АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Петрушкин

Стебли чужих дыханий. Стихотворения

* * *


Смотришь в снегопад, а он – в тебя,


всё, что происходит здесь – любя:


бабочки, цветенье, умиранье,


лошадей незримых нам камланье,


дым, который родина моя.


 


Смотришь в снегопад – не удаляясь


от его бесплотного лица –


всё, что происходит – наказанье,


удлиненье тени и меня,


и роса вязанок стрекозиных


на ладонях длинных у огня.


 


Смотришь в снегопад и, удивляясь


этой вишне, майский тёмный жук


удаляет смерть мою из сада


лапою щетинистой, как лук.


 


* * *


Есть три молитвы у меня:


одна из них, как гроздь – вина,


вторая – где благодарю


за данный стыд мне и вину,


и третья – радостна, как горе,


невероятная, как смерть,


звенит ключом твоих присутствий


и отпирает неба ветвь.


 


* * *


Над тобою конус неба


разжимает два крыла


бабочке, с которой не был


он до самого утра.


 


И глаза, что отразились


у его тоски в лице,


шелестят под желтой липой,


где стоял он налегке,


 


и уводят, словно дудки


с чернозёма и холма,


где пастух стоит прозрачный,


словно мама и зима.


 


Он стоит совсем не жуткий


в спелой бабочки руке –


растворенный словно лунки


в человеке и реке.


 


* * *


Вот вода, испугавшись, прижмётся ко мне –


как дыханием выдох вернуться обратно


всё пытается в горлышко полых костей –


словно свист винограда.


 


Вот воды этой ржавый птенец и гордец


разжимает со скрипом посмертную почву,


лабиринты её ощутив средь колец


своей плоти непрочной.


 


Вот вода, как зерно, местным стала вином


и свистит и зудит из ветвей и сороки,


заблуждается, чтобы прижаться ко мне


как царапина – мокнет.


 


А вины не бывает – пока здесь живёшь,


и царапает горло птенец виноградный –


принимая и жизнь, и присмертность свою


как бы выдох из тени, почти как награду.


 


* * *


Где-нибудь ни здесь и неприлично


глотку разгибая, как спираль,


мой скворец – подобен речи бычьей


и, скорей всего, такой же враль.


Здесь же садовод из перегноя


смотрит, как в лорнет, земле в песок:


у него в руках, как Бог разводы


и такой же масляный висок.


У него под лейки дирижаблем


тоже ангел как сквозной – парит –


синий шмель и, видимо, о разном


на наречьях чистых говорит.


И меж них, в холодном промежутке,


протекают рыбы и июнь –


жизнь скворца рассечена, как плоскость,


и растет меж жабр воды, как вьюн.


Где-нибудь ни здесь и неприлично


жизнь скворца дрожит на волоске,


шмель гудит, как Бог, всегда о личном –


садовод взлетает налегке.


 


* * *


Чеширская улыбка стометровки


вдаль удаляет тело бегуна,


и он стоит в самом себе не тонкий,


распухший, словно родина слона.


 


А в центре у него, как у вокзала,


повисла люстра на гирлянде птиц,


и слышен голос из её провала:


скорее в бег, как в зренье, обернись.


 


И сумерки из йода поднимаясь,


как кхтулхуфхтанг, и примут и простят,


когда он бег свой небесам доставит,


улыбку покидая, словно ад.


 


* * *


Лист, разлинованный как ангел,


лежит, роняя хлорофилл –


под светом то со всем истает,


то соберётся из обид,


 


и мне лицо пройдёт иголкой,


перешивая тень мою,


и, как попутчик с верхней полки,


предложит пайку, как в раю.


 


И кто во мне зашевелится,


как будто обретаю вид,


и вдруг умрёт (читай: приснится –


тому, кто здесь со мною спит,


 


кто говорит со мной оленьим


своим мерцающим лицом,


где оставляем отраженье,


когда уйдём,


 


когда, нанизывая листья


на нити уточек, мальков –


неразличимы, словно ангел


уже таков.


 


* * *


Неумышленно дыханье


спрячет нас к себе в карман –


никому не наказанье,


состоящее из ран,


 


что в стрекоз сплелись гирлянды


в продырявленном боку


и болят по-человечьи.


В первый раз, когда смогу


 


ощутить своё дыханье,


как ангину и ожог,


уксус вынет из кармана


мой прекрасный эпилог,


 


где идя по спелым лужам


в белом венчике шмелей


собран, если был разрушен,


из печали и зверей,


 


из стеблей чужих дыханий,


что вошли в рот стрекозой,


яблоком и местной стужей,


надкусившей мой покрой.


 


* * *


 


Виктору Коврижному


 


Не здесь – просторно и легко,


хотя, возможно, высоко


в виске у бабочки моё


всеодиночество идёт.


 


«Нехорошо быть одному» –


её полёту повторю,


где отпадает плоть моя,


теперь есть, вероятно, я,


 


теперь есть он среди воды


и оставляет в нас следы,


пароли, явки, адреса,


сверкания от мертвеца,


 


отбытия мои в твоё.


Как скрип земли из берегов


ты, бабочка, лети, лети


как часть меня, себя, воды –


 


где непросторно высоко


свет плоти в свет земли идёт,


где в темноте слышны шлепки


по титьке ножевой воды,


 


и с бабочкой летит щенок


теперь со/всем не одинок.


 


г. Кыштым, Челябинская обл.

К списку номеров журнала «ДОН» | К содержанию номера