АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Екатерина Жданова

Канун Победы










Папа с мамой дрыхли.


Я взяла Кутю на поводок и мы пошли гулять.


Погода  просто летняя! В новых колготах, в платье с короткими рукавами и белым  передничком, я едва удержалась от кувыркания на ржавой трубе ограды у  подъезда.


Покричала под окнами Галкам  – Ткачёвой и Корешковой. Девчонки вылетели во двор и мы поскакали на  болото. Болото – это пустырь за нашим домом, где «орхидеи ещё не  расцвели». Мы играли в Шерлока Холмса. Я – Ватсон. И с нами – собака  Баскервилей, весёлый Кутемон.


Машин я не боялась, и мы с Кутей весело перебежали двухполосное шоссе. Ну что они там топчутся?


Стоят  себе, крутят головами. Я посмеялась, подразнила их, и метнулась назад,  чтоб показать им, как это просто и совсем не страшно. Кутя вяло трюхал  позади.


- Ну? Чего вы? И мы снова  рванули с Кутей на пустырь. Гальки напряженно смотрели на пролетающие  машины и не двигались с места. Я смело и нахально повторила манёвр ещё  раз. Кутя уже не хотел дурачиться. Он вышел по срочным собачьим делам и  рвался на болото.


 Рассердилась я, встала посреди шоссе, обернулась гневно, и тут поводок с немыслимой силой вырвало у меня из рук.


Как  это? Лицом вниз, на горячем асфальте, не могу встать, двинуться.  Посмотрела вправо – на мне огромное колесо. Я прижата им. Намертво.  Гальки истошно заорали и бросились бежать от меня в сторону нашего дома.  И Кутька. Куда вы? Я закричала изо всех сил.


Пассажиры  из желтого гармошечного автобуса, отошедшего от остановки, резко  обернулись и стали стекаться ко мне. Окружили. Лица их были страшны.  Один взрослый мальчик дико захохотал и стал кривляться. Мне стало  обидно, стыдно… Что я не могу встать. Какой асфальт нагретый.


Пришли и столпились у машины дядьки. Они совещались.


Шофер в обмороке.


Вызвали?


Вызвали.


Они взялись, дружно откатили с меня «ЗИЛ».


Прибежала мама. Но я её не сразу узнала.


Мне жарко. Не хотелось ни говорить и слышать ничего. Меня положили, на траву, на спину. Мне очень душно, тяжко.


- Не трепыхайте. Положите меня. Положите… на траву.


Солнце  мучило глаза. Повернула голову набок. Вижу травку, близко, резко. Я  очень ее полюбила почему-то. Нежность к травинкам, переливающимся  радужными продольными искорками. Зелень была красоты невероятной.


Я  увидела и свои раздавленные ноги, лопнувший живот. Он пульсировал  кровью. Передничек весь изодрался и пропитался, платьице было испорчено.  И это... продавлено. Я захотела закрыться руками, но мне не дали, а  опять подняли с земли.


- Где скорая? Вызвали? Сколько можно?! Быстрее. Ловите уже частника!


Меня тормошат, несут.


- Ловите частника! Сто-о-ой!


Открылась дверь автомобиля.


- Куда? Она мне все сиденья испачкает! Не повезу!


- Ах ты, паскуда! Сволочь!!! Грохот дверцы.


Скорая. Я лежу головой на коленях у мамы.


- Только… не говори… дедушке… Завтра парад… День Победы.


Мама не плачет, она как робот.


Каталка.  Трясёт. Меня везут бегом в черный прохладный коридор. Надо мной  проезжают быстро потолковые светильники. Рентген. Какой умный и огромный  фотоаппарат.


Сусанна Иосифовна! Множественные переломы таза.


Мое прекрасное платьице режут ножницами!..


Катя.  Катя. Не спи… Открой глаза. Проговори. У тебя есть сестренка? А собачку  как твою зовут?.. Катя! А братика нет? Кем ты будешь, когда вырастешь?


Колготки новые срезали, я голая. Холодно. Я буду ветеринаром.


Она в шоке.


Вокруг  перемещаются люди, веет от них чистым. Химическим карандашом, йодом и  бинтами. Укрывают. К носу и рту прижимают черную резиновую маску и  пахнет сладко. Во рту - сладко и гадко. В ушах гул.


- Умеешь считать? Считай, Катюша, до десяти.


- Раз, два, три, четы…


Ночь?  Я где? Окно, за окном грохот салюта. Я вижу красивые огоньки. Щурятся,  смеются. Зеленые. Желтые… Во мне слишком много воды, мне не нужно  столько воды…Что это за шнур? Тяну. Падает высокое, тонкое и  разбивается. Звон стекла. Женщины бегут, ругаются.


- Люська, подь сюды! Порушила, вот, капельницу малая! Больше так не делай, доча... Поняла? А то помрёшь!


День? Я лежу на спине. Это больница, палата. Мне не больно.


Ночь. Ночь фонари светят… Спать.


Утро.


Обхо-о-од!


Входят  важные врачи. Надо мной склоняется строгая женщина. Смотрит в лицо и не  улыбается, не говорит со мной. Говорите! Я же все понимаю, слышу!


-  Евгения Петровна, Жданова Катя, семь лет, автокатастрофа. Поступила  девятого мая в тяжелом состоянии. Выведение из шока - сорок минут.  Критическая потеря крови. Переломы лонных и тазовых костей, обширная  гематома правого бедра. Отрыв уретры, прободение мочевого пузыря… Ушибы и  разрывы тканей малого таза. Отслоение некрозов кожи с обоих бедер,  ссадины. Дренажи, катетер. Сегодня четвертые сутки. Самочувствие  стабильное.


Я сплю. Оставьте меня. Оставьте в покое.


Ночь. Утро. Обход. Сусанна.


-  Ну? Хулиганка, будем выздоравливать, а? Что ты плачешь? Что значит: «  хочу домо-о-ой!»? Все детки хотят, никто не плачет. Вот мы посмотрим.  Будешь весёлой, будешь слушаться – пойдешь домой скорее. Будешь плакать –  навсегда с нами останешься. У нас мно-о-го таких ребят,  рявушек-коровушек, кто не хочет выздоравливать. А сегодня тебе уже можно  бульон и киселик. Тебе дедушка прислал вот что, смотри. Мне кладут на  подушку куколку.


- Завтра можно переводить в общую палату. Общий стол. Но без хлеба.


Обожаю  кататься на каталке. Нас - меня и куклу Лику - везут веселые  парни-санитары. Завозят в серый лифт. Он космонавтский. У него толстые  двери с круглыми маленькими окошечками. Мне нравится, что парни шутят.  Их распирает от смеха и от них приятно пахнет табаком. Как от папы. И  кукле тоже все нравится. И смех ребятишек, и шум с улицы из распахнутых  фрамуг, бодрые зеленые стены. У мальчишки – транзисторик в чехольчике на  шее!..


Нас вкатили в большую светлую  палату, тут много детей и все болтают. Стена и койки у окон греются  солнцем, огнем горят их блестящие никелированные спинки.


Моя  кровать у самой двери. Меня бережно перекладывают. Ноги, как у  лягушонка, зелёные, и разложены в стороны «бабочкой». Мешками с песком  зажимают колени, чтобы я не могла пошевелить ногами. Медбрат смотрит на  свет бутылку и подвешивает её к железной раме койки. Трубка в бутылку  идёт, из меня…


Ну что, Царевна-лягушка ты наша. Моча – янтарь, и это хорошо!


Почки целы, значит. Не горюй. Все до свадьбы заживёт.


Рядом  девочка с огромной гипсовой ногой, торчащей в потолок. За подмышки ее  тянут мягкие петли в одну сторону, а за здоровую ногу - в другую  сторону… Вон, под матрасом гиря огромная висит. Она смотрит на мою Лику.  Протягиваю.


На! Хочешь? Не можешь? Лови.


Я Марина.


Повезли какого-то мальчика из палаты, он плачет и боится.


- На перевязку, - говорит взрослая девочка у окна.


 Привезли другого. Он тоже плачет. Лицо всё красное.


- С перевязки… - вздохнула взрослая девочка.


Я боюсь. Мне страшно. Меня тоже повезут.


Я  – черепаха Тартилла. У меня большие, как панцири, жесткие корки-болячки  на бедрах. Ночью трогаю их потихоньку, по краям они подсохли и можно  потихоньку поковырять.


Утро. Обход. Евгения Петровна.


Такие площади – и жидкостью Новикова? Руки поотбивать.


Врач мнёт пальцами мои болячковые наросты.


- У нее под корками уж все чавкает. Ткани не дышат! Снять. Почистить. Синтомицин. На перевязку. Живо.


Сердце, ты где?..


Перевязочная.  Железные инструменты. Бинты. Запах спирта. Злая. Я вижу, она злая! В  маске. Смотрит страшно. Сдергивает простыню. Тычет инструментами в  зеленые твердые корки на ногах.


Здесь все отслоилось давно, гной один. Можно и так…


Она зацепляет мою болячку пинцетом и отрывает, как тетрадную страницу.


Не ори. И не ври. Тебе не больно. Можешь мне поверить.


 Вторая нога…


- Плохо она терпит, Шур. Балованная, видно. Вот детдомовские – те молодцы… Отметь: Жданова…. 8 палата. Перевязки в ночную.


Ночь. Перевязка. Опять эта страшная!


Ори. Ори. Раз - и все. Вот! Вот видишь? Катетер твой писявочный сняли. Разревелась… Везите ее.


Мне очень обидно. И жалко себя. Злая. Злая мерзкая перевязочница.


Но ура! Нет больше противной трубки и гнусной стеклянной банки.


Обход.


Евгения Петровна, вот, гляньте-ка. Образовалось дикое мясо.


Эка невидаль. Что ж. Образовалось – снимем. Готовьте.


Сняли и дикое.


Можно вытянуть ноги. О-о-о! Это убрали песочные мешки. Колени не разгибаются и ноют. Ноги трясутся, слабые.


Привет, привет, егоза! Соскучилась?


Ба-бу-у-ля!!!


-  Я устроилась на полставки уборщицей, нянькой. Буду до шести часов с  тобой, каждый день. Деда тебе вот прислал черешню, клубнику в сахаре.  Весь рынок колхозный исходил, купил самую-самую. А это – это облепиховое  масло. Дорогуще-е-е!


Ярко-оранжевое,  пахнет так интересно. Она помазала мои раны, и очень скоро они стали  затянулись прозрачной плёночкой. А чесались! - ужасно. Бабушка рядом.  Теперь все хорошо. Бабушка разминает мне пальцы ног.


-  Чувствуешь так? А так? Надо делать гимнастику. Дави мне пальчиками на  ладонь. Так, так, так… Двадцать раз! Не ленись. А Маресьев как? Помнишь,  смотрели? Как он? Все кушал, что давали, терпел, вернулся в строй,  летал. «Ведь ты же советский человек?» А мы с тобой? А, Катёнок? Ты же  советский человек?.. Девять, десять, одиннадцать…


А  вечером пришла мама. Она нарисовала мне на коленке круглую веселую  рожицу. Зелёнкой. Если ногу согнуть – она расплывется в улыбке.  Выпрямить – она сузится, и будет смешной, дурацкой, как у Вицина из  «Кавказской пленницы». Моргунов-Вицын. Моргунов – Вицын. Я наяриваю  ногой, и в центре внимания всей палаты. Все смеются. Даже медсестры  смотрели. Надо завтра попросить маму нарисовать на другой коленке.  Никулина. Йодом.


В палате много  детей. Проход узкий от двери до окна, только каталка проходит. А окно  далеко. А за окном – весна. Люди спешат по своим делам, трамваи ходят,  слышно, как они звякают. Собака лает. А закат какой перламутровый! Я бы  села, смотрела в мир, и ждала деду. Как же добраться до подоконника?  Пока бабушка моет в коридоре… Решилась!


Схватилась  за прохладную стальную дугу Танькиной кровати. Подтянулась,  приподнялась, и схватилась левой за угол спинки Маринкиной. Ноги не  идут? Ладно. Я на одних руках пойду. Ты же советский человек? Правой,  левой, правой...


- Ей! А потише нельзя? Ты мне все кишки вытрясешь!


Это Женька. Аппендицит. Ей уже шестнадцать, а дура неимоверная... Бабушка говорит - «хабалка». Хабалка она и есть.


Окно.  Вот оно. Дошла. И села на подоконник. Весна! Мальчишки на великах по  лужам мчат! А моя «Ласточка» на балконе томится. Сяду, уложу ноги  по-турецки, буду ждать. Дедушка увидит меня в окне, он же в обморок  упадет от радости!


Он. Идет! Несет кулечки с рынка. В них – «сяткие наки».


Деда!!!


Я барабаню ладонями по стеклу.


Остановился.


Смотрит.


Машет.


Плачет?..


На  руках я, как обезьяна, научилась бегать от двери к окну и обратно.  Новенькие лежачие просили меня посмотреть, не идут ли их мама, папа. Я  завсегда, с радостью! Болячки мои затянулись. Бабушка пела мне на ночь:  «У киски боли, у собачки боли, а у Катеньки пройди и жирком заплыви».  Вот все и сбылось. Врачи зовут мои рубцы келоидами. Это звучит красиво и  гордо. Красные такие, блестящие, Первомай просто какой-то.


Теперь  нужно ходить ногами. Но я боюсь. Бабушка принесла из кабинета главврача  стул со спинкой. Она вытащила меня в коридор и посадила на кушетку.


Вот. Что нужно делать. Смотри. Толкаешь за спинку стул – шаг. Толкаешь – шаг. Давай.


Я ухватилась за спинку. Толкнула – шагнула. Толкнула… боднула… Все. Не могу.


- Катечка, смотри, а кто к нам идет?


- Папа!!! Шагнула-толкнула, шагнула толкнула, быстрее, быстрее! Прыг на папу!


Как он вкусно пахнет! Бритой щекой и табачком.


Сусанна Иосифовна за столом, пишет.


-  Ну что ж. Сегодня сорок первый день. Будем выписывать. В движении  суставов бедер, конечно, остаётся ограничение. Все зависит от теперь от  вас. Поэтому, плавать, гулять, шагать, адаптироваться в детском  коллективе. Компенсация возможна, поэтому: физиотерапия, массаж,  гимнастика, Одна ножка у нас короче на два сантиметра за счет перекоса  таза, но это компенсируется. Второй Турищевой из нас увы, не получится, а  нам и не надо. Зато детородная система чудом не пострадала… Но…


Ура!  Я иду домой, мама и деда поддёргивают меня, когда я поджимаю ноги и  перелетаю через грозовые лужи. Ура! Мы будем жить на даче. Туда уже  переехали Кутя, Груня – это наш кот, и Зульфия, его черноморденькая  жена.


На семейном совете решено  отправить меня на третью смену в лагерь. Куплены: чемодан, фляжка белая  пластмассовая, панамка, гольфы, шорты… А как быть с купальником? Я  стесняюсь своих красных шрамов. Мама купила мне мальчиковые трусы.  Семейные. Я буду плавать в них?.. Ну, почему?!...


Лагерь  называется «Синева». Красиво! Мы едем в автобусе. Ребята передают  «Взлетные» и «Мятные» по рядам, кто-то чистит апельсин, вовсю пахнет  коркой.


А давайте нашу? - говорит вожатая Люся.


Да-а-а-! Дав-а-йте!


И автобус запевает дружно, ладно:


Си-не-ва – это небо. Си-не-ва – это море. Си-не-ва – это цвет наших гла-а-з..


Как хорошо!


Лагерь. Палата. Моя кровать у окна. Я в пятом отряде.


Нас  ведут купаться на Рузу. Руза – река. Широкая, есть лодки, мостки,  вожатые катаются на водных лыжах. Брызги, визг, смех – столько радости,  солнца! Песочек светлый, нежный, а у берега, в теплой водичке, зарылись  ракушки, внутри перламутровые.


Если  лечь на мостки и лежать тихо-тихо – видно мальков. Водоросли колышутся.  Мотрока тарахтит тише, тише. А я бы смогла так на лыжах? Нет, наверное  нет.


Девочки сторонятся, шепчутся  боязливо, поглядывая на меня. Трусы ужасны. У них яркие купальники, а у  Вики даже черные очки и зонтик от солнца. С кружевами.


Вожатые  нам объявили вечером, что скоро будет спартакиада. Я тоже хочу  участвовать. Я больше всех напрыгиваю… Напрыгивала раньше в нагонялы. И в  классики. И смело ловлю свечи в вышибалах.


Бабушка  устроилась к нам судомойкой на кухню. Когда вечером танцы или кино, она  угощает нас черным хлебом с солью или компотом, оставшимся с обеда. Вот  везуха! Ночные бабочки жирненькие кружатся у фонарей, небо такое  таинственное, звезды в созвездия сходятся.


Мне страшно соревноваться. Но бабушка обняла меня крепко и сказала на ухо тихо:


- Ничего, Катюха, прорвёмся. А Павка Корчагин, он знаешь как?..


И она рассказала мне про Павку. Какой он был несгибаемый красноармеец, человек и писатель. Слепой!


Решено. Я иду.


«Citius,  Altius, Fortius!» - написано на стенде у стадиона. Это олимпийский  девиз. Значит это – быстрее, выше, сильнее! Сперва бег. Тридцать метров.  Дорожка гравиевая, белая черта. Как физрук свистнет – это сигнал, и  надо бежать.


Рита – двадцать шесть. Тамара –двадцать три секунды. Катя приготовься.


Свисток!


Бегу со всех ног. И…


- Тридцать четыре! Катя! Молодец!


Ну где я молодец-то?.. Жалеет.


Прыжки.  Яма с песочком, кучка высокая, нетронутая. Я первая прыгаю.  Бегу-бегу-бегу – прыг! Песок в полукедах, прохладный, крупный. Так бы и  остаться тут, в прохладе.


Молодец, Катя! Метр десять! Вставай, вставай, не держи народ!


Физрук записывает в блокнот мой результат. А другие? Как они прыгнули?


- Два тридцать… Два тринадцать… - бодро выкрикивает тренер. Я в пролёте.


Метание. Теннисные пушистые с полосочкой мячики.


-  Тэк-тэк-тэк-с. Рита…Одиннадцать метров. Тринадцать и восемнадцать.  Ничего, в сумме хорошо. Тома... Пятнадцать, шестнадцать и десять. Ну,  что ж ты? Загасила? Ну, бывает. Раз на раз,как говорится…Хорошо…


Мой черед. Я метнула.


Вот это – по-нашему! Двадцать шесть! Тренер присвистнул, гланул так на меня, с уважением, и даже прихмыкнул.


Второй мячик ушел в небо. За ним побежали ребята, искать.


Двадцать семь с половиной! Отлично!


Ну и последняя попытка. Я со всей кишёчной силы как кину! Даже присела, пока он летел.


Тридцать  два метра! Больше всех набрала в метании Катя Жданова! Подведение  итогов спартакиады после ужина, на вечерней линейке – награждение  победителей.


Физрук свистнул, и горнист отозвался у красного уголка: «Бери ложку, бери хлеб и садися за обе-е-ед!»


Курятина-вкуснятина!  И вишнёвый кант-понт, как папа говорит. Жизнь прекрасна! И чтой-то мне  бабушка все так загадочно подмигивает и улыбается, вытирая столики?


На  линейке вечером я увидела почетное жюри рядом с постаментом  победителей: директрису лагеря по прозванию Шишка, старшего  пионервожатого Вадичку, врачиху Микстуркину и физрука. Они объявляли  победителей среди малышей, середнячков и старших ребят. Мы середнячки. Я  не очень даже и слушала, что они там говорят, а рассматривала, откуда у  душистого табака пестик растет. И вдруг…


Третье место по сумме очков в троеборье завоевала Жданова Катя, пятый отряд! Туш! Похлопаем!


Я  растерялась на миг. Меня толкают в спину. Бросаю цветок, спешу по  дорожке вдоль клумбы с бархатцами. Поднимаюсь на пьедестал у флагштока  над цифрой три. Мне надевают медальку на ленточке и вручают красивую  красно-золотую грамоту, где черной тушью красиво выведено: «Жданова  Катя, занявшая 3 место в троеборье… Пионерлагерь «Синева», 1973 год». И  тут мне доверили спустить лагерный флаг. Я красиво салютнула и взялась  за тугую веревочку. Задрав голову и глядя на приближающийся ко мне  волнующийся алый стяг, я была счастлива, как потом уже никогда.


Ну, почти.    


Я  разбирала лагерный чемодан, когда на кухне за семейным столом собралась  вся наша семья. Вот когда я вынесла на обозрение свои боевые трофеи.


Ох! Ах! Ну, ты и молодчина, Катерина!


Да  за метание мне это дали. За метание! У меня руки крепкие. Я ж на руках,  в больнице ж, по спинкам… Ну ладно, пусть думают, что это за прыжки и  за бег. Вон как счастливы. Чокаются и пьют шампанское, смеются.


Деда плачет?..


Надо  послать грамоту в Русаковку, Евгеше и Сусанне. И на обратной стороне  написать Катин диагноз. Это им для послужного списка очень хорошо будет.  Это же… Это ж!.. Наша медицина впереди всей планеты!


Мне слышно, как в полголоса ругают нелюбимую бабку мою вторую, мать папы.


- А Верка-то, помните? Говорила, что калечкой останется, никто замуж не возьмет… Идиотка.


Что  это, «калечкой»? Колечко, может быть? Колечком! Это надо лечь,  прогнуться и ноги к голове. Я так умею! Меня научили девчонки в лагере.


- Мам! Баба! Смотрите! Я - калечко!










К списку номеров журнала «РУССКАЯ ЖИЗНЬ» | К содержанию номера