АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Маргарита Сосницкая

Азбукой Морзе колёс










Когда  профессор с вечным студентом вошли в купе вагона, верхняя полка справа  от окна уже была занята. Гора с очертаниями человеческого тела под белой  простыней вздымалась вслед дыханию.


Место  студента было на верхней полке напротив, он туда и забросил свой  рюкзак, а профессор занял полку под ним. Платформа, фонари, люди за  окном купе поплыли в обратную сторону – поезд тронулся. Студент  отодвинул к окну стаканы в узорных подстаканниках, оставленные для  чаепития; в окне с бегущими фонарями промелькнуло отражение его бледного  лица:


– Ну, мы, кажется, тут одни.  Верхний приказал долго спать, – и закрыл дверь купе с зеркалом,  отразившим его востренькую физиономию, окученную пышной пепельной  шевелюрой.


– Это как? Долго спать?– удивился профессор. – Приказал долго жить – умер, а долго спать? Приговорил к бессоннице?


– Ну так, пожалуй, – согласился студент. Если долго жить – умереть, то долго спать – мучиться бессонницей.


–  Иными словами, бодрствовать! Без разницы. Главное, обсудим проект.  Название заинтриговало издателя, можно сказать, в восторг привело. А  название – это точка опоры Архимеда и начало дела, а начало дела – это  уже полдела.


Студент постно потупил глаза:


– М–да. Записки самоубийцы, – и разложил на столике кипу бумаг, извлеченную из рюкзака.


Верхний тяжело дохнул и перевернулся под простыней, судя по её новым очертаниям, лицом к стенке.


– Спит сном младенца, – заметил профессор.


– Или пьяницы, – студент поморщился: – Фи! – и сел напротив него, под спящим.


В  этот момент зазеркаленная дверь бесшумно тронулась, вплыла в пазы   перегородки и на пороге появился крупный мужчина в серой куртке.


– Та–а–ак! – энергично произнес и улыбнулся он. – Место восьмое? Это здесь! Приветствую, господа! Попутчиков не выбирают!


Студент вскочил с места и сел рядом с профессором.


–  О–о–оч–ч–ч  р–р–р–ра–а–ад! Два плюс один – это ж трое в купе, почти в  лодке! Четвертый, – он кивнул в сторону спящего, – по всему, уже в  порядке. А нам еще предстоит упорядочиться, – подмигнул, щелкнул замками  чемоданчика и застолбил кипу студентских бумаг графинообразной гранёной  бутылкой, в  стеклянном застенке которой колыхнулся коричневый жидкий  бриллиант, а этикетка блеснула пятью звёздами.


Угольки глаз студента заискрились:


– Такой в барах дорогих отелей наливают на три пальца по тридцать у.е. порция!


–  Ха–ха! – новосвалившийся на голову попутчик со звоном передвинул  стаканы на середину стола, извлёк из того же чемоданчика луноподобный  лимон, ловким ножичком порезал на дольки, надел их на борт стаканов и  откупорил гранёную бутылку. Коньяк с чародейским плеском хлынул в  стаканы в грифованных подстаканниках.  


– Ну, будем знакомы!  Я, понятно, Иван Иваныч, – поднял он свой стакан.


– Профессор… – протянул назвавшийся руку за своим стаканом, – профессор Левчук.


– С–с–студент… – забыл свое имя перед лицом драгоценного напитка последний из компании.


– Просто студент? – удивился Иван Иванович.


– Ве–е–ечный, – проблеял студент.


– Понятно! Ну, чокнулись! – и подмигнул. – А то ж мы еще не чокнутые!


Напиток  пошел в горло, как благодать, и мягко, тепло и томно проник в   кровеносную систему, в самые отдалённые тупички капилляров и лабиринта  извилин. Все трое счастливо выдохнули и положили под язык по дольке  лимонной луны.


Иван Иванович  подхватил бутылку, чтобы налить по второй, бутылка сорвала верхний лист  из кипы, тот с шуршанием упал на пол. Иван Иванович поднял и прочитал на  нём:


– Записки самоубийцы, – задержал взгляд, будто своим глазам не поверил. – Бред! Не может быть запиок самоубийцы!


Его попутчики переглянулись.


– Почему ж бред? – закинул удочку вопроса с плохо скрываемом азартом любопытства профессор.


– А потому, – разливал по второму кругу Иван Иванович, – что–о–о мёртвые не пишут.


– Вот, вот, – закивали профессор Левчук со студентом, – в этом–то штучка! Это и сделает книгу бестселлером!


– Тогда за ваш бес  целлер! – подмигнул Иван Иванович.


Снова чокнулись и причастились.


– Только все равно бр–р–ред.


Коньяк подогрел воображение собутыльников.


–  А вот и не б–р–ред, – отшатнулся от столика профессор Левчук. –  Совершенно жизненная ситуация. Челаэк, – он кивнул на студента, –  покушался на самое драгоценное. А его, пшик, откачали.


– З–з–зачем? – уставился на него, затем на студента Иван Иванович. – Хотел чудак сыграть в ящик, а ему не дали!


–  Правильно! Он должен жить! – Левчук хлопнул студента по плечу. – И  рассказать о том, что пережил, что увидел за порогом жизни. Бестселлер!  Нарасхват! Он получит столько денег, что сможет жить, как люди.  Доучиться, жениться ну и прочая, прочая! Достойная награда за  воскресение… за преодоление смерти. Всё достигается через преодоление!


Иван Иванович улыбнулся в полрта:


– Сильно бы он её преодолел, если б не откачали. Впрочем, хорошо сделали. Теперь можно отдать под трибунал.


– За что!? – в один голос вскричали студент и профессор.


Улыбка исчезла с лица Ивана Ивановича:


–  За убийство. Самое циничное из убийств. Потому что если человек поднял  руку на себя, дитя своей матери, то он без колебаний подымет её на кого  угодно, на мать в том числе. Он потенциальный убийца, доказавший это на  деле. Опасен для  общества. За покушение на себя надо давать по  обстоятельствам от восьми до пятнадцати лет, как за убийство: он–то его  совершил, а жив остался, благодаря подлой медицине.


– Почему же подлой? – слабо возразил студент.


–  Да потому что с ними потом ещё и цацкаются, мол, бедный, несчастный. А в  некоторых, совсем безбашенных странах, этим субчикам субсидии дают,  психолога назначают, и если он – профессор, туда его, налево, от  преподавания не отлучают! И вот такой душегуб учит молодежь наукам!


Студент закрылся руками, судорожно загнав худые, растопыренные пальцы в шевелюру.


Профессор скривил мину:


–  Пожалейте вы молодого человека, как вас, Иван Иваныч! Ну, зачем вы так?  Даже многие из великих не выдерживали мучений жизни: Маяковский, Цвейг,  Камю, Фрейд, Лиля Брик, Ромен Гари, Мыкола Хвылёвый, может быть, Ван  Гог!


– Чепуха! Мы ничего не потеряли  бы, если бы эти неврастеники не наследили. Их барахло всё можно в  цистерну с каустиком, чтоб и духу не осталось!


– Жёстко, жёстко, – простонал студент, стискивая голову, – безжалостно!


–  А как иначе пресечь распространение вируса? Если ты сам приговорил себя  к смерти, почему тебя должны жалеть другие? По–польски, суицид –  самобуйство! Ха–ха–ха! То есть кто–то сам буйно помешался,  впал в  бешенство и  оттого перерезал себе вены. А бешеных собак, знаете ли,  отстреливают!


– Я не резал! –  вскинулся студент, выпустил из тисков голову. – Я наглотался… из–за  Соломеи. Она выперла меня, вали, мол, гад, духу чтоб твоего не было! Мне  футляры с бриллиантами за свидание дарят, а тебя еще накорми, напои  после того как потешишься! Тюфяк, вечный студент! И проекты твои гроша  не стоят, о расширенном применении нефти! Она ж мне и скорую вызвала!...


– Нефть вызывала?


– Да нет, Соломка!


–  Тьфу! – качнул головой Иван Иванович. – Вот и она  сказала, чтоб духу  твоего не было. Люди в бериевских, сталинских лагерях в нечеловеческих  условиях выживали. А ты из–за юбки… Хотя Ромео и Джульетта  продемонстрировали всю глупость самоубийства. Самоубийство влечет за  собой самоубийство. Не отравилась бы Джульетта, Ромео тоже остался б  жить. Детишек бы нарожали… нет же, себя и чад будущих угробили!


Верхняя  полка проявила признаки жизни: содрогнулась, всхрапнула. Все повернули в  её сторону головы. Тишину разбивала только азбука Морзе колёс.


– Эх, – поднял бутылку Иван Иванович, встряхнул, как колоколом, и плеснул по стаканам. – За детишек!


– За каких детишек?


– Ромео и Джулетты. Бедные малютки… достались им родители – субчики.


Профессор Левчук поспешно выпил коньяк и замотал головой:


–Жора  не субчик! Он прекрасно знает польскую литературу: от Мицкевича до  Милоша, историю вплоть до Дзержинского… Я преподал ему основы… ах…


– Ну–ну, сеятель умного, доброго, вечного. Только от добра вены не режут.


– Он…


–  Я… – в один голос воскликнули профессор Левчук и студент, замолчали,  обменялись взглядами и продолжили: –  …Не резал вены. Наглотался  корвалола.


– Это ж фенобарбитал, –  кивнул Иван Иванович. На западе его по рецептам отпускают, а у нас, как  пломбир, бери – не хочу! Полная свобода… самоубийства! Я бы и  родственников к ответу притягивал за поступок самогубства: почему мер не  приняли?! А виноваты, пороть!


– Волчий подход, – заключил профессор Левчук.


– Волки – санитары леса, – выпил и стукнул стаканом по кипе бумаг Иван Иванович. – Однако, – крякнул и вышел из купе.


Собутыльники его зашушукали:


– Садист! Фашист! Таких стрелять надо!


–  Но! – поднял палец. – Он подкинул идей для твоих записок. Уж я  постараюсь их обработать, положись на меня! С тебя, главное, имя!


Вернулся Иван Иванович:


– Бр–р–р! Кто–то заседает в сортире. Пришлось идти в соседний вагон, – снял башмаки и завалился на свою полку.


По тому же маршруту отправился профессор Левчук. Вернувшись, подтвердил:


– Прочно заседает, – и тоже устроился спать.


Как  вышел студент, профессор уже не видел. Он уже погружался в ватный  послеконьячный сон. На него пахнуло свежестью; он съёжился, натянул на  голову простыню, затих.


С верхней полки белой тенью скользнул тот, кто всю дорогу спал, и исчез за дверью.


Он  загромождал собой предбанник перед тамбуром с открытой дверью, за  которой в сплошную полосу размазывался ночной пейзаж,  когда студент  возвращался из сортира.


Повернулся к нему плечом и протянул пачку сигарет:


– Покуришь?


– Нет, что вы, вредно для лёгких, – отшатнулся от его лица, светившего бледностью в темноте, и поёжился студент, – не курю.


– Как хочешь, – холодно произнёс тот.


Со скоростью молнии схватил его за шкирку и вышвырнул в открытую дверь.


2014–06–25










К списку номеров журнала «РУССКАЯ ЖИЗНЬ» | К содержанию номера