АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Андрей Болдырев

Ненаписанным стихам

Foto1

 


Родился 21 ноября 1984 г. в Курске. Участник 5 и 6 Форумов молодых писателей России. Гран-при "Илья-премии" (2006), лауреат I ежегодного международного литературного конкурса "Проявление", дипломант X международного Волошинского конурса (2012), шорт-лист XI международного Волошинского конкурса (2013). Публиковался в журналах "Сибирские огни", "Эмигрантская лира", "Кольцо "А", "Пролог", в альманахах "ЛАК", "Илья", в сборниках "Новые писатели", "Планка".

 

 

НЕНАПИСАННЫМ СТИХАМ

 

 


* * *

Сводки с небесного фронта, словно идет война.

Линия горизонта кровью обагрена.

Не начинай, не надо, песню свою соловей:

ныне кромешного ада день открытых дверей.

 

Под хоровое пенье рвётся по шву земля.

Трупов сухие поленья укладывают в штабеля.

Души осиротело, пеплом взлетая в закат,

на языке не тела — пламени — говорят.

 

Моря открытую рану — солнцем калёным прижечь.

Стынет в ночном тумане крематорская печь.

Душит рубашки ворот, не выпуская вовне

песню о том, что был город, который я вижу во сне.

 

 

* * *

Что там вечно ищут идиоты?

Музыку в коробочке пустой?

В.Косогов

 

Слова все будут сказаны, и навсегда со мной

лишь музыка останется в коробке черепной.

 

Там, где в провалах памяти поставлен жирный крест,

в душе играет маленький мой духовой оркестр.

 

Там херувим под куполом печальное поёт,

там, треснув, сердце-колокол по мне давно уж бьёт.

 

В какой-то неожиданный доходит вдруг момент:

в руках больших и опытных я только инструмент.

 

Покрутят пальцем-ключиком у моего виска,

внутри отыщут кнопочку — и включат дурака.

 

 



* * *


Из каких антологий


это звонкое «цэ»? –


словно древние боги


нам играют концерт


на лугу. На пороге


свет зажёгся вдали.


Тени леса как тоги


нам на плечи легли.


И чем дальше – от леса


до знакомых дверей,


тем чернее завеса


неба, ветер сильней


с неба звёзды срывает


и роняет к ногам,


всё печальней играет


хор кузнечиков нам,


всё трагичней играет.


И под этот мотив


по мосту тень шагает,


всех нас опередив,


прямо к яркому свету.


И, дымясь на свету,


светлячок сигареты


падает в пустоту.


 


 


* * *


Винтами, нетрезвый шагаешь домой,


дворами, чтоб не задержали.


Вот так продолжается не по прямой


история, а по спирали.


 


Морозного воздуха смачный глоток


на фоне предзимнем без снега ?


и боль пробирает до самых кишок


живого ещё человека,


 


который, дубея, дурак дураком,


под неба разверзнутой бездной


не сладит никак с домофонным замком


впотьмах у чужого подъезда.


 


И, выдохнув пар изо рта в пустоту,


глазами всю жизнь пробегая,


вдруг осознаёшь, что ломился не в ту.


...И двери свои отпирая,


 


от яркого света ослепнув на миг,


пытаешься с духом собраться:


как пить дать, предаст непослушный язык


и там уже не оправдаться.


 


 

* * *

Яблоня и вишня под балконом

зацвели так пышно, и опять

ночь нежна, и грубой лиры звоном

незачем пространство сотрясать.

 

Ночь скрывает на скамейке пару.

В ясном небе звёздочка дрожит.

Человече, отложи гитару.

Никуда она не убежит.

 

 


* * *




М.Б.




Я помню, как исчезли все с танцпола,


басы колонок стихли за спиной,


как в сердце вновь ожившем закололо,


когда на твой я обернулся голос –


и ты явилась предо мной.


 


О, если бы мне что-то помешало


прийти туда, и если б не свела


судьба нас, ты бы музыкою стала,


не той, что целый вечер нам играла, –


той, что всегда со мной была.


 


 

КОМАР

 

Всю ночь терроризировал комар,

летал над ухом, словно истребитель,

терзая слуха моего радар,

мучитель.

 

Чтоб дать отпор достойный наглецу,

и, так сказать, изгнать его из Рая,

я бил себя с размаху по лицу,

по комару, увы, не попадая.

 

Как будто с корнем мирового зла,

я бился насмерть с этим гадом,

покуда ты, любимая, спала,

цела и невредима, рядом.

 

Но выйдя из проигранной войны

под утро обескровленным, разбитым,

я спал и видел радужные сны.

…А на стене сидел комар, довольный, сытый.

 

 

* * *

Он был похож на чахлого птенца,
и в крошечных чертах его лица
страдание в причудливую форму
срослось, где боли не видать конца.
Смешно его болталась голова,
но подбородок, развитый едва,
как у младенца вздрагивал, когда он
мычал неразличимые слова.
Он никогда не плакал, а стонал –
и ряд зубов неровных обнажал,
как будто бы срисованный у Босха,
лица обезображенный овал.

Его таким запомню навсегда –
птенцом, который выпал из гнезда,
детдомовского мальчика, который
не понимал, зачем попал сюда.
Зачем весь день глядит в окно, а не
на улице, с другими наравне,
играет в мяч, дерётся за игрушки?
Зачем я вспоминаю о том дне,
когда в пустой палате он лежал
и тихо за рукав меня цеплял
с сияющей, божественной улыбкой,
когда глаза устало закрывал?

 

 

* * *

не горизонт – а среднерусская
необозримая тоска
в густом саду тропинка узкая
и лёгкий дым от костерка

жизнь веточкой в руках сломается
сгорит и превратится в прах
и дым всё выше поднимается
и мы от дыма все в слезах

идём сквозь сад из рая нашего
в пути не разнимая рук
куда любимая не спрашивай
не оборачивайся вдруг

 

 

НЕНАПИСАННЫМ СТИХАМ

 

Простите, что я вас не записал,

когда ко мне толпой вы приходили

незваные, когда я крепко спал,

когда – за вас же! – мы с друзьями пили.

Как вы честны, чисты, не измарав

собой листы, не становясь стихами,

как облака – легки. Как я не прав

был перед вами!

За вас! За тех, которые вовне

не вырвались, когда я мутным взором

в ад близких провожал, оставшись мне

безмолвным силлабическим укором. 

К списку номеров журнала «Кольцо А» | К содержанию номера