войны в Тбилиси, со стрельбой пушек, сопровождаются тем,  что люди идут за вином, падают от пуль снайпера, мародёрствуют, спят на  земле, снова пьют вино. Это «питие вина» — как спокойный человеческий  акт, проходящий через все исторические времена, как залог вечности  человеческой жизни на Земле.

 

Замечательная певица Сенчина в своём питерском загородном доме  что-то вспоминает о своей прошлой жизни. И в том числе она вспоминает,  что в доме у вдовы Джона Леннона Йоко Оно увидела какую-то надпись из  иероглифов, это были красные иероглифы на белом, и смысл иероглифов был  такой: «Сохрани крылья, вдруг тебе надо будет взлетать»!

 

У Полякова неожиданно интересный и остроумный роман «Небо падших»;  особенно интересно всё, что касается «Каралукской республики».  Уморительно точно описана динамика «национальной независимости».

 

Кшиштоф Занусси, выступая на телевидении в одной из передач,  сказал, что радостью творчества с нами поделился Бог. Это кусочек его  творческой работы и радости.

 

Русское покаяние — феномен сложный, только через литургию покаяние  не реализуется. Через восстановление церквей, писание икон — тоже.  Через гробокопательство (фильм Абуладзе «Покаяние») также не найти  покаяния в России. Покаяние в России должно строиться на восстановлении  нравственности и духовности во всех областях жизни, на религиозных  началах, преимущественно православных.

 

Гофмановское вообще, как вспоминают, всегда было в Булгакове, оно  было рождено, видимо, его профессией врачебной. Он ведь предсказывал  даже, как его будут хоронить: и на узкой лестнице угол гроба обязательно  стукнется в дверь живущего ниже Ромашова. Это врачебный чёрный юмор,  это и отношение к смерти врачебное. Он циничен к жизни и смерти, как  старый, крепко выпивающий хирург.

 

Добрый «старик Хаттабыч» с ненавидящими глазами басмача.

 

Меня всегда поражали кадры из фильма Родиона Нахапетова  «Влюблённые»: арбузы в вышедшей из берегов горной реке несутся,  разбиваются о камни, искрятся на солнце в брызгах воды. Оказывается, это  визуальная цитата из фильма «Земля» Довженко.

 

На русских иконах нет теней, так как их нет и в Царствии Божием.

 

Когда я вижу телевизионных «звёзд» типа Трахтенберга, я вспоминаю,  что слышал ещё Яхонтова, читающего своим волшебным голосом стихи на  радио. Изменилась эпоха.

 

Вслед уходящему времени. Нельзя в детстве, да и вообще, жить среди  новых вещей. Человека должны окружать вещи, в которые вошло время.  Недаром японцы так ценят в вещах патину времени.

 

Истина — в простоте, покое и воле, понятиях бесконечных.

 

Накалываю мысли-бабочки в своих записках, как коллекционер. Вот  изящная, тропическая. Вот такая... простая капустница, а эта — моль из  старой медвежьей шкуры. А всё равно — сюда её, а то улетит, а жаль.

 

Илья Глазунов как-то сказал, что сейчас наступило время  Гильденстернов и Розенкранцев. Он же, рассуждая о превратностях  постижения художником пространства и формирования собственного  мироощущения, его глубины, вспоминал, что Врубель в конце жизни рисовал  одну раковину, а Борисов-Мусатов воспроизводил одну и ту же террасу дачи  в Тарусе. А можно вспомнить Сезанна с его «Рыбками»: как при этом  камерно построено и глубоко осмыслено пространство. У Юрия Нагибина была  новелла (кажется, «Берендеев лес»), в ней он описал  художника-фронтовика, который после контузии рисовал только птиц, со всё  более мелкими деталями.

 

Мы немного не застали рассвета шестидесятых годов. Но наши вкусы  прививались людьми, рождёнными шестидесятыми; и педагоги, и книги, и  песни, и картины, и научные достижения, и сама общественная атмосфера  тех лет нас формировали.

 

Намедни смотрел передачу об Александре Адабашьяне. Замечательный  кинохудожник, режиссёр, актёр. Обаятельный человек, из той когорты,  которую я для себя определяю очень просто: это человек, с которым  хотелось бы выпить. Достаточно вспомнить его официанта в «Родне»  Михалкова или его Бэрримора в «Записках Шерлока Холмса» с фразой:  «Овсянка, сэр...» Показывали его на подмосковной даче, он в джинсах, в  каком-то свитерке, угрюмо-ироничный, с неизменной сигаретой в руке. Он  вспомнил слова Н. И. Пирогова о том, что война — это эпидемия  травматизма. А сегодня, сказал он, наблюдается эпидемия насилия. Как не  заразиться? Очень просто, сказал он: «Не лижите никому ничего, не  целуйтесь, руки не подавайте, и вообще — не ходите туда, где много  народа!»

 

У М. Таривердиева предпоследнее произведение — симфония для оргáна  «Чернобыль». Произведение мощное, философское, апокалиптическое.  А последняя вещь, которую он написал,— концерт для альта, при жизни он  не услышал его исполнения. Это, по сути, прощание с жизнью. Души  поднимаются, тают в вышине и уходят из земной реальности в такие  запредельные горние выси, где нет уже нашего понимания и наших чувств. Я  слушал внимательно — и вдруг в мучительном хитросплетении мелодии  услышал звук армянского дудука. Это композитор прощался со своим  детством.

 

До некоторых галактик расстояние составляет сто сорок тысяч  световых лет. Значит, сегодня рассматривая их в телескоп, мы видим там  то, что происходило сто сорок тысяч лет назад. Значит, звёздное небо  светит нам светом прошлого. «Печальный свет из лабиринтов памяти...»

 

Осенняя бабочка, полуживая, с вялыми взмахами крыльев, гонимая  северным ветром вместе с жёлтыми листьями черёмухи, вдруг отчаянно  взмыла в воздух и по какой-то синусоиде, но уверенно поднялась в осеннее  небо. Последний полёт.

 

На телевидении посмотрел экранизацию «Возвращения» Платонова.  Подводит знаменитый «платоновский язык» — им нельзя говорить наяву, в  реальной жизни. Это язык мёртвый. Не спасают два прекрасных актёра —  Купченко и ещё кто-то, Михайлов, что ли. Экранизировать Платонова  невозможно.

 

Вот ещё один человеческий поступок в коллекцию героических  поступков, которые я собираю. И кто же его совершил? Василий Розанов!!  Кстати, он вместе с Леонтьевым похоронен в Черниговском скиту. Василий  Розанов сказал как-то, что человека образовывает не университет, а  добрая безграмотная няня. Он парадоксален, как всегда: конечно, семья  семьёй, но генетика тоже важна. Он, при всей своей парадоксальности,  категоричности, противоречивости, всегда защищал российскую семью. Так  вот — поступок! Осенью 1918 года, после расстрела в Екатеринбурге  государя-императора Николая II и всей августейшей семьи, он пришёл в  Моссовет и заявил: «Покажите мне главу большевиков — Ленина или  Троцкого. Ужасно интересуюсь. Я монархист Розанов». Присутствовавший при  этом С. Н. Дурелин, душеприказчик Розанова, был в ужасе и умолял его  замолчать.

 

Лень — форма естественного отбора. Поленился что-то сделать — значит, и не надо было, значит, Бог отвёл.

 

Георгий Васильевич Свиридов называл произведения Рахманинова «последним солнечным выплеском христианства в русской музыке».

 

Олегу Пащенко. Легко всё, что течёт вниз. Речка — вниз, легко, по  камушкам. Жизнь — течёт от появления к логическому концу. Это законы  химии и физики определяют — диффузия и так далее. Но попробуй плыть  против течения. Сколько сил и любви нужно, чтобы человек родился.  Сколько творческих сил необходимо, чтобы родилась книга, картина, песня,  наконец. А потому что любой творческий акт — это против течения  времени. Ибо память — это против течения времени. Это борьба с  энтропией.

 

В своём романе «Старик» Юрий Трифонов очень точно подметил  «опрокинутость» пожилого человека в прошлое, поиск каких-то в прошлом  альтернативных решений, там, где уже всё свершилось, за границей добра и  зла, на той территории, которая зовётся «прошлым». Подобно Сталкеру в  Зоне, мы крутимся вокруг каких-то моментов в своей прошедшей жизни,  говоря себе: «А зачем я...» — или: «А может быть, надо было...» Кружим,  кружим, несмотря на отсутствие сослагательных наклонений в истории, ищем  свою нравственную отметину на линейке жизни, где всё уже давно  отмечено — от червя до Бога.

 

Витька ночевал у нас на Мира, а тут надо утром уезжать, а у нас  гостей полно из Москвы, из Томска и так далее. Не хочет он никуда  уезжать. Он плакал, орал: «Не поеду», устроил истерику. Ему поддали. Он  сидит, сопли рукой размазывает и тихонечко поёт: «Мир не прост, совсем  не прост...» на музыку Тухманова, если я не ошибаюсь.

 

Бэк-вокал в науке.

 

Эпитафия на камне: «Он был гораздо сложнее, чем вы о нём думали».

 

Пусть дураком сам себя называю, пусть это пóшло и анахронично:  люблю авторскую песню. Влажными глазами смотрю записи Визбора,  Берковского, Городницкого, и вновь я в шестидесятых годах, в тёплом  сентябре, голодный, молодой, чистый душой и телом, в «четвёрке», сижу на  подоконнике, вижу жёлтые листья тополей. Поёт Егоров: «Я люблю, я  люблю, я люблю...» А по асфальту девочки каблучками: цок, цок, цок...  Или слышу: «Изгиб гитары жёлтой...» — замечательную митяевскую мелодию,  или: «Лето — это маленькая жизнь»,— и частит пульс...

 

За плечами нашего поколения не было войны. Этого великого  трагического события, которое сплотило предыдущее поколение окопами и  оставленной как великий аванс жизнью. А что за нами? Верность Империи,  распадающейся и проклятой, оплёванной и осмеянной теми, кто вёл нас к  победам. Наши юные помыслы — и физиков, и лириков — были отданы ей. Мы  дерзновенно хотели совершать открытия, укротить термояд, помочь нашим  братьям в Африке и Азии, исследовать невиданные земли. А сегодня мы  можем быть лишь верны ей, как апостолы были верны Учителю. Не она,  Империя, нас предала. Успокоение, покой и вечная память сломленным  обстоятельствами, но не духом.

 

Кто первым встал — того и тапки... Приватизация по-российски.

 

Михаил Танич: «...Провалов в памяти — нет, а провалы в чувствах —  есть...» Нет, так не бывает. Всё можно забыть: когда, где, с кем,— а  кожа помнит прикосновения.

 

Когда я был в Калифорнии, меня поразило, что там есть места такие  же глухие и заброшенные, как у нас в Сибири. Едешь-едешь к  тихоокеанскому побережью, и встречаются какие-то маленькие городки, типа  Бриджвилла, состоящие из дюжины домов и бензозаправочной станции с  магазином, пустынные поля, заброшенные фермы с пепельно-серыми от  времени дощатыми заборами и ржавой арматурой водонапорных башен, похожие  на наши, сибирские, речки и горы — и это всё возле Форт-Росса, где  русские первыми стали осваивать Калифорнию. Может быть, от нас какие-то  вирусы запустения прыгают в окружающую среду?..

 

У опытных врачей глаза всегда спокойные, ну, например, у  профессора Рошаля. Эти глаза видели рождение человека и его смерть. Они  много видели страдания. А вот у чиновников от медицины,  непрофессионалов, глаза бегающие, ибо они следят за движением финансовых  потоков в здравоохранении и за документооборотом...

 

Трагическая судьба русских поэтов Николая Рубцова, Анатолия  Передреева. Почему? Душевную боль они лечили очень по-русски,  традиционно... Унижение мерзкой жизнью в юности не проходит даром.  Что-то ломается. Талантлив человек, нервы обнажены, а воля сломана.  Хорошо сказал Мераб Мамардашвили: «Из ада никто с полными сумками не  выходит...»

 

Мировую войну Николай Гумилёв встретил как настоящий русский  офицер. Он был унтер-офицером лейб-гвардии уланского полка, а между тем  от войны спрятались и Есенин, и Блок, и Маяковский. Патриоты... блин.  Мне кажется, что Н. Гумилёв, на всех фотографиях — важный и надутый  мальчик, когда оставался дома один, скакал на одной ноге, играл в войну и  в Африку. Его отец был военным врачом и плавал в кругосветных  путешествиях. Отсюда, видимо, любовь к дальним странствиям у сына.

 

Вчера на ТВ — передача о монахе Нектарии (Николае Григорьевиче  Овчинникове), враче, святом старце. Он жил в Ельце, там же и умер в 1975  году. Перед смертью восемь лет лежал слепой и парализованный. Перед  кончиной он писал, что, уходя из жизни, вспоминая и счастливые, и  тяжёлые моменты, он испытывает восторг перед жизнью. А у Астафьева  последние слова?

 

Когда почувствуешь, что настал предел, что ничего не можешь, ты можешь одно — молиться.

 

Сегодня на ТВ детский хор пел «Богородице Дево, радуйся» и  «Херувимскую». Всколыхнулись какие-то генетические душевные струны.  Блестяще, трогательно, волшебно.

 

Утро 1950-х годов, от мороза трещат деревянные стены барака,  холодно и тоскливо, так как надо вставать и нестись вприпрыжку (мороз  сорок градусов) в школу. И тут, немного похрипев, радио в шесть часов  утра разражается гимном Советского Союза. Причём это была какая-то  особенная музыкальная редакция, в которой гимн исполнял хор Пятницкого,  что ли, то есть голоса преимущественно женские, народные, заполошные,  голосили гимн так же, как, по-видимому, они исполняли «Ой, мороз,  мороз». От этих жизнерадостных и не в меру оптимистичных голосов зимнее  утро казалось ещё более тоскливым.

 

Холодное лето 2006 года. Енисей в Овсянке поднялся до огорода.  Усунувшись в мокрый воротник, бреду по траве на урезе речной воды. Пуст  узкий переулок, идущий к Енисею от дома Виктора Петровича, зарос травой,  а доски забора мокрые и чёрные, как стенки святого колодца, идущего от  воды к небу.

 

Всё пройдёт безвозвратно. Но навсегда останется осеннее звёздное  небо, и какой-нибудь маленький мальчик увидит его таким же, каким оно  изумило меня полвека назад. Мелькнёт светлая дорожка падающей в  августовском небе звезды. И даже если после ухода ничто нас не ждёт в  горних высях, всё равно где-нибудь, в каком-нибудь закутке бесконечной  метафизики Космоса, вздохнёт с ясной и светлой печалью моя упокоенная  душа, вспоминая о земной солнечной дали: «Однажды я был...»

 

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера