АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Ивкин

Трагедийность русской души

Наткнулся сегодня на ленту в ЖЖ о трагедийности поэта как такового (источник намеренно не указываю; ну, ляпнул хороший человек фигню, а комментаторы поехали растирать). Стал вспоминать знакомых хороших поэтов. Ни у кого из лично мне знакомых никакой трагедии в душе (сверх необходимого для работы) я не наблюдаю. Пострадать, чтобы стиш тиснуть, – это, пожалуйста, а вот глобальной трагедийности – припомнить не смог. Андрей Санников – страшен и удал, он волнителен и волнующ, он может заглядывать Смерти под капюшон, но лыбиться и ржать при этом. Евгений Туренко – при всём показном страдальчестве – совершенно надмирен, природен и естествен в своих порывах и поползновениях. Александр Петрушкин – храним Богом настолько, что даже комментировать смешно. Евгения Изварина – герметична, но в своей герметичности она абсолютно цельна, упорядочена, совершенна. Янис Грантс – трагедиен не больше, чем Квентин Тарантино. Фактически он уральским Тарантино и является. Надо бы ему Родригеса подыскать. Евгений Сусоров… Вроде бы… Нет. Экспрессивен, взрывоопасен, готичен, но вполне счастлив тем, чего сам добивается. Наталья Стародубцева? Тоже нет.
Просто пошёл по списку всех знакомых (живых!) и любимых… На Урале (из поэтов) никого трагедийного не обнаружил. Виталий Кальпиди с его белоснежными искусственными зубами – просто пупсик. И тут совершенно случайно зацепился взглядом за томик «Юрий Казарин. Пловец».
Книга сама по себе – гениальна. За маленьким «но». В неё помещены стихи. Из прозы очень чётко вырисовывается этот самый «трагедийный российский характер», странице на двадцатой искренне веришь, что автор создал в своей жизни нечто значительное. И утыкаешься в подборку беспомощных подражательных «стишат» (с) Бродский, которому они и посвящены-обращены. Самое обидное, что у Юрия Казарина есть Дар. У него встречаются строки, читая которые ты захлёбываешься солнцем и ветром. И вот ты разгоняешься – и утыкаешься лбом в «филологию». Филолог – исключительно обслуживающий персонаж в русской литературе. «Русская литература – сумасшедшая жена» (с) Санников. Она требует девиации. Иногда реальной (как у Романа Тягунова), иногда воспитанной (как у Вячеслава Дрожащих), без которой невозможно творение на русском языке. Поэт занимается «прорубами», «просветами бытия» (с) Хайдеггер. Предмет поэзии – повышение духовного уровня существования, приближение к небу на земле. Филолог же  – существо университетское. Он занят синтезом совершённых «прорубов» и анализом «сквозняка» из этих «дыр». Однако, «жидкого дерьма» в университетах всегда боялись, предпочитая копаться в «подсохшем» (с) не указываю, она сейчас диплом в УрГУ пишет.
Вернёмся к Юрию Казарину. Поэт от Бога на изначальной стадии. И проблема не в том, что он «решил гармонию алгеброй измерить» (с) сами знаете кто. Дело в том, что он стал «делать» проруб филологически (не совершая его). Тут просто мечта семиотика (школы Лотмана), как в истории про калач (с) Линор Горалик. То есть ребёнок просит калач, про который он прочитал в книжке. Написано: калач есть, картинка приведена, но их уже сто лет никто не печёт. Так и здесь: нам объясняют, что Казарин – величайший уральский поэт, про это пишут и знают все поджарые журналистки и томные филологини, но… Есть отдельные строки, образы, мифы.
Мне лично ничего плохого Юрий Казарин не сделал. На прилюдные оскорбления в свой адрес я отходчив. Но я не выношу фальши в расставлении акцентов на карте литературы. Так в Коктебеле после вечера пожилых «СМОГистов» (самое молодое общество гениев) на террасе Волошинского дома я приобрёл за солидную сумму томик Владимира Алейникова (кажется), которого на вечере называли самым недооценённым из них всех. Саша Соколов полвечера скромно курил в сторонке, к микрофону не лез, тем более электричество периодически исчезало, и этот самый Алейников читал в полной темноте. Крупные звёзды, юг, море, хорошо поставленный голос. Через несколько дней после фестиваля я пошёл на нудистский пляж и решил предаться двойному наслаждению: почитать хорошего поэта и погреться на солнышке в первозданном виде. Книжка привела меня в бешенство на странице пятой. Я усиленно пытался себе доказать, что «не дорос», «подняться» до уровня поэта-смогиста(!). Так эта книжки и осталась в домике, который снимала пригласившая меня в Коктебель девушка. До сих пор вспоминаю день на пляже с омерзением. Я не мог «отмыться» от книжки плохих стихов ещё дня два. Сентябрьская волна бодрила, но не помогала. Нечто подобное происходит и с книгами Юрия Казарина. Ты видишь рекламную картинку очень вкусной еды, ты хочешь эту еду, ты ешь, ты давишься, ты травишься. И ведь на первый глоток, на первый укус – великолепно! Омерзение тебя нагоняет позже. Мне не обязательно съедать яйцо целиком, чтобы понять, что оно протухло (с) Английский персонаж позапрошлого века. Я – не филолог. Могу себе позволить что-то не знать. Могу себе позволить «говорить для себя», а не для «аудитории». Единственная трагедия для русской души – неволя, и непокой по этому поводу. А с «щастьем» каждый по-своему разбирается.

К списку номеров журнала «УРАЛ-ТРАНЗИТ» | К содержанию номера