АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Павлов

Михаил Квадратов, Гномья яма

Михаил Квадратов, «Гномья яма»
М.: «Современная литература», 2013

 


Первые вечера чтения романа Квадратова убаюкивают —  красиво, поэтично, тягуче. Третья ночь вернула читателя на исхоженные  пешком Басманки, в круги возле Лефортова с неизменным попаданием на  АБВГДЕйку. Возвращение назад, в несусветные подвалы памяти, где  происходит больше, чем выносится на свет. И надо стать гномом, гномием,  чтобы снова все увидеть, вспомнить и пережить. Опьяняющие романы читать  не впервой. Один словно написан чачей, другой — сакэ. Третий — вообще  сангрией. А тут все написано водкой — точнее, спиртом «Royal», когда за  несколько лет очередь в магазин вымирала наполовину, но пресс-папье все  так же воцарялись на столах из нешпона не-«ИКЕА». Другой русской жизни —  новой, больной и суровой — было напополам со смертью. Первый роман про  90-е, прочитанный без дурацкой ностальгии.
Автор чаще ходит по твоим следам, чем даже ты сам. Забирает тихим, еле  слышимым в первом ряду поэтической посиделки голосом, на предмет — вы  где уже? И есть ли вас еще? Когда бы вновь довелось пережить  впечатления, близкие к дублинскому Джойсу, парижскому Кортасару или  лондонскому Хаксли. Тут вот московский Квадратов — меря, удмурт, физик,  философ. И поэт. Медленно, как игла в вену, вводятся расхожие характеры —  условно, трус, бывалый и балбес. Очень условно. На имени, фамилии и  прошлом — не остановишься. Все из наших, из сегодняшних. За каждым миры и  отчуждения, нивелировка 90-х. Тем и стала, что рожи обернулись рожами,  лица — лицами, звери закопались, а людей… раз-два-три,  посмотри-оботрись. На самом деле, о чем этот роман Михаила Квадратова — с  ходу не определишь. Вероятно, по схожим ощущениям всякого водораздела —  он о всеобщем водоразделе, который не за горой, не за Кукуем, не из  подвала в Яузу утек. И вышел в нас не тем, чем предки грезили, бредили,  жили и умирали. Чем-то иным. Почитаем, авось поймем.
Мы с автором ровесники, посему когда он застревал делом и воображением в  складе-подвальчике Немецкой слободы, читатель за жидкой пачкой долларов  топал по ул. Лукьянова, как раз между двумя Басманными. В некий НИИ,  где в катакомбах не только элементали обитали, но и тогдашний средний  класс чипсы фасовал денно и нощно — чин-чинарем. Выживание. Каким  невообразимым способом в середине-конце девяностых читатель и писатель  не напоролись на пулю-дуру и штык-молодец — вопрос десятый. Об этом  вскользь поведают выщерблины на каменных пресс-папье и осушенные  промокашками капли непонятного цвета всей новейшей истории. История  всегда о многом умалчивает. Пока пытливый ум писателя не начнет  отколупывать то тут, то там — слой за слоем, факт за былью, событие за  топонимом… Открыв первую страницу романа, вы уже попались, теперь до  последней, пусть едва фокусируя строчки в предутреннем свете — придется,  как в песне — добрести-доползти-доехать. Не потому, что трэш, ад,  бурлеск или бесстыдно натурные сцены заставят обкусанным ногтем отгибать  страницу за страницей. Здесь не Фёдор Михайлович, не Михаил Евграфович,  никакой не скрипт к порно-сериалу и совсем не фэнтези с гоблинами. Хотя  нечисть присутствует. Она, как история — незримо, мистически прошивает  страницы недавней повседневности, сны от которой до сих пор со  специфическим потом и запахом.
Вслед за неторопливым рассказчиком попадаем то в ранне-Петровское  потешное времечко, то в Европу пост-Парацельса, то в домосковскую эпоху  племен и порядков, то во времена сотворения мира и язычеств, то в  некогда номерные заводы Сарапула и Урала. И вот так, от Бабочки и Древа  Мира до тайн Кунсткамеры и позавчерашних будней — рискуем застрять во  времени и себе. Ненадолго, зато с пользой, с чувством, с расстановкой.  Ибо и роман не за вечер уложился на бумажные листки А4 или заполнил  вордовские страницы дисплея — десять лет, не шутка.
Намеренно не стану пересказывать сюжет. Точнее, их там не один. Да и  привлекательность романистики в духе опусов Булгакова, Доктороу, Павича и  иже с ними никто оспаривать не возьмется. Не стану еще и потому, что  те, кому книга попадет в руки, сами свое удовольствие (может, и не одно)  получат сполна. Дотошные экскурсы в историю интереснейшего уголка  Москвы, обильные ссылки и параллели, позволяющие в авторе угадать талант  создателя добротного фикшен — чертовски подкупают. Метафоры в строчку, а  не в столбик удаются писателю Квадратову так же, как прежде в  стихотворном творчестве. Пусть это его дебютная крупная вещь в прозе.
Предполагая, что вам ее захочется отложить, не дочитав, хитрый  сочинитель сделал все, чтобы этого не случилось. Многослойным движением  тем и историй, почти энциклопедическими или намеренно наукообразными  ссылками, занятной манерой повествования, практически полным отсутствием  спецэффектов. Вроде эротики или погонь со стрельбой. Это не бульварный  фейк, не сюси-пуси, не детектив. Скорее, игра воображения на стыке  фактов, домысла, фантазий и идей. В упаковке истории клерка обычной  конторы «рога и копыта» образца новейшего времени. Наконец, попытка  осмыслить многомерность бытия в период распада и движения цивилизации —  через все, что укладывается в голове главного героя. Личным опытом,  жизненными наблюдениями, тонкими связями с нематериальным или грубыми — с  обыденным. Своеобразная характеристика недавнего прошлого с сегодняшней  колокольни. Местами ироничная, саркастическая, по-доброму теплая и  вовлеченная…
Подспудно даже захотелось в недалеком будущем увидеть «Гномью яму» на  басурманских языках — сознаюсь, злорадное желание: не все же нам  «Кротовые Норы» или «Осиные Фабрики» в переводах почитывать… Тем более,  что познавательно книга очень полезна. И задумываться над тем, куда  ведут читателя гномы и другие обитатели столицы, страны, мира — никакой  язык не помеха.
Потом начнут разгадывать роман — это, наверное, кому-то денег принесет  или славы. У читателя-участника той московской жизни, даже ее гномьего  варианта — козырь в рукаве, у автора вообще джокер. Он, хоть и  удмуртский родом, Москва его детище, на ладонях лежит — перелистывай. В  первой участи наметишь место и действие, во второй — сопереживание, в  третьей — условности, но есть и четвертая — собственно, язык. Квадратов  пишет медленно, если вдуматься в приводимые столбиком, но совсем не  поэтические ссылки — вероятно, о важном. В энтомологическом ряду от  Линнея сыщете массу знакомых психотипов и характеров, в короткой справке  из ПСС Ленина — разные варианты предыдущей и будущей жизней. Скрытые  метафоры практически в каждом столбце факультативных как будто сведений —  про моль, пресс-папье (а что это? спросят нынешние дети), бабочек и  запахи. О, эти запахи!.. Провокации, которых на страницах романа — в  избытке. Ямы такие, гномьи — попадаешь, как в страну или время. Или  город, или жизнь. Кому-то захочется, чтобы современный роман был  неглубок, скоротечен, изящен, насыщен и обтекаем. У этого автора он  таким быть отказывается. Вчитываешься в случайный эпизод: конечно, не  «бешеные псы», а реальные из «бывших», но с положением-званием — вершат  «кровлю» любой спокойной и беспокойной жизни. Вдумаешься, а на что,  собственно говоря, десяток-другой лет человеческой бабочки-души улетают?  Почему в угро-финском эпосе так уютно, а в иных — муторно, беспокойно?  Добрая половина этой книги — о том же. О непрочитанности,  непривязанности, неприкаянности. Так живем. О том и пишем. В последней  части романа автор глубоко и тонко рассуждает о поэзии, о прозе — и в  жизни, и в книге.
Очень интересные раздумья, по-Апдайковски струящийся поток сознания…
Когда тебе за полтинник — есть что сказать. Убедительно, негромко и  вслух. Почитайте «Гномью яму», обязательно включится внутреннее чутье — к  проискам гномиев, внешних и внутренних, к запахам истории, к ощущению  судьбы. К небезысходности нас всех — где бы, как и что с нами не  случалось. Именно об этом, по-моему, пытается сказать автор романа. По  большому счету, ему это удалось.

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера