АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Камиль Зиганшин

Скитники. Роман. Продолжение

Начало в №№2,3/2014/

 

РАСКОЛ и РАСКОЛЬНИКИ – всякое слово о них вызывает неподдельный интерес, поскольку для нас, россиян, это явление – потрясающий пример многовековой, необоримой преданности  исповедуемым идеалам.

Перед вами повествование о житии староверческой общины, зародившейся в Ветлужских лесах, одолевшей долгий, трудный путь сквозь сибирскую тайгу и обосновавшейся в Забайкальском крае; оттеснённой затем в глушь Алданского нагорья и там хоронящейся по сию пору.                                       

 

 

Снова в пути

 

Караван плоскодонок, подхваченный весенним половодьем, лихо нёсся по стремнине  реки. Волны, разбиваясь о дощаные борта, то и дело захлестывали в лодки, орошали беглецов ледяными брызгами. Женщины и детвора  зябко ёжились, а мужики не обращали на брызги внимания: они едва успевали отталкиваться шестами от угловатых глыб, норовящих  своими мокрыми выступами опрокинуть утлые судёнышки и отправить людей в бурлящую утробу своей норовистой хозяйки-реки.

Позади  разрасталось жуткое зарево с клубами чёрного дыма. Оглядываясь время от времени в сторону горящего поселения, суровые старообрядцы смущённо сморкались, иные не скрывали своих слёз, а бабы и вовсе ревели как белуги: великих трудов и обильных потов стоило общине укорениться, обстроиться  в этих диких местах.

Поутру третьего дня, обгоняя караван, вдоль берега пронеслась белой метелицей, оглашая округу трубными криками, стая лебедей. Вслед ей ринулся холодный ветер: предвестник ненастья. По воде побежала кольчужная рябь. Отражения берегов покоробились, закачались. Вскоре зашептал частый, мелкий дождь. Река потемнела, нахмурилась. Мохнатые тучи, слившись в сплошную череду, беспрерывно сыпали холодную влагу на унылую пойму, рассечённую извивами русла. Временами дождь, словно очнувшись, начинал хлестать напропалую, ниспадая на землю колышущимися завесами.

Все промокли, задрогли. Тревожась за здоровье ребятни, Маркел распорядился причалить к берегу и разбить  на взгорке лагерь. Спешно соорудили из жердей шалаши, покрыли их толстым слоем лапника и залегли  в ожидании конца ненастья. Прошли сутки, а дождь все лил и лил.

Вода в реке стала прибывать. Берега раздвигались прямо на глазах. Быстрый подъём воды  был связан ещё и с тем, что вечная мерзлота не давала возможности  дождевой влаге уходить  в землю, и она почти вся скатывалась в русло. Поэтому здешние реки в паводок представляют собой неукротимую стихию с бешеным, непредсказуемым норовом.  Вырвавшиеся из берегов потоки в слепой ярости всё смывают на своём пути, громоздят на излучинах огромные завалы. Запертая ими  река  порой вынуждена пробивать новое русло прямо через вековую тайгу, оставляя старому, забитому стволами ложу реки удел тихой и мелководной протоки, зарастающей со временем.

Стан староверов располагался на высоком, вытянутом мысу. Его покрывали сплочённые ряды елей и лиственниц. Кроме них вдоль берега росли берёза, рябина, шиповник. Казалось бы, здесь, на  лесистом возвышении, ничто не могло угрожать путникам. Каково же было их удивление, когда,  проснувшись утром,  обнаружили, что  со всех сторон окружены водой: своевольная река за ночь промыла перешеек излучины и, укоротив  таким образом свой  путь к морю, заодно отрезала людей от коренного берега.

К счастью, дождь, медленно ослабевая,  удалялся. Сквозь вороха туч ударили истомившиеся в заточении лучистые столбы. Лес, залитый живительным светом,  загорелся празднично, весело.

Караван, не мешкая, покинул новорожденный остров. Замутившаяся вода, грозно поблескивая золотистой чешуей, увлекла, понесла дощанки мимо вздрагивающих под напором воды подтопленных деревьев. Искусство кормчего теперь состояло лишь в том, чтобы не сойти с  основного стрежня и не врезаться в какую-нибудь корягу или залом.

 

 На исходе одиннадцатого дня полноводный поток вынес караван на широкую Реку. Беспрестанно собирая притоки, она и дальше продолжала  раздаваться вширь. Местность изменилась. Горы расступились, смягчились их очертания. Появилась возможность поднять паруса. Хлебнув попутного ветра, они повлекли суденышки на север, мимо крупноствольных лесов, чередующихся то разводьями унылых марей, укрытых пружинистыми мхами, куртинами низкорослой голубики, то взъерошенными перелесками  чахлых берёзок и лиственниц.

Сколь жалки на вид эти корявые, сутулые упрямцы, вступившие в схватку с безжизненной заболоченной почвой: вершины засохли, стволики хилые. Растут, бедные, заваливаясь в разные стороны, с трудом держась разлапистыми корнями за мягкую моховую подушку. Некоторые, словно намереваясь искупаться, вошли в воду и остановились. Иные же упали, и только растопыренные широким веером корни высовываются из воды, как руки тонущих. Но не будь этих отважных первопроходцев, некому было бы создавать почву для наступления высокоствольных лесов. 

Встречались и обрывистые берега с льдистыми выходами вечной мерзлоты. С их краёв прямо в воду свисали лохмотьями огромные куски дёрна.

Побережья безлюдны. Только однажды раскольники увидели три коптящих небо остроконечных берестяных чума коренных жителей – эвенков. Чуткие глазастые собаки кочевников первыми высыпали на берег разношерстной стаей и дружным лаем подняли переполох в стойбище. Из чумов вышли пёстро одетые краснощёкие эвенкийки и детвора. Увидев  караван больших лодок с белыми полотнищами на длинных жердях, они  застыли, будто припаянные морозом.

Чтобы избежать лишних разговоров,  осторожные старообрядцы  решили не останавливаться. На ночлег устроились далеко за полночь вёрст через семнадцать.

Шёл двадцатый день пути, когда в речном просвете вновь замаячили острозубые гребни хребтов. Люди сразу оживились: из дорожных наставлений схимника следовало, что скоро сворачивать вправо, в приток, вливающийся в основной поток сквозь узкое, словно прорубленное мечом, ущелье.

Всё сошлось. К полудню следующего дня подплыли к островерхому камню, одиноко торчащему посреди реки. Сразу за ним взяли вправо и зашли в  теснину  из громадных скал, похожих на лица каменных богатырей, грозно и угрюмо взирающих на незваных гостей. На «карте» это место было обозначено как Чёртова пасть. В скором времени путникам пришлось убедиться в меткости названия.

Саженей через семьсот стены теснины расступились, по берегам появились косы и отмели, но уже через версту межгорная долина, сжимаемая отрогами, вновь сузилась.  Отсюда вверх по течению поднимались на шестах. Вот уж где попотеть пришлось! Мужиков выручала отработанная слаженность: все, кто стоял с шестом,  одновременно, по команде кормчего, отталкивались, сколь доставало силы,   от каменистого дна. Лодка, под надсадный крик людей,  рывком шла вперёд, и за этот миг мужикам следовало  без промедления вновь перебросить шесты вперёд,  под себя, и опять дружно, что есть мочи, оттолкнуться. И так  многие тысячи раз! 

Утром четвёртого дня, с начала подъёма, обогнули отвесный отрог. Долина за ним опять расширилась, и речка разделилась на два рукава. Неукоснительно следуя дорожным наставлениям, «флотилия» дощанок направилась в правый, более полноводный рукав, с прозрачной, изумрудного отлива водой. Слепящие блики солнца красиво метались на её высоко подпрыгивающих бурунах.

По берегу, вдоль самой кромки воды, давя пёструю цветную гальку, навстречу им брёл медведь. Заметив лодки, подслеповатый зверь встал на задние лапы и, приложив  к глазам переднюю, пытался понять, кто же вторгся в его владения. Сослепу приняв дощанки за плывущие коряги, он успокоился и продолжил прерванное занятие – ворочать валуны, слизывая с их влажных боков любимое лакомство – личинки ручейника. Следом показался второй косолапый. Тоже уставился на караван и для острастки заревел: мол, плывите, но знайте – хозяин тут я.

Дальше на отмели, нахохлившись, стояли, нацелив вниз клювы, цапли. Они с подозрением косили жёлтыми глазами и на всякий случай отлетели в глубь заводи, обрамлённой осинами с городищем гнёзд, по три-четыре на каждой.

«Эскадра» меж тем упрямо продвигалась к громадам пепельных хребтов, изрезанных лабиринтами ущелий. В глубоких разломах и нишах  белые отметины снега. Горная, неприступная страна! Всё здесь было необычно. Дико, очень дико и голо кругом. На скалах выживали только жёлто-серые лишайники.

Берега прорезавшей нагорье речки вздымались  здесь на сто  сажен и были так близки друг к другу, что солнце в эти  каменные теснины заглядывало лишь в середине дня. Сверху с них искристым бисером беззвучно ниспадают белобородые водопадики.  Попав в столь мрачный, неприютный каньон, люди даже оробели от обступившего их холодного, неприступного величия.

 Отвесные стены испещрены  пластами разноцветных пород: то серых, то жёлтых, то красноватых. Перед путниками как бы раскрывались  страницы летописи, запечатлевшей  несчётное число лет жизни на земле. Но наши путники не задумывались об этом. Для них это была просто  мрачная теснина, которую следует как можно быстрее проплыть.

На каждой стоянке шебутной Лешак в поисках знаков золота  мыл песок. Но ничего путного в пробах не находил: в лучшем случае выпадали один-два знака.

Сжимаемая хребтами речка становилась всё напористей и бурунистей. Кипя и пенясь, без устали мчала она свои воды по уступам и извивам каменистого ложа. Сила течения местами была столь велика, что сквозь шум потока доносились глухие удары перекатываемых водой валунов.

С утра шлось полегче. К полудню же оживал дремавший в верховьях речки ветер. Разгоняясь по узкой трубе каньона, он, в союзе с бегущей  навстречу водой, старался повернуть лодки вспять. Вероятно, другие впали бы от накативших препятствий в отчаяние, но непреклонные староверы, невзирая ни на что, упорно продвигались вперёд. Было в этих людях нечто  сильнее  мускулов. Это «нечто» – сила ДУХА, позволяющая совершать невозможное. Дружно наваливаясь на шесты, они рывком, раз за разом проталкивали лодки вперёд. Солёный пот заливал глаза, рубахи липли к спинам, а гружёные дощанки вершок за вершком ползли к цели.

В местах, где течение было особенно стремительным, за шесты брались и бабы. Особенно ловко орудовала шестом супружница Прокла, дородная Марфа. Несмотря на солидный вес и неповоротливость, она не уступала иным мужикам. Когда все изнемогали от усталости, Маркел объявлял остановку для отдыха.

На одном из порогов лодку, в которой плыл Никодим, развернуло поперёк русла.  Мощное течение  подхватило неуправляемую залитую водой посудину и затянуло под скалистый прижим. Слава Богу,  никто не утоп. Однако водоверть унесла немало полезной утвари. Больше всего расстроила утрата двух топоров и пилы.

Чем ближе к истокам, тем строптивее, норовистее становилась речка. Вскоре она стала представлять собой череду водопадов. Упругие, лоснящиеся потоки, низвергаясь со ступенчатых уступов, ударялись о скальное дно и исступлённо бушевали в выбитых за многие столетия каменных котлах, сотрясая своим рёвом  округу.

Над всем этим многоголосием висели белесые облака водяной пыли, орошавшие скальные берега. Путникам в некотором смысле повезло. Выпал как раз тот редкий час, когда солнце заглянуло в каньон и над каждым сливом зажглась лучезарная радуга – арочные ворота в сказочный,  неведомый мир, из которого то и дело выпрыгивали хариусы, с цветистыми, словно отражения этих радуг,  высокими спинными плавниками. Всю эту картину обрамляла рама из  серых скал, контуры которых терялись во влажной дымке.

–Неужто  всё, дальше не пройти?!

Братия пригорюнилась. Дёргаясь от толчков шестами, подползла  и пристала к берегу последняя, седьмая, лодка, с Маркелом. Осмотревшись, он прокричал, стараясь пересилить шум воды:

– Надо искать волок. Я и Колода поднимемся по этой  расщелине, а Никодим с Тихоном переплывайте речку и осмотрите противоположный берег. Потом решим, где сподручней обходить. Остальным пока отдыхать.

Разведчики вернулись только к вечеру. По правому берегу, который исследовали Никодим с Тихоном, обход оказался неудобным – расщелины слишком крутые. Решили пробиваться по левому. Из стволов, застрявших  на береговых уступах  во время паводка, заготовили катки. К днищам лодок для их большей сохранности подвязали полозья – обтесанные берёзовые жерди. Подъём планировали начать с утра, но  до полудня не могли тронуться: плотный туман затопил  ущелье точно густой серый дым от заваленного зелёными ветками костра.

Чтобы выбраться на пологий участок, пришлось до вечера затягивать лодки в верховья ключа, стекавшего по расщелине, а потом уже с утра следующего дня покатили их по каменистому плато до обширного снежника, образовавшегося в котле между  скальными грядами. Одна из скал напоминала циклопическую голову плосколицего  идола. Он уставился на измученных людей, скривив рот в злорадной ухмылке.    

На его плешивой макушке  стояли грациозные бараны-толстороги. Залюбовавшись ими, путники невольно остановились. Табунок насторожился и бросился вниз. Самый лихой баран, забежав на снежник, покрывавший северную «щеку» идола, вдруг сел на круп и молодцевато покатился вниз. Люди затаили дыхание: казалось, рогач неминуемо разобьётся о камни, лежащие у подножья,  но в самый последний момент круторог ловко вскочил на ноги и, оказавшись уже впереди всех, как ни в чём не бывало, скрылся за грядой.

От оледеневшего снега, годами копившегося и прессовавшегося в этом котле, веяло холодом и сыростью. Люди из лета как бы угодили в зиму. Зато плоскодонки скользили по природному «катку», длинным языком сползавшему к берегу  выше  водопадного места, как по маслу. Для того чтобы они не разгонялись, их даже приходилось придерживать сзади.

Речка выше каскада порогов приняла их приветливо, без кипучей толчеи волн. Обход порогов так измотал людей, что  на ночёвку встали не дожидаясь вечера. Лешак, не мешкая, спустился на косу и промыл в лотке песок. В шлихе собралось около семидесяти крупных зёрен пластинчатой формы. Сгрудившись в головку, они, как угли гаснущего костра, испускали тускло-жёлтый свет. В глазах старателя  загорелся азарт и лихорадочно запрыгали искорки алчности. А когда он обнаружил в прибрежной гальке тяжёлый угловатый самородок размером с картофелину, то он и вовсе в раж впал: принялся плясать, подняв в невообразимом восторге руки и дико вопя на всё ущелье… Наконец, старатель утихомирился и, шмыгая мясистым носом, объявил:

– Благодарствую, братушки,  уговор соблюли. Я здесь остаюсь.  Вам же   желаю обрести то, чего ищете!

– Ну что ж, вольному воля, а спасенному – рай, –дивясь и в то же время тихо радуясь, ответствовал Маркел. –Может, ещё и свидимся когда... Отдели ему, Марфа, снеди без обиды.

На следующий день на шестах отмахали сразу четырнадцать вёрст. Но радость была недолгой: речка вошла в очередной горный узел. Горы! Кругом горы! И справа и слева горы, горы, горы, вершины которых теряются в клубах тумана. На мрачных скатах угрожающе торчат зубья скал. С  каменистых выступов низвергаются жемчужными нитями ручьи. А в тесном ущелье мчит, беснуется обезумевший поток, супротив которого медленно, но упорно ползут лодки.

Вскоре речку покрыли новые пороги: гряды базальтовых «сундуков», выставивших из воды мокрые, отполированные крышки.  Холодная вода неслась между ними так быстро, словно пыталась согреться.  Мужики, одолевшие уже немыслимое число преград, в сомнении зароптали:

– Может, тот схимник со злым умыслом нас сюда спровадил?

– Да и Лешак, похоже, неспроста отстал!

Уловив перемену в настрое общины, Маркел воскликнул:

– Терпите, братцы, Господь нас испытует. Не гневайте нашего Владыку и Благодетеля унынием. Будем веровать в Его милость. Прежде здесь люди проходили? Проходили. Так неужто мы не сдюжим, отступимся? Мы  ведь почти у цели!

Уверенность наставника благотворно подействовала на путников. Все сразу приободрились, усталые лица посветлели, в глазах вновь затеплился огонь.

На шестах по порогам подниматься было немыслимо, а обходить невозможно – берега очень  крутые. Поэтому решили тянуть лодки по-бурлацки, на верёвках, привязанных к носу и корме. Бородачей выручало то, что речка вошла в берега, и вдоль одного из них всегда можно было идти вброд. Но продвигались медленно, так как приходилось, одолевая мощные сливы, то и дело проводить дощанки меж камней.

 

 

Скит «Кедровая падь»

 

Наконец,  на третий день бечевания*,  измученные путники увидели в проёме каньона лесистую впадину, закрытую с севера и юга мощными острозубыми хребтами. Более высокий, северный, венчался цепью снежных шапок, вокруг которых разбрелись отары кудлатых облачков. Над самой же впадиной небо было чистое, нежно-синее.

Строптивая речка, получившая уже название Глухоманка, брала начало с ледника на восточном, невидимом отсюда стыке хребтов. Сбежав по ступеням предгорий во впадину, она успокаивалась, и,  зайдя в неё, дальше  мужики пошли  на шестах играючи. Не заметили, как отмахали  версты четыре. Перед двугорбым холмом спохватились и свернули в заводь, окаймлённую на всём протяжении полосой кремового песка. С него нехотя взлетел жирный, лоснящийся глухарь, клевавший мелкие камушки.

На светлом, как русская горница, склоне холма, покрытом здоровенными кедрами, подступавшими прямо к галечной косе, было покойно и уютно. Вокруг царила такая неземная тишина, что у изнурённых путников  возникло ощущение, будто этот райский уголок был сотворен только что, перед самым их прибытием.

– Братушки, лепота-то какая! Прямо земля обетованная, – восторженно выдохнул Глеб. – Сдается мне, что это та самая впадина, о которой сказывал схимник!

– По всему выходит, что так оно и есть. Передохнём, а там обсудим, как далее быть, – распорядился Маркел.

Надорванная небывало тяжёлым переходом братия с нескрываемой радостью повалилась на тёплый, крупнозернистый песок. Женщины принялись кто разжигать огонь, кто готовить стряпню из остатков ржаной муки и проса. А детвора, истомившаяся в тесных лодках, натаскав сперва  для костра кучу хвороста, пустилась играть в догонялки. Голосистое эхо понесло по долине речки звонкий  смех расшалившейся ребятни.

Немного отдохнув, самые нетерпеливые мужики не мешкая отправились исследовать окрестности. Тайга открылась богатая. Изумляло обилие следов и помёта дикого зверя. Как выразился охотник Игнатий:

– Дичи тута – что мошкары!

– Всех пород звери  – не оголодаем! – согласился Прокл.

С деревьев то и дело слетали стаи непуганой дичи: спесивые тетерева, грузные глухари, бестолковые рябчики. Тараня кусты, с шумом разбегались олени. Спасаясь от их копыт, с тугим треском от крыльев, выпархивали из травы куропатки. По толстым ветвям кедров сновали жизнерадостные белки. Время от времени порывы верхового ветра срывали увесистые, смолистые шишки. Они глухо шлепались о землю, расцвеченную солнечными пятнами. Ноги мягко пружинили на толстом ковре из длинной рыжей  хвои. За холмом, в низинке, на прогалинах, окруженных елями, взор радовали заросли голубики, усыпанной матово-синими ягодами, красные россыпи поспевающей  клюквы, брусники.

Уверенный, что искомый скит где-то поблизости, очарованный не менее других, Маркел, повернувшись к Никодиму, произнёс:

– Каково благолепие! Здесь бы и обосноваться, да сперва своих братьев  найти надобно.

От этих слов Никодим сразу напрягся, помрачнел. Собираясь с духом, он тяжело вздыхал, мял пальцами пучок кедровой хвои. Наконец, решился открыться:

– Не гневайся, Маркел. Взял я на себя грех, утаил, по уговору со схимником, что община та поголовно вымерла... С ярмарки  холеру занесли, а тут пурга случилась. Люди, в пещерах безвылазно сидемши, так и перемерли один за другим. Только монаха того благочестивого Бог и уберёг: он в ту пору на месячное моление в дальний грот удалялся, а когда воротился, узрел сей ужас. Ладно, сообразил – сразу ушёл... Обители их вон в той горе были, – Никодим указал рукой на каменистую плешину, видневшуюся на  склоне  хребта верстах в пяти-шести от них, значительно левее проёма, через который Глухоманка покидала  Впадину, на которой чётко  различался ряд чёрных точек. – Это и есть их пещерный скит. Впадина велика и зело скрыта, а пещеры, сам видишь, далече, нам не опасны. Только ходить туда не след – потому как зараза та, схимник сказывал, шибко живуча.

В этот момент с небес полились торжественные трубные, берущие за самое сокровенное в сердце, звуки. Они заполнили собой всё пространство над впадиной. Собеседники запрокинули головы и увидели журавлиный клин.

– Всевидящий Господь благословляет, – благоговейно произнёс Маркел.

 

Собравшись у костра, братия,  выжидательно поглядывая на наставника, взахлёб расхваливала прелести и достоинства Кедрового урочища.

– Краше и скрытней пристанища не сыскать, – прогудел Колода. 

– Место и впрямь отменное, благостно  было б пожить здесь, – поддержал  Никодим.

– Ну что ж, братушки, решено: скит здесь  ставим, – подвёл черту Маркел.

– А как же искомая община? – заволновался Пахом. – Сыскать бы.

– Почто нам чужие? Сами как-нибудь обживёмся, нам не привыкать, – отрезал Маркел тоном, не терпящим возражений.

– Слава Богу! Наконец-то. А то ведь, того и гляди, по земле ходить разучимся – всё по воде, да по воде, – обрадовано затараторила повязанная до бровей чёрным платком словоохотливая Агафья, жена Глеба.

 По такому случаю на ужин сготовили полный котёл ячневой каши с вяленым мясом и съели всю без остатка, облизав, как всегда, начисто чашки и ложки.

Когда последний человек вылизал и убрал посуду в котомку, сидевший на валёжине Маркел поднялся:

– Братья и сестры, помолимся и спать. С утра за дело. Да благословит нас Господь. Аминь.

Только после этих слов путники, наконец, уразумели, что ставшая привычной бесконечная и изнурительная дорога закончилась, и даже несколько растерялись оттого, что утром  не надо будет  больше садиться в валкие лодки и толкать их шестами. Их сердца постепенно наполнялись гордостью и радостью от сознания того, что они достигли цели и в этой тяжелой дороге не потеряли ни единого человека. Значит, и вправду шли Богом ведомые.

Истомлённая продолжительным переходом община угомонилась быстро. Над становищем воцарилась тишина, прерываемая  всхрапыванием мужиков. Луна, разворошив тучи, осветила стан. Только два человека, охраняя покой спящих, почти не смыкали глаз: Маркел и Никодим.

 

Летом ночи коротки. Как ни устали новопоселенцы, а привычка вставать с первыми лучами солнца взяла верх. Отслужили благодарственный молебен Господу за милостивое соизволение на обживание земли новой. Продолжался он несколько часов. Мужики стояли на коленях отдельно от женщин. По завершении благодарений все дружно принялись за работу.

Подходящее для скита место выбрали саженях в ста от берега, на взгорке, где кедры стояли пореже. Поскольку до снега оставалось всего полтора месяца, а путники были вымотаны тяжёлым переходом, решили ограничиться пока устройством курных землянок со стенами из сухостоин, сосредоточившись  на первоочерёдном – заготовке припасов для зимовки.

Бабы и дети разбрелись по лесу собирать в берестяные кузова и лукошки ягоды, грибы, орехи. Ребята постарше ловили рыбу. Когда завершился Петров пост, Маркел дозволил охотникам заклать диких зверей. Из кишков оленей, заполненных молотым орехом и залитых кровью, варили вкусные и питательные колбасы. Мужики, кто поздоровее, рыли землянки, вмуровывали в печи котлы для варки пищи.

На счастье поселенцев урожай в тот год выдался редкостным. Особенно уродилась любимая всеми брусёна. Её красные глянцевые ягоды обладают замечательным свойством: мочёные, они не портятся годами. Поэтому хранят их прямо в кадках с водой, подслащённой мёдом.

Белая кувшинка, с крахмалистыми корневищами, здесь не росла, и для выпечки хлеба копали рогоз, заросли которого опоясывали все заводи: нарезанные, высушенные, затем измельченные в ступе, корни рогоза давали питательную муку. Пух из его коричневых, как бы обгорелых, початков добавляли для тепла в подклад зипунов. Длинные листья тоже употребляли в дело: из них плели рогожи и лёгкие корзинки. Привезённые два пуда ржи не трогали – берегли на посев весной. 

 Первая зима прошла для скитников в тяжких трудах: наряду с будничными хлопотами с утра до вечера готовили лес для будущих построек. Материал для срубов подбирали бревно к бревну. Волочили их издалека, так как вокруг места, выбранного под скит, росли лишь громадные кедровые свечи в полтора-два обхвата. Иные так вымахали, что задерёшь голову на вершину поглядеть – шапка валится. Вот и приходилось искать стволы потоньше по закраинам бора. Спилив подходящее дерево, одни обрубали сучья, другие шкурили, третьи по снегу веревками волочили розоватые стволы до места.     

Зима в этих краях хотя и щедра на солнечные дни, долга, утомительна, а главное необычайно студёна. Чтобы не заморозить детишек, землянки топили часто. Одна из них от  огня, перекинувшегося с очага на заложенную сухостоинами стену, выгорела дотла. Слава Богу, никто не погиб. Укутавшегося в уцелевшее тряпьё Прокла с супружницой и четырьмя детьми забрал жить к себе наставник: его землянка была самой просторной: с расчётом на ведение  службы.  

В ожидании тепла и Святой Пасхи скитники всё чаще посматривали на пробуждающееся  солнце, сосульки, свисающие с крыш, вслушивались в повеселевшие голоса синиц. Вот и вокруг стволов крупных деревьев протаяли воронки. С каждым днём они углублялись и расширялись, обнажая лесную подстилку.

На берёзах из образовавшихся за зиму морозобоин начался «плач». Под  ближайшими к скиту деревьями расставили кадки. В них, особенно когда припекало, обильной струйкой стекал сладкий березовый сок. Все с удовольствием пили его, а женщины, сражаясь с морщинами, даже умывались.

Как только сошёл снег, первым делом раскорчевали и засеяли  делянку рожью.  Свободный остаток пашни пустили под огород: благо, что Марфа, умница, когда покидали забайкальский скит, захватила с собой в мешочках семена моркови, лука  и репы.

После сева и стройка закипела. Посреди двора воздвигли ладный молельный дом. Установили старинный иконостас, привезённый в  крепком, кованном железом сундуке. В центре – икона Святой Троицы в серебряной ризе. Рядом поставили особо чтимую икону Семистрельной Божьей Матери*, оберегавшей их общину от бед аж от самого Ветлужского монастыря.

 Четверым  бобылям поставили ладный дом с украшением в виде конской головы на охлупе**. Семейным дома рубили отдельные. Избы ставили к ограде глухим задом, лицом с оконцами к центру – «круговое поселение» в традициях общинной жизни. Срубы все из кедра, только молельню и обитель наставника из стволов лиственницы. Внутри жилищ стояла такая свежесть – не надышишься.

Потолки из тесаных плах глиной промазали, а позднее, осенью, засыпали ещё и толстым слоем сухой листвы. Венцы проконопатили мхом. Оконца, с крепкими  рамами, затянули тайменевыми пузырями. В передней половине  выложили из дикого камня большие печи. Вокруг них подвесили к потолку ошкуренные жерди-перекладины для сушки одежды и обуви. А под потолком, за печью, соорудили полати – помост для сна.

В красном углу киот с образами, под ним широкие лавки вдоль продолговатого стола. По стенам деревянные гвозди для одежды, домашней утвари, пучков травы;  полки для чашек больших и малых, блюд, жбанов, повыше  полочки для хранения мелких предметов. Возле домов ледники, сушильные навесы. Скитники  наладились под их защитой вялить потрошёную рыбу и нарезанное тонкими ломтями мясо. Всё поселение обнесли  временной оградой, которую через год заменили высоким частоколом из заострённых стволов лиственницы.

После работ и служб по Часослову***братия собиралась в избе Маркела. Вели душеполезные беседы. Вслух читали священное писание, жития святых, пели  псалмы во славу Господа, милостивого к ним каждодневно. Порой под настроение или по случаю праздника слушали игру свирели или рожка  доморощенного музыканта Онуфрия. Кто-нибудь под его музыку затягивал старинную песню. Их они знали во множестве, особенно Марфа и жена Онуфрия – Ксения. Остальные душевно на голоса красиво подпевали.

Онуфрий из обычного рожка извлекал такие переливы мелодий, что у суровых скитников невольно выступали слёзы. Столько заветных воспоминаний и желаний пробуждали они. Кому-то слышался в них колокольный звон, запомнившийся с детства, кому-то колыбельная матери, кому-то торжественные службы в Ветлужском монастыре, а кто-то помимо воли заглянул в укромный уголок своей души…

 

В пору обживания нового пристанища в мир не выбирались. Работы всем хватало.

Выделывали шкуры добытых зверей, сучили волокно и на самодельных станках ткали из него полотно, шили одежды; ладили всевозможную утварь; выращивали за короткое, но жаркое лето корнеплоды  и рожь. Ржи, из-за нехватки пашни, сеяли понемногу, больше для просфоры и для выпечки в дни двунадесятых праздников. Повседневно же использовали муку из рогоза. Интересно, что на протяжении многих лет наблюдалась благоприятная для урожая закономерность: как  завершали сев ржи, так в первую же ночь поле кропило обильным дождём.

Несколько дуплистых деревьев, заселённых пчелиными семьями, разведали ещё в первый год. В разгар лета, когда цвели главные медоносы, Никодим, взбирался на помеченные деревья и, оберегаясь дымарем, осторожно вынимал часть заполненных янтарным мёдом сот для лакомства в праздники и приготовления лекарственных снадобий. Порой, в хороший год, собирал  до двух пудов.

Так и зажили поселенцы, в трудах и моленьях, радуясь вновь обретённому  убежищу, неустанно воздавая Господу Богу благодарения за дарованные милости.

 

 

 

                                                   Продолжение следует…






* Бечевание – протягивание судна по реке бечевой (веревками).



*Икона Семистрельной Божьей Матери – особо почитаемая в православии икона Богородицы. Этому образу более пятисот лет. По происхождению северорусская.

** Охлуп – конёк крыши.



***Часослов – богослужебная книга, содержащая псалмы, молитвы, песнопения и другие тексты суточного богослужения.



К списку номеров журнала «Северо-Муйские огни» | К содержанию номера