АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Вероника Шелленберг

Белая гора. К подножью Белухи

 


Матушка Гора,
матушка Река,
матушка Тропа,
помогите нам пройти без потерь!

 


Гнедой

Небольшое селение Тюнгур — крайняя точка заброски на туристические  маршруты к подножью Белухи. В Тюнгуре, под крупными алтайскими  звёздами, наша группа впервые собралась у костра: сёстры Мария и Ольга,  супружеская пара Анатолий и Наталья, их общая подруга Маша, приехавшая  сама по себе Людмила — все из Москвы. И я, из Омска. Наш инструктор —  молодая девушка Арина — пустила круговой чашей кружку горячего чая,  чтобы мы, назвав себя, высказали, чего ожидаем от похода. Как всё будет  на самом деле, никто, конечно, не предполагал...

Хорошо, что, зная цель пути, никогда не предугадаешь, какой будет  тропа. Тропа непредсказуема. Тропа цепко держит внимание, как ты —  своего коня за узду. Карабкается вверх, ухает вниз, пропадает в грязи и  мягко вьётся по склону холма. Тропа, при всей своей зримости, до каждого  сизого камешка, мокрого корня, до комьев земли, вылетающих из-под  копыт — состояние метафизическое. Тропа — острое ощущение настоящего. Не  ради ли этого чувства солнечным утром 25 июля мы дружно ударили в  шаманский бубен Тюнгура копытами наших коней?

Символично: в самом начале пути мы перешли Катунь. На лодке, вброд  или по мосту, как здесь, в Тюнгуре,— пересечение реки всегда  мистическое действо.

Катунь в тот день казалась особенно яркой, сине-зелёной, сверху —  почти прозрачной. Каменистые отмели берегов — белыми в солнечном свете,  дальние горы — лиловыми, небо — огромным, блёклым от яростного близкого  солнца. Но всё это виделось мне боковым зрением сквозь мелькающие  натянутые тросы подвесного моста. Крупно — прямо перед собой — я видела  только острые насторожённые уши своего коня, взлохмаченную вороную  гриву, равномерно цокающие копыта, а под ними — весь в заплатках, старый  шатучий деревянный мост, в котором нет-нет да и моргнёт голубой глазок  просвета на воду. И в момент перехода, как молнией, пронзило меня  ощущение радости жизни. Я наконец-то поверила: вот оно — свершилось, я  иду к Белухе! Это не миф, это происходит сейчас. Я помолилась искренне,  как в городе не делаю никогда — как-то не получается, гложет червячок  сомнения, соглядатай не спит. А здесь, на Алтае, иное... И после «аминь»  я выдохнула:

— Матушка Гора, матушка Река, матушка Тропа, помогите нам пройти без потерь!

Тропа первого дня — в основном гладкая грунтовая дорога — просто  подарок для человека, год не сидевшего в седле. После моста через Катунь  тропа повернула налево, миновала последнее селение на нашем пути —  Кучерлу, пересекла бревенчатым мостком одноимённую реку и стала забирать  в гору, к перевалу Кузуяк. Дорога на перевал пробита сквозь густой лес.  То, что ты добрался до верхней точки, можно понять только по  установленной там табличке с указанием высоты — 1513 м — и дереву,  увешанному ленточками. Таков первый день: заснеженных вершин ещё не  видно, ты привыкаешь к своему коню, прислушиваешься к непривычным  болевым ощущениям от верховой езды. Не знаю, у кого как, у меня сначала  ныли колени, а в остальном — всё замечательно! Жара ли, дождь, грязь,  холод — всё в радость, всё преодолимо. Мобилизация сил физических и  моральных в походе просто колоссальная!

Мой конь, мой гнедой, мой Герат тоже, хитрец, привыкал ко мне.  Почуял, видно, что наездница я неопытная, и давай при каждой заминке  останавливаться и щипать траву. Аркадий, наш конюх, пока широкая тропа  позволяла, скакал параллельно колонне, то обгоняя, то отставая.  Присматривался, кто из нас как обращается с конём.

— Ты его подгоняй, подгоняй! С ним жёстко надо, а то он у тебя совсем уснёт! — сказал мне.

Не сразу, но я нашла с Гератом общий язык жестов, где самым  действенным ускорителем темпа стало прокручивание чембура в поле зрения  коня. Бить по крупу рука не поднималась, разве что в исключительных  случаях — на крутых подъёмах или переправах вброд. Зато я методично  хлестала свои арчемаки и драйбег, притороченный к задней луке седла,  надеясь, что звук удара Герата взбодрит, и, конечно, разговаривала со  своим конём. К концу похода я привязалась к нему, как к родному...




* * *


Я всё оставила за кордоном, Герат!
Уходит в горы маленький наш отряд.
Туда, где снега, туда, где истоки рек
и ветер на перевале Каратюрек.
По узкой тропе, по рытвинам, по камням
навьюченным нелегко проходить коням.
Поджарило солнце, будешь туману рад.
Ещё немного, и вот перевал, Герат!
Туман наступает, теряется в нём тропа,
и сразу же дождь, и белых градин крупа
сечёт, застревая в гриве твоей вороной.
Герат! Мне здесь никак не пройти одной.
Я всё оставила за кордоном...


Аккем и Тухман

Первый переход закончился у реки Аккем, и здесь нас ждал сюрприз.  По плану мы должны были перейти реку по мосту и встать лагерем на правом  берегу. Однако из-за недавних сильных дождей Аккем разлился и даже  изменил русло. Бурная вода промыла второй рукав. Мост заканчивался на  острове!

Арина с Аркадием долго совещались: что делать? Вода в Аккеме  мутная, белая — дна не видно. Ледяная: кружку помыть — руку сводит.  А что будет, если упасть в воду с седла? Течение мощное: человечка  понесёт, заглотнёт — не поперхнётся. В прошлом году на коне переходила я  вброд несколько раз Шавлу, так Шавла при такой же глубине ленивее  будет.

Аккем мог с самого начала изменить наш маршрут. Пришлось бы нам  возвращаться через Кузуяк, делать лишний крюк и идти по намеченному пути  с другого конца, поднимаясь вдоль Кучерлы к Кучерлинскому озеру.

Арина с Аркадием решили подождать до утра, а пока:

— Ставьте палатки, собирайте дрова.

Вечером, сидя у воды, я просила реку сжалиться, утихомириться, «упасть»...

Маша с Натальей тоже вышли на берег. И тут, как предзнаменование  завтрашнего дня, мы увидели переход Аккема вброд. Пока увидели с берега.  Подъехала группа: два конюха и за ними вереницей — навьюченные кони.  Обычное дело здесь: часть вещей, снаряжение и продукты забрасываются до  Аккемского озера конями, пока туристы идут кратчайшим путём вдоль реки  относительно налегке. Два дня — и ты у подножия Белухи. А наш путь к  Белухе четырёхдневный, если мы перейдём Аккем, должен быть иным — по  верхам, через перевал Сарыбель.

Темнело. Холодало. Шум реки, казалось, усилился. Аркадий подъехал к  конюхам, решившимся на переправу, подстраховать. Мы как заворожённые  смотрели: вот кавалькада перешла мост, остановилась на языке каменистого  мыса. Кони переминаются с ноги на ногу, склоняют головы, как будто  нюхают воду. Конюхи что-то кричат друг другу, но грохот речной дробит  слова. Под бело-меловой бурлящей водой дна не видно, кони должны ступать  на ощупь. И они пошли вслед за первым верховым. Колонна смешалась.  Кони, подгоняемые криками, подстёгиваемые чембурами, медленно, с явным  усилием, начали переправу. Покачиваясь, забирали против течения  наискосок к противоположному берегу. Встречая сопротивление, вода  пенилась вокруг мускулистых ног. Гнедой Аркадия, идущий крайним по  течению, вдруг провалился в воду по грудь и едва не поплыл. Тут же без  всякого понукания начал быстрее перебирать ногами, как на крутом  подъёме. Выбрался. Кто-то из конюхов, может, и сам Аркадий, захохотал.  Минута — и кони начали один за другим выскакивать на гладкую зелёную  лужайку противоположного берега. Именно там мы должны были встать на  ночь, если бы река не изменила русла.

После мы сидели с Машей на берегу и под впечатлением увиденного  обсуждали, что лучше — делать многокилометровый крюк или идти вброд.  К единому мнению так и не пришли, да и не имело оно значения, мнение  наше,— всё решит завтрашний уровень воды. А тем временем кони,  освобождённые от сёдел, с удовольствием катались по мокрой траве.

Удивительное зрелище: понурое навьюченное животное, освободившись  от груза, преображается. Поднимает голову, приобретает свой прекрасный  природный вид. Неужели это наши лошадки — точёные, мускулистые — стоят у  реки, потряхивая гривами? Обступили маленькую заводь на берегу. Пьют.  Долго-долго пьют. Мокрые бока, потемневшие от пота и пыли, мерно  вздымаются. У белых, а теперь пепельно-серых коней на боках — чёткие  квадратные отпечатки от попон, полосы от подпруг, а светлыми остались  только морды. Гнедые кони стали почти чёрными, «на одно лицо».

Я узнала Герата по белой звёздочке на лбу.

 

За ночь вода в Аккеме упала всего на несколько сантиметров, и  этого оказалось достаточно, чтобы рискнуть. Снова — солнечное утро.  Аккем, казавшийся в вечерних сумерках серебристо-свинцовым, теперь в  сиянии солнца полностью оправдывал своё название: «белая вода». Кипел  Аккем белый-белый. Но этот белый не напрашивался в синонимы к чистому  листу, а казался итогом цветовой полноты, насыщенности. Аккем клокотал,  бурлил, пенился. Не было у Аккема гладкой поверхности, чётких границ.  Всё смазывал поднимающийся густой шум воды. Шум настолько живой,  струящийся, плотный, что этой воды казался продолжением и частью. И в  эту воду вошли наши кони и, как вчерашние, не выдержали строя под  напором струи. Только теперь я видела поток сверху: вот он, бьётся под  самой грудью моего гнедого, я чувствую, как Герата начинает сносить  течением, понукаю, погоняю...

Аркадий что-то кричит — мне или коню — не разобрать. Соображать  надо быстро, не стоять на месте и крепко держаться в седле. Да!  Главное — удержаться в седле. Конь слушается не столько меня, сколько  своего собственного чутья, шагая к берегу. В какой-то момент я просто  доверилась Герату, и когда он в два прыжка выскакивал на берег, крепко  прижалась к нему. Я ощутила всё сразу: резкий запах воды и конского  пота, солнечное тепло на спине, рывки коня подо мной, жёсткую луку  седла, мокрые кроссовки...

И закрыла глаза...

Тропа второго дня вела сначала через лес вдоль ручья Ороктой между  Ороктойским и Бородинским хребтами. Наконец-то никакой утоптанной  грунтовки, настоящая горная тропа — по камням, по рытвинам, по корням.  И вот где-то в середине пути настал долгожданный момент: поднимаясь, мы  увидели вдалеке заострённую белую кромку Катунского хребта. Белуха! Я не  ожидала увидеть её так скоро... Усталость от жары, от череды спусков,  подъёмов как рукой сняло. Не я одна — духом воспрянули все. Так мы и шли  до Тухмана — оглядываясь через правое плечо на неё, Белуху. Белые  вершины выглядели издалека как ангел, начинающий поднимать крылья.

Тухман — тоненький ручеёк, единственный источник воды в этом  месте,— был прекрасно знаком нашим коням. Как только их, рассёдланных,  стреножили, они устремились на водопой. Какое это всё-таки царапающее  душу зрелище — бегущий стреноженный конь! Он, подскакивая, изо всех сил  мотает головой, как будто в ухо залетела пчела. Высоко приподымает  передние спутанные ноги и рывком отбрасывает от себя как можно дальше.  Замирает в неудобной позе, опустив голову, подтягивает задние ноги и всё  начинает сначала. Комичное и жалкое действо, как будто человека на  костылях заставили танцевать. Как бы то ни было, добежали наши лошадки  до ручейка.

Интересно, что всякий раз мы останавливались у разной воды: возле бурной реки, тихого громадного озера, робкого ручья.

Высота стоянки на Тухмане — две тысячи двести метров. Ландшафт  изменился: безлесные волнистые горы, кое-где украшенные останцами, будто  остатками рухнувших крепостей. Вдалеке — ломаная линия Катунского  хребта.

Поставив палатку, я легла на каремат и смотрела на Белуху долго,  неотрывно. Цвет неба менялся, «теплея», до охристо-серого, а снежные  горы, наоборот, «холодели», голубея. Получался интересный оптический  обман, как будто горы дальше неба, значительно дальше. Так я и уснула.

И приснился мне сон, будто я спускаюсь в тёмную глубокую расщелину  и вижу там духов Алтая. Всеми забытых духов! Они появились передо мной в  виде огромных бараньих черепов с длинными витыми рогами. Только черепа  от времени пожелтели, покрылись коростами мха и ржавого лишайника.  А витые заострённые рога — и вовсе ракушками, словно долго лежали на  морском дне. Мне нисколько не страшно, я пытаюсь разглядеть их лучше, но  в расщелине темно. Пыльно, тесно, тоскливо. Оглядываю себя — а нет у  меня ни рук, ни ног. Как это часто бывает во сне — тут же вижу себя со  стороны. Я — такой же бараний череп, только рога у меня чистые,  блестящие — новые, не иначе! И этими рогами мне надо соскоблить наросты и  ракушки, облепившие древних духов. И только я переплелась рогами с  одним из черепов, как проснулась.

Солнце зашло. Сразу похолодало.

Вся наша команда сидела у костра, обсуждая: купим барашка или нет.  Да! Недалеко паслось стадо баранов, и блеяние не умолкало ни на  секунду. И кто бы мог подумать, что бараны блеют на все лады, выстраивая  голосом целые музыкальные фразы?

— Неужели они и ночью не замолчат? — был первый мой вопрос к пастуху.

— Барана брать будете? — поинтересовался тот.

— Я — нет. Вот Анатолий...

Конечно, барана взяли. Главный любитель шашлыка Анатолий такой  возможности упустить не мог. И правильно: где ещё попробуешь  экологически чистого свежего мяса? Мы с девочками, чтоб на убиение  животного со всеми вытекающими последствиями не смотреть, ушли за  дровами, за лиственницей — она идеальна для жарения мяса на открытом  огне. Огонь...

Из всех костровых посиделок в этом походе ночное бдение на Тухмане  было, пожалуй, самым мистическим: умопомрачительно пахло жареной  бараниной, полынью, дымом. Белуха угадывалась в темноте, проступали  звёзды...

От светских разговоров мы наконец-то перешли на страшные сказки:

— «...Маруся, ты ходила за мной?» — «Да...» — «А видела, что я в  церкви делал?» — «Мёртвого жрал!» И плеснула ему в лицо святою водой, и  мертвец рассыпался в прах...

— И как я теперь спать буду? Я в палатке одна!

Правее Белухи вставала луна. Аркадий тоже включился в разговор:

— Когда луна будет полной, увидите: на ней великан, он держит дерево в руке.

— Почему? Расскажите, расскажите!

Привожу легенду так, как помню:

Давным-давно жил на Алтае один великан, и звали его Дьельбеген.  У?держу в веселье не знал, а как разойдётся — начинает всё вокруг себя  крушить и ломать. Никому от него покоя не было. Взмолились местные  жители Солнцу: «Забери от нас этого горе-великана!» Отвечало Солнце:  «Помогло бы я вашей беде, да если приближусь к Земле — выгорит весь ваш  край». Тогда обратились жители к Луне: «Помоги нам!» А надо сказать, что  Луна в те времена была без единого пятнышка, ослепительно белая, как  снег на Белухе. «Хорошо,— говорит Луна.— Как стану я полной, опущусь к  самой Земле и заберу вашего обидчика. Только наступит в тот момент холод  лютый. Пусть все жители спрячутся в аилы и не выходят до рассвета».

Наступило полнолуние, и Луна опустилась, как обещала. Все жители  попрятались, но сквозь тонкие стены аилов слышали, как злобно кричал  Дьельбеген, когда Луна тащила его на небо. А великан, отрываясь от  Земли, ухватился за огромное дерево. Луна тянет великана, а тот за  дерево держится что есть силы. Полночи сопротивлялся, и неизвестно,  смогла бы Луна обратно на небо взлететь, если бы дерево не вырвалось с  корнем. И притянула Луна Дьельбегеня. И вмёрз он, как был — с деревом в  руке,— в белоснежную поверхность, и замер навечно.

До сих пор его силуэт темнеет на лунном диске, а Луна больше не  приближается к Земле. Да и людей таких, что могли бы силой помериться с  ночным светилом, больше не встретишь в этих краях.


Кюльдуайры

Утром я встала первой: «Жизнь прекрасна!» В тишине и одиночестве  разожгла костёр: «В пепле ночных песен теплится головешка. Дуну — солнце  взойдёт!» И оно взошло, там, за горами...

Белуха встречала солнце: сначала зарозовела левая грань самой  высокой, Восточной, вершины. С той, другой, стороны склоны должны быть  ослепительно розовыми! Постепенно высвечивается Аккемская стена, а с  правой стороны резче синеют тени. Солнечный свет осторожно двигается по  горе, ощупывая горный хребет, складку за складкой, подобно руке слепого,  чтобы представить рельеф.

В начале одиннадцатого все были на конях.

Третий день перехода дался мне особенно тяжело. Тропа проходила в  основном по открытым пространствам. Солнце жарило. Если б я  предусмотрительно не надела тонкую белую рубашку с длинными рукавами,  которая «в огне не горит и в воде не тонет», меня бы спалило.

Мы долго двигались на юго-восток, то спускаясь, то поднимаясь.  Ледяная Белуха, подёрнутая знойным маревом, казалась недостижимой. Когда  в середине пути повернули на юго-запад, Белуху периодически стали  закрывать ближайшие к нам безлесные гребни. Зато слева открылась долина с  рекой Балтырган. Вскоре мы обогнали две пешие группы. Туристы,  отягощённые рюкзаками, уступали дорогу, вежливо здоровались, но сквозило  во взглядах: «Вам-то хорошо, вы-то на лошадях!»

Сложно объяснить человеку, не бывавшему в конном походе, что это отнюдь не лёгкая прогулка.

На гребнях виднелись останцы. Выглядели они как корявые тролли, а  одна конфигурация рассыпающихся скал отчётливо напоминала людей, сидящих  вокруг костра. Это Три охотника. Значит, озеро Кюльдуайры недалеко.

Озеро окружено мёртвыми серыми стволами — несколько лет назад по склону прошёлся огонь.




* * *


Здесь когда-то пожар бушевал,
а теперь сухостой
засеребрил висок зелёной горы.
И особенно ясно, как седина,
в сумерках светится память о прошлом...

 

Вечером, в сумерках, так и есть, но подходили мы ясным полднем.  Молодая поросль, яркая, густая, окружала сияющее озеро. Так захотелось  пить, так захотелось прыгнуть в воду — не раздеваясь, прямо с седла!

Лагерь разбили чуть дальше, там, где узаконенное место для  стоянки. Поставив палатки, сразу же пошли на берег. Может быть, из-за  жары — вода показалась мне отчаянно ледяной. Конечно, я окунулась  несколько раз, а потом замерла в воде по колено, пока Людмила щёлкала  фотоаппаратом, но это было всё равно что стоять в снегу... Нет, в снегу  теплее! Из всех из нас только Люда поплавала по-настоящему. Смелая!

Я уже говорила, что в туристической группе, за одним исключением,  собрались женщины. Когда я смотрела, как ловко держатся в седле Ольга,  Мария и Людмила, как играючи берёт препятствия Наталья, как Маша,  пересиливая себя, не отстаёт от других, а про Арину я вообще молчу,—  меня охватывала гордость. Вот они — настоящие русские женщины, которые  «коня на скаку остановят, в горящую избу войдут»!

В тот вечер, сделав вылазку за дровами, я читала стихи у костра — легко, напевно. Я исполняла свой ритуал соединения с Алтаем.




* * *


Найди золотистый стебель,
прозрачный, как мёд.
Горный мёд.
В нём вереск поёт
и пчела начинает сердитый полёт.
Найди золотистый пружинистый стебель,
в нём ветер ещё не угас, не увял
на границе равнины...
У подножья базальтовой бабы,
врастающей в землю, обратно,
к началу начал.
Туда,
где первый огонь,
первый бой барабанный
у подножия каменной бабы
с круглым,
как мир,
животом.
Золотистый стебель срежь на закате,
обнажая охотничий нож,
самодельный, подаренный другом
(на медведя, не меньше!),
так, чтобы солнце
скользнуло по лезвию,
так, чтобы солнце
полоснуло само...
Но ни листья,
ни корни, обвисшие в норы,—
ничего не бери!
Только стебель,
несущий на свет дождевые потоки обратно.
Стебель,
прозрачный, как солнца слеза,
разломи на ладони.
На вкус он горчит.
И — волнующе,
смутно ещё
пахнет небом свободы,
нетронутым снегом свободы,
чёрным хлебом дороги.
И надо же, а...
Всё ещё начинается...

 

После Тухмана душа просила Белухи, а её не видно с Кюльдуайры...  Вот написала эту фразу и поняла: здесь всё для меня естественно  именовать на алтайском языке, и только Белуху — на русском. Алтайцы же  называют свою главную священную гору Уч-Сюмер, что значит «трёхглавая».  Есть и другие названия, данные древними тюрками: Кадын-Бажы («вершина  Катуни»), Ак-Суру («величавая»), Музду-Туу («ледяная гора»). Все они  дополняют друг друга. Легенд, связанных с возникновением Белухи и  Катуни, берущей начало с её южного склона, тоже немало. Вот одна из них.

В стародавние времена, а может быть, и не так давно, жил сильный,  смелый, но жестокий воин Ак. В одном из племён приглянулась ему  прекрасная дева Кадын. Не смог он завоевать сердце красавицы и решил  похитить её. Однажды ночью он выкрал девушку и поскакал с ней на высокую  гору. Кадын вырывалась, но напрасно — железной была хватка воина Ака.  Кадын молила отпустить её, но жёстче железа была душа воина Ака. Кадын  пыталась усовестить его, но громче железа бряцал смех воина Ака.

Поднялся воин с добычей на вершину, и тут взмолилась Кадын богам:  «О боги ветра, воды, земли и огня! Избавьте меня от ненавистного!» Эта  гора была самой высокой, и боги услышали мольбу. И явились все четверо в  могучем и страшном своём естестве, нестерпимом для смертных. Ветер —  скрученный в жгут ураган, Вода — бесконечный водопад, Земля — каменный  поток, Огонь — пляска пламени. И прогремели боги: «Прими стихию одного  из нас — и будешь свободна вечно». Кадын прыгнула в воду и обратилась  рекою. И побежала по склону.

Воин Ак, увидев четырёх богов, застыл от ужаса на месте и  обратился в снег. А из левой его руки, которой он прижимал к себе  украденную Кадын, побежал белый Аккем. Так и текут они с разных сторон  Белухи — Катунь и Аккем. А когда встречаются, Катунь растворяет Аккем в  себе. Она прощает его.


Приближение

Тропа на перевал Сарыбель оказалась именно такой, какой мне  хотелось давно. Я даже видела это раньше, во сне: сумерки, серпантин  крутого каменистого подъёма, угрюмые сосны, корни, змеящиеся поперёк  тропы. Трудно оторвать взгляд от причудливых, отполированных дождями,  будто бы живых корней, между которыми аккуратно вышагивает конь. Трудно  поднять глаза на предгрозовое небо. Холодно, но ещё не до дрожи. От  разгорячённого коня исходит пар. Тишина ватная, как бывает в тумане.  Слышно только клацанье подков о камни и прерывистое дыхание коней.

Перевал далеко, тропе не предвидится конца. Один взгляд вверх — и  мне становится страшно, но в душе поднимается весёлая ярость: не так-то  просто вышибить меня из седла!

Всё так и произошло в реальности.

Шаг за шагом, скачок за скачком мы поднимаемся на перевал  Сарыбель. Начинается дождь. Моя тонкая белая рубашка сразу же промокает,  прилипает к спине. Остановиться, надеть ОЗК пока нельзя, подъём крут.  Не только останавливаться — медлить опасно: потеряешь равновесие. А конь  всё равно иногда встаёт как вкопанный, раздумывая: как обойти очередное  препятствие — справа или слева?

Тропа, встречая одинокое дерево или особо выдающийся камень,  раздваивается. Я доверяю коню — ему виднее, куда ступать. Чувствую, как  он напрягается, движется подо мной. Всем телом помогаю удерживать  равновесие: откидываюсь назад, наклоняюсь вперёд, балансирую, как на  борту лодки, скачущей по волнам. Это движение, это постоянное напряжение  так захватывает, что я забываю обо всём на свете, не думаю даже о том,  далеко ли до перевала. Важны только несколько метров пути передо мной:  конкретный камень, корень, торчащая коряга. И вот тогда наступает момент  абсолютной ясности. Все чувства обострены. Мышцы готовы к любому  повороту событий: конь внезапно рванёт вверх — я прижмусь к передней  луке седла, если оступится — сожму ещё сильнее колени и удержусь. Сделаю  это интуитивно, потому что я, конь и тропа — единое целое. И всё  хорошо, всё просто замечательно, главное — не натягивать повод без нужды  и следить, чтобы ноги не выскочили из стремян.

Крутой подъём оборвался резко. Мы вышли на сравнительно пологое  открытое место, но ещё не на перевал. Небо двигалось: со всех сторон то  появлялись, то исчезали в клочковатом тумане горы. Туман шевелился,  перетекал из ложбины в ложбину, и странно — благодаря этому пространство  казалось обширней, чем в ясный полдень. Где-то далеко внизу крошечным  блёклым мазком на тёмно-лиловой зелени виднелся водопад Текелю. Над ним  длинным белым волоском — другой водопад. Мы остановились надеть ОЗК.

Резиновый плащ поверх мокрой рубашки тепла не прибавляет, но  защищает от ветра. Ещё полчаса ходу — и перевал Сарыбель. Туман  сгустился за нами окончательно, а вот долина, куда мы должны были  спускаться, была видна целиком. Жёлтая, с чёрной змеёй дороги — и ни  единого деревца. Горы с той стороны долины размывались дождём. Дождь  приближался. Спешившись, мы повели коней в поводу?.

И кони, и люди скользили по жирной грязи. В противовес подъёму —  ни камня, ни корня, чтоб зацепиться. Тяжёлый плащ путается в ногах,  мешает идти. Герат то норовит обогнать меня, то отстаёт... Кажется, на  мне уже не осталось ничего сухого. В тот момент я пожалела, что не  надела с утра резиновые сапоги. Лежат они там, в арчемаке, красные мои  сапожки, и достать их нет никакой возможности! Зато ходьба согревала!  Ноги местами буквально катилась под гору, держась за коня, разъезжались в  грязи. У него четыре ноги, он устойчивей. Наконец склон стал более  пологим, и мы снова поехали верхом. Хорошо после такого спуска ощутить,  что тебя кто-то несёт!

Стихия быстра на перемены. За туманом — дождь, за дождём — град.  Вижу как сейчас: белая крупа застревает в вороной гриве Герата. Вдруг —  молния! Одна, другая. Далёкий раскат грома. Кони останавливаются,  поворачиваются к мокрому ветру задом. Колонна рассыпается, но ненадолго.  Резкий окрик Аркадия — и кони снова идут. Дождь мельчает. Туман  расступается, и прямо перед нами возникают горы, покрытые ледниками. Но  это ещё не Белуха.

На спуске в долину Ярлу снова спешились. Сырость, туман, чавкающая  земля под ногами — всё воспринималось как должное, спокойно, без  унылого нытья «ну когда это кончится!». Дикая, неуютная красота Ярлу  подействовала на меня опьяняюще, как звуки бубна действуют на шамана,  готового погрузиться в транс. Ручей с первого взгляда был похож на  расплавленный свинец. Густой, он медленно тёк, застывая на ходу  складками и наплывами. Туман, как пар, поднимался от серого месива,  скрывая другой берег. Подойдя поближе, я поняла: это сплошная жидкая  глина, кое-где прорезанная струйками мутной воды. Так вот почему Аккем  такой глинистый — постарался приток Ярлу!

И как мы будем это переходить?

Арина и Людмила, ведя коней в поводу?, пошли первыми и сразу же  завязли почти по колено. Чуть не оставив сапоги в движущейся жиже и с  трудом развернув коней, вернулись на берег. Ясно, что переходить надо  только верхóм. Коням ступать в текучую глину не хотелось. Я еле  заставила Герата сделать первый шаг. Отслеживая, куда наступает впереди  идущий гнедой конь, увидела, как он провалился почти по брюхо, выскочил  на каменистую отмель, и чёрный конский хвост стал до середины серым, как  будто его обмакнули в цемент.

Когда мы вышли на тропу противоположного берега, туман плотно  обложил нас со всех сторон, а кончился внезапно, у переправы. Наверное,  это было неожиданное зрелище для нескольких туристов, стоявших на  противоположном берегу: из сплошной молочной стены один за другим  выезжают всадники.

У Аккема остановились. Можно было, заплатив, переправиться на тот  берег в лодке. Три наших девушки воспользовались этим предложением:  почему бы и нет? Остальные, и я в том числе, пошли вброд. О! Вода! Она  смыла глину и грязь с моего коня и заодно с моих многострадальных  кроссовок. Ноги уже промёрзли окончательно, так что прополоскать их в  ледяной воде было даже приятно. Что бы там ни говорили инструкторы, я,  переходя реку на коне, обожаю смотреть на воду. Да, от неё, текучей,  слегка кружится голова, но это сравнимо с полётом...

Место для лагеря мне (да и не только мне, судя по недовольным  возгласам) сперва не понравилось. Неровный склон, вытоптанный туристами.  Тут и там — палатки, натянутые верёвки. Кострище, заваленное  консервными банками, какие-то железяки вокруг. Плюс к тому — холод,  туман, гор не видно... Спешившись еле-еле, я не стала привязывать коня.  Обняла его за шею, погладила. Стянула мокрые перчатки, приложила  закоченевшие руки к горячей конской шее — погреться. Но странно: от  прикосновения к живому теплу почувствовала, что промёрзла окончательно.  Аж зубы начали клацать. Не помню, когда я так замерзала...

Мысль о том, что в этой сырости надо ещё палатку ставить, энтузиазма не прибавляла.

— Сходи за дровами, согреешься! — сказала Арина.

Ей, как инструктору, приходилось сложнее всех: ещё костёр надо развести и еду сварить.

Конечно, за дровами я пошла. Идти далеко, высоко, так как место  туристами обжитое и дрова, соответственно, в дефиците. Отстегнула лямку  от фотоаппарата (ей удобно дрова связывать) и пошла в горку.  Действительно согрелась. А вот когда спустилась обратно, еле донеся  мокрую добычу, меня накрыла вторая волна холода. Всё! Полцарства за  кружку горячего чая и сухую одежду!

И тут я вспомнила — о счастье! — в арчемаке лежат они, мои  красненькие резиновые сапоги. И эта мысль утешила, можно сказать —  спасла. Я просто включила внутренний автопилот и, не обращая внимания на  стучащие зубы да скрюченные от холода пальцы, поставила с Машей и  Ольгой нашу палатку. Мы и так делали это раз от раза всё быстрей и  аккуратней, а тут и вовсе изощрились: пока я и Ольга держали тент, Маша  под ним расправляла каркас, натягивала спальное нутро. Дождь...


Долина Семи озёр

На следующее утро я встала часов в пять. Туман был настолько  плотный, что противоположного берега Аккемского озера не было видно  совсем. Сплошная белёсая стена. Наконец-то, совершенно одна, я вышла на  берег в полной тишине... Справа небольшой каменистый мыс, вдаваясь в  белую воду, как будто повисал в пространстве. Единственное яркое пятно —  сиреневые цветы у самой воды.

Я долго смотрела в туман, пока мне не начало казаться, что там, за  туманом, ничего нет. Совсем ничего... Я стою на краю земли... Но вот  стали проступать зазубрины сосен. Ряд за рядом, слой за слоем — как  будто бы проявлялась фотография. В соседних палатках зашевелились, и  чувство одиночества исчезло, а жаль.

Странно, что за столько дней похода у меня практически не  оставалось времени просто посидеть, бездумно глядя в пространство... То  надо ставить палатку, то собирать, то упаковывать арчемаки, то вещи  сушить... Вот так стоишь утром у реки, чистишь зубы и стараешься  охватить обалдевшими глазами рассветную красоту.

В первую днёвку на Аккемском озере мы пошли в Долину Семи озёр.

— Озёра,— сказала Арина,— и в тумане разглядеть можно, а идти в такую погоду к леднику смысла нет.

И она, как всегда, оказалась права.

Путь к Семи озёрам прост, в окрестностях Аккемского озера вообще  сложно заблудиться. Мы пошли вдоль озера вверх, миновали устрашающий  плакат «Уверен в своих силах?» с данными МЧС о спасённых и погибших в  этом районе. Через пару сотен метров тропа раздвоилась. Та, что круто  повела наверх, и есть дорога на Семь озёр.

Восхитительный подъём! Кони здесь, конечно, не пройдут: рельеф  тропы — как на перевале Сарыбель, только склон гораздо круче. Удобнее  забираться быстро, скачками, а вот спускаться... Но пока мы только  поднимались. Приметный разлапистый кедр, на котором, судя по стёртой  коре, фотографируются туристы, отмечает конец крутого подъёма. Далее  тропа, забирая вправо, идёт в гору постепенно. А слева открывается вид  на Аккемское озеро. Непривычный: вместо водной глади — переплетающиеся  протоки, лысые мели и крошечные фигурки коней.

Долина Семи озёр — это не какое-то гладкое место среди гор, а  перетекающие друг в друга холмы, изрезанные ручьями и водопадами. После  долгих переходов под палящим солнцем — другой мир, где всё дышит  водой... Пока идёшь по тропе, журчание ручьёв, как в стереосистеме,  перемещается. То вверху, то внизу слышатся водопады, незримые в тумане.

Туман расползается, обшаривая каждую ложбинку. Туман — это белые  руки Аруны, ищущей свои рассыпанные бусы. Давно это произошло...

В одном бедном кочующем племени жили девушка по имени Аруна и  юноша по имени Кюнер. Они знали друг друга с детства: вместе пасли овец,  ловили рыбу, грелись у костра... Кюнер полюбил Аруну, ведь она была  особенной, внимательной. А её голос был подобен журчанью ручья. Её лицо и  руки — нежны, белы. Глаза — переменчивы, как воды горного озера: то  кристально-голубые, то маняще-зелёные.

Не мог Кюнер подарить своей возлюбленной ни золотых украшений, ни  богатых мехов. И тогда собрал он разноцветные камешки, отполировал их до  блеска и сделал каменные бусы.

Аруна приняла подарок и улыбнулась, когда Кюнер завязал на её шее  тяжёлую нитку. А Кюнер, волнуясь, произнёс: «Я хочу, чтобы ты стала моей  женой! Но у меня ничего нет... Только лук, стрелы и добрый конь.  Я отправляюсь на охоту очень далеко... Вернусь с богатой добычей и  женюсь на тебе!»

Аруна осталась ждать. Вечерами, сидя у костра, перебирала в  задумчивости каменные бусы. Юноша не знал, что за камешки он собрал для  своего подарка, а были там и полупрозрачный змеевик цвета ночной травы, и  дымчатый агат, и офиокальцит бело-зелёный, будто в зелень капнули  молока и не размешали. Проходили недели, а Кюнер не возвращался. Всё  тяжелей и тяжелей казались Аруне подаренные бусы.

И вот однажды в долину спустилось ещё одно кочевое племя. Молодой  вождь Айас был так очарован красотой Аруны, что захотел взять её в жёны.  Девушке надоело ждать своего далёкого Кюнера, но она всё равно не  согласилась. Её губы сказали «нет», но глаза переменчивого цвета озёрной  воды посмотрели так, что сердце охотника дрогнуло от тайной надежды.  Тёмной безлунной ночью выкрал он Аруну. Девушка не сопротивлялась.

Долго скакал молодой вождь, прижимая к колотящемуся сердцу  притихшую девушку. Вышла луна. Всадник остановился, чтобы взглянуть на  свою возлюбленную. Засияло под луной её белое нежное лицо. Айас не  удержался, стал целовать и обнимать Аруну и вдруг нащупал на девичьей  шее что-то холодное, твёрдое — это были каменные бусы. И только он  прикоснулся к ним, как нить лопнула, и разлетелись бусины в разные  стороны, раскатились по долине. Аруна в тот же миг горько вздохнула и  обратилась в туман, утекла сквозь пальцы Айаса, улетучилась...

Разноцветные бусины превратились в озёра. Ручьи — обрывки  лопнувшей нити — до сих пор соединяют их. И до сих пор опускается в  долину белым туманом Аруна — пытается собрать рассыпанные бусы, чтобы  снова надеть, чтобы снова стать человеком и дождаться Кюнера. Но даже за  сотни лет ей это не удалось...

Озёра долины такие разные... Первое меня сначала не особенно  восхитило. Маленькое, зеленоватое и какое-то сиротливое — ни деревца  рядом, ни водопада. Мы с Ариной пришли к нему вдвоём, далеко оторвавшись  от группы. Поджидая остальных, я села на камень у самого озерца.  И вдруг — я даже вздрогнула от неожиданности — сквозь слой прозрачной  воды увидела глубоко впечатанные в грунт чёткие следы босых ног! Туда и  обратно... Кто-то здесь, на уровне две тысячи пятьсот метров, заходил в  ледяное озеро! День, неделю или месяц назад — неизвестно, ведь живности в  озере нет — воду мутить, дно ворошить некому. Как зачарованная смотрела  я на эти следы. Блики на воде мешали разглядеть, где же человек  повернул обратно.

Второе озеро, хоть и вытекало прямо из ледника, по цвету  напоминало серо-коричневый агат. Мутное, оно не вызывало желания упасть  на колени и пить из него. Но ледник! Ещё на подходе к озеру туман стал  расступаться, редеть. Когда долго двигаешься в тумане, отвыкаешь от  мысли, что вокруг высокие горы. Их не видно, но они существуют! Сквозь  прореху туманной мягкости, однородности вдруг проступил ледник. По  цвету — такой же серый, но резкие трещинки на нём, морщинки, каменные  вкрапления выдавали иную природу: мощь, твердь. Это внезапное явление  горы всколыхнуло меня. В момент внутренним зрением проникла я сквозь  туман, представляя, какой может быть Белуха. Я горячо попросила у  матушки-Горы только одного — увидеть её на самом деле!

После видения ледника туман приподнялся, оставив под покровом  только вершины гор, окружающих долину. Озёра — третье, четвёртое,  пятое — были похожи друг на друга, как братья-погодки. Только где-то  средь водной глади островками топорщились пучки трав, где-то ручьи плели  замысловатые косы, где-то каменная осыпь не позволяла подойти к самой  воде.

До седьмого озера мы так и не дошли, но шестое было именно таким,  каким мне мечталось. Неправильной формы, прозрачное, сине-зелёное, оно  отражало язык ледника. Замшелый камень вдавался в воду крошечным  полуостровом, будто специально предназначенный для того, чтобы  долго-долго сидеть, глядя вдаль. С этого места между изгибами долины  открывался вид до противоположного берега Аккемского озера, оставленного  далеко внизу. И там, на серой осыпи, заскользил солнечный луч...

Мелькнуло солнце и исчезло на той стороне Аккема.

Всю обратную дорогу нас сопровождал дождь. Спускаться всегда  сложнее, чем подниматься. Тропа, вьющаяся от кедра вниз,— сплошной  слалом по грязи между камнями. Скользя по раскисшей тропе, мы радовались  предстоящей бане, которую заказали на метеостанции. Как вовремя!

Пока собирали вещи для бани, небо прояснилось. И стало так тихо...  И засверкала гладь озёрная... А мы снова шли, теперь уже дружно месили  грязь по направлению к метеостанции, повернувшись к Белухе спиной.

Откровения не ищут наиболее романтического момента. Они не  предупреждают: рассаживайтесь поудобнее, достаньте тетради и  карандаши... Так и первое видение Белухи — всей целиком, от пиков до  подножья,— настигло нас... на пороге бани. Конечно, ни у кого не было  фотоаппарата. Кто ж его в баню берёт? А парилку к нашему приходу  приготовить не успели, и, пока растапливали, мы стояли в обнимку с  полотенцами и глядели на гору... Белуха — незамутнённая,  грозно-свинцовая в сумерках — нависала над блистающей поверхностью  озера.

Когда, распаренные, мы выскочили через полчаса, уже стемнело.


К подножью Белухи

Тропа к леднику идёт сначала по левому берегу озера вверх. Тропа  одна, ошибиться сложно. Но там, где озеро становится сетью проток, есть  топкие места, поэтому резиновые сапоги желательны. Идти к леднику надо в  ясную погоду (для нас выдалась именно такая — лучше не придумаешь).  Горное тепло обманчиво, и даже если на стоянке ты в одном купальнике  ловишь солнечные лучи, к леднику надо взять тёплые вещи.  И непромокаемые — тоже. Спрятаться от дождя у подножья Белухи негде.

На этом пути три деревянных моста. Первый, сравнительно недалеко  от лагеря, переброшен через речку, вытекающую из Долины Семи озёр.  Смешной разномастный мосток: круглые брёвна, струганные доски,  соединённые неуклюже, но крепко. Кажется, там были даже спинки  кроватей...

Мосты через горные реки обычно держатся на стальных тросах. Как бы  то ни было, проходить по мосту надо по одному и не останавливаться даже  ради шикарного кадра. А фототехнику лучше пристёгивать к чехлу, который  крепится на ремне через плечо. Сколько было случаев, когда фотоаппарат  выскальзывал из рук, падал в расщелину! И техника не самое ценное, что  пропадало безвозвратно, но кадры, отснятые кадры...

Пока не наступил лирический момент, небольшая ремарка. Если ты  собрался идти к леднику, а погода норовит испортиться, со стороны Белухи  ползут тяжёлые тучи — лучше поворачивай обратно. Под дождём можно  блуждать в Долине Семи озёр, можно, наконец, сходить в баню, посидеть у  костра. Но карабкаться несколько часов по скользким камням — опасно.  Бóльшая часть пути к леднику — курумник.

...А солнышко пригревало. Ярко-синее небо, белая гора вдалеке,  зелень с промельками палаточных тентов, разномастные кони,— всё было ещё  таким привычным, здешним, обжитым. Попалось высохшее русло ручья в виде  дорожки, аккуратно вымощенной галькой. Такая ровная лента, что мы  засомневались сначала: природное ли это образование? Так, глазея по  сторонам, без особых трудностей добрались до второго моста. Он был  внушительней, ведь соединял два берега Аккема. Река неслась бешено.  Клокотала. Радовалась свободе.

На правом берегу сразу начался курумник. Тёмный, в пятнах  лишайника, с торчащими кое-где карликовыми деревцами. Справа кипел  Аккем. Поднимавшаяся от него свежесть кружила голову. Между камней росла  смородина. Она так и называется — каменная. О! Каменная смородина — это  отдельная песня! Крошечные листочки — привычной формы, но жёстче,  темнее и маслянистее на ощупь. Разотрёшь в пальцах, и пойдёт запах —  резкий, сочный, одуряющий. По сравнению с запахом обычной, равнинной  смородины — как эссенция рядом с раствором. Как идея, сверкнувшая в  мозгу, по сравнению с её воплощением в реальности.

Прыгая от кустика к кустику, я собирала листья в два пакета:  один — заварить чай в лагере, другой — привезти в Омск. По пути к Белухе  мне ясно представилось, как 13 сентября в Омске я соберу друзей у  костра и заварю щедрую горсть высокогорного лета... Так и произошло,  только не 13-го, а 16 сентября.

Белуха! Она приближалась, но не закрывала полнеба, нет! Гора  надвигается по-другому — она укрупняется, и прорезаются детали. Объёмно,  как насупленные брови, нависали на Аккемской стене снежные массы,  готовые сорваться лавинами. Восточная, самая высокая, вершина, сияющая  правильным треугольным пиком, постепенно закрывалась серой стеною горы  Борис. Зато Западная белела перед нами во всей красе.

Господи, как же нам повезло! Мне повезло — видеть вблизи, реально  приближаться к горе, к которой я стремилась год... А может, всю жизнь,  только не догадывалась об этом...

Впервые я увидела Белуху с перевала Тян-Хан. Мы поднимались на  конях от Шавлинских озёр. На перевале — сумрак раннего вечера, а там,  вдали,— горы, горы, горы... Освещённые белые пики Катунского хребта...

По приезде в Омск я каждый божий день видела Белуху перед собой.  Когда мне было плохо или хорошо, весело или тоскливо, я могла  представить Белую гору... Не то чтобы повседневная жизнь стала пресной,  неинтересной — наоборот, только в сочетании с Белой горой как ещё одной,  более высокой, незамутнённой точкой моего пространства она обретала  глубину и смысл. И, не предаваясь праздным мечтам «ах, пойти бы...», я  просто старалась каждый день что-то сделать, чтобы приблизить себя к  горе.

О чём я думала на пути к Белухе? Обо всём и ни о чём... Такие  лёгкость и ясность пронзали меня, что я слышала далёкий звон. И когда  состояние невесомости достигло предела, на фоне Белой горы увидела я...  часовню. Конечно, мне было известно, что здесь есть часовня, но возникла  она как-то неожиданно и — вовремя. Я без особого трепета отношусь к  культовым сооружениям. Для меня открыт только нерукотворный храм —  природа. Моей душе достаточно. Но эта часовня всколыхнула во мне что-то  такое давно забытое или неизведанное... Она была сродни молитве, которую  читаю на тропе. Она просто существовала, вне зависимости от того, каким  богам мы поклоняемся...

Перед самой часовней — третий мост. Он переброшен через приток  Аккема, берущий начало в озере Горных духов. Странное озеро. На  некоторых фотографиях, сделанных с более высокой точки, оно заметно, на  некоторых — нет. Может быть, виною тому движущиеся тени облаков... Так  стекло, опущенное в воду, вдруг исчезает. Так вдохновение: есть, а через  минуту — нет...

 


Господи, помоги мне! Весь мой путь — это путь к Белой  горе. Мне очень трудно. Не тогда, когда надо карабкаться по камням, а  теперь, через два месяца. Теперь, когда, чтобы добраться до рукописи,  надо отодвинуть кучу спешных дел. А чтобы воскресить в памяти тот путь,  надо встать на него заново. Вспомнить не череду картинок, но ощущение  гор. Надо просто встать и идти.

 

Долина ледника выше часовни — серебряная чаша с белою кромкой  вечных снегов. Всё монохромно: серые камни под ногами, почти чёрные горы  справа, тусклые — слева. Только дно чаши — цветное. Переплетение проток  пульсирующего Аккемского озера нарезает сиреневые лоскуты островков —  там цветы, каких много на берегах Аккема. В остальном это место скупо и  лаконично по цвету. Единственную яркость даёт голубое небо, когда  рассеиваются облака.

Ещё сто лет назад ледник Родзевича (он же Аккемский) был длиннее и  заканчивался у верхней границы Верхнего озера. Не знаю, как в других  уголках планеты, а здесь природа отчётливо зафиксировала темпы  глобального потепления: почти два километра за сто лет таяния. Камни, по  которым мы перебирались к языку ледника, уменьшающимся ледником и  принесены.

Веяло влажным холодом. Ледник был огромный, серый и вблизи походил  на слоёный, усыпанный каменистою крошкой пирог, полосатый на сколах...  Я прикоснулась к нему ладонью. Это ощущение жгучего, шершавого тающего  льда под рукой, как ничто другое, заставило меня почувствовать настоящий  момент.

С острого края ледника струйками стекала вода в поток, в Аккем,  зарождающийся здесь... Аккем с грохотом вырывался из глубины ледовой  пещеры. Исток скрывался там, в тающих пластах тысячелетней давности.  А свежий скол ледника голубел... Этот лёгкий небесный оттенок был  единственным проявлением цвета в чёрно-белой графике гор, снега и льда.


Перевал Каратюрек

Утром, примерно в полшестого, слегка тряхнуло. Я проснулась  оттого, что земля плавно зашаталась подо мною палубой корабля. Так,  угасая, до Аккема докатилось землетрясение, эпицентр которого был в  Акташе. Позже мы узнали: пять баллов по шкале Рихтера. И все дни стоянки  на Аккеме мы слышали шум далёких камнепадов. Характерный сухой звук  камня, бьющегося о камень, напоминает треск электричества, если обвал  далеко. А если близко... Один раз я это даже увидела.

Я стояла на берегу озера и повернулась идти в лагерь, когда две  туристки, девушки не из нашей группы, показывая на другую сторону озера,  закричали:

— Смотрите, смотрите!

А в голоса врезался нарастающий грохот. Я обернулась. Плавно, как в  замедленном кино, с вершины каменистого откоса сходил камнепад. Летящие  камни на таком расстоянии почти незаметны, зато хорошо видны зловещие  клубы пыли, вырастающие на склоне. Как будто одна за другой взрывались  бомбы. Светло-серая пыль на чёрной горе, дробный грохот и крики ужаса  с той стороны озера — всё это длилось минуту, но осталось в памяти  навсегда.

Люди, стоявшие лагерем там, под горой, выскакивали из палаток,  бежали к воде, кричали... Слава Богу, обвал остановился где-то на  середине склона.

Правый берег Аккема опасен во время обвалов — над ним нависает  крошащийся склон. Лагерь надо раскидывать на левом берегу, где стояли мы  и почти все остальные туристы. Но для этого необходимо переправиться  через Аккем.

 

После двух дней пешего образа жизни хочется не просто сесть, а  запрыгнуть в седло! Встали рано. Погода ясная — Белуха видна до  последней чёрточки. Три главных цвета горного пейзажа предельно ярки:  белый, синий, чёрный. Озеро — литое стекло. Хоть бы одна морщинка!  Посидеть на бережке, как обычно, некогда: чем раньше соберёмся и выйдем,  тем больше вероятности дойти до Кучерлинского озера по хорошей погоде.  Между Аккемским озером и Кучерлинским — самый сложный переход, самый  высокий на нашем маршруте перевал — Каратюрек, высота — три тысячи  шестьдесят метров. И самый потрясающий вид на Катунский хребет...

Сначала мы обогнули озеро по берегу, потом пошли на подъём. Вскоре  оставили за собой последние деревья, и здесь началось самое  удивительное. Чем выше мы поднимались, тем дальше раздвигался горизонт.  За нами открылась долина Ярлу. Серебристая, зеленовато-сиреневая, с  разветвлённой серой змеёю ручья, того самого, глинистого, который мы  переходили в тумане. При свете солнца всё выглядело ярко, приветливо и  даже сказочно. Сползающий язык ледника Родзевича — отчётливо полосат.

Белуха подняла из-за горы Борис главную, Восточную, вершину и  вершину Делоне, а вслед за ней, как нить за иглой, вытягивалась левая,  невидимая с озера часть Катунского хребта. На какой-то момент мы  остановились, чтобы охватить взглядом открывающийся мир. А долгий путь к  перевалу только начался. Вскоре Белуху спрятал серый склон, под стать  тому, с которого сходил камнепад. Перед нами открылся пейзаж, как будто  даже и не земной: слева, справа, впереди — дроблёные камни. Сплошной  курумник. Ни деревца, ни травянистого откоса... Я вдруг представила, как  эта махина ничем не скреплённых глыб может потерять хрупкое равновесие  от одного сброшенного камешка, от одного громкого крика...

Тропа среди курумника практически незаметна. Тропа — просто более  мелкие, плотнее лежащие друг на друге камни, исцарапанные подковами. Час  или два — не знаю точно, но довольно долго кони медленно переступали по  камням. В некоторых местах были спуски, и довольно крутые. Когда  вырастал перед нами очередной гребень горы — каждый раз казалось: вот  он, перевал! Но нет, мы шли и шли. От подъёма на такую непривычную  высоту слегка кружилась голова. Хотелось дышать, дышать, но невозможно  было надышаться. Так вода ледниковых ручьёв, сколько ни пей, полностью  не утоляет жажды. Реальность и неуловимость бытия.

Наконец-то мы поднялись. Перевал Каратюрек — площадка примерно  двадцать на двадцать метров, утоптанная людьми и лошадьми. Туры,  сложенные из камней, белые ленточки, трепещущие на ветру.

Мы спешились. Насколько хватало глаз — горы. Им не было предела,  не было конца! Такой грандиозный вид никогда ещё мне не открывался.  Момент перевала... Он подобен прыжку с парашютом. Ты долго планировал  этот шаг, собирался, поднимался, превозмогая всяческие неудобства. По  сторонам особенно не смотрел, занятый только дорогой. Впереди маячила  цель, а дорога была лишь средством её достижения... И вот момент «икс»  настал: ты шагаешь в пустоту, считаешь «триста тридцать два, триста  тридцать три, триста тридцать четыре...» и дёргаешь за кольцо. Один  только миг видишь землю иначе, с высоты. Один миг, который запоминаешь  на всю жизнь.

Перевал накрыла тень облака, и сразу похолодало. Ветер, ветер!  Я улавливала низкий свистящий стихийный звук, а может, это шумело у меня  в голове. Я стояла возле Герата, заслоняясь от ветра горячей, пропахшей  пóтом конской шеей. Прядка жёсткой гривы щекотала щёку.

Я смотрела во все глаза: ослепительная Белуха — только часть  Катунского хребта, только одна из покрытых ледниками гор. Движущиеся  пятна теней соединялись, и казалось, по горным отрогам движутся не тени,  а пятна света. С другой стороны пространства тянулись горы не столь  высокие, лишённые снежных шапок. Гряда за грядой они, волнистые, уходили  в синюю дымку, растворяясь в ней. В северном направлении линия  горизонта терялась, истаивала.

Где-то там Катунь, а за ней — Тюнгур, начало пути. На востоке —  долина Ярлу. На юго-востоке — Белуха. На юге, так близко, что можно  различить отдельные валуны,— хребет, увенчанный красным снегом. Да...  Этот поразительный природный феномен я видела только на перевале  Каратюрек. Снег будто пропитан пролитой сверху кровью. Не иначе, предки  принесли здесь жертву богам. И столь велика была жертва, а может быть,  столь напрасна, что багровые следы её до сих пор проступают сквозь новые  и новые снега.

Слушая вой ветра, я вспомнила, что Каратюрек переводится как «чёрное сердце». Это снова история любви.

Где-то в здешних местах одинокий охотник встретил девушку. Она  умывалась в ледяном ручье и, заслышав шаги, подняла глаза. Охотник  взглянул на неё и сразу влюбился. Так бывает. До заката гуляли они у  ручья — говорили, держали друг друга за руки. Руки девушки были изящные,  но необыкновенно сильные. Взгляд — твёрдый, а голос — низкий, глубокий.  Охотник был немало удивлён, когда узнал, что девушка живёт в лесу  совершенно одна. И выйти за него замуж она согласилась, только если он  останется с ней в лесу и не поведёт в своё племя.

Они построили аил возле могучих кедров и стали жить. Муж каждый  день уходил на охоту, а жена оставалась, не опасаясь одиночества. Когда  он возвращался с добычей, вся тяжёлая работа была уже сделана: принесена  вода, заготовлены дрова. А молодая жена — румяная, весёлая, заботливая.

Стал муж задумываться: как же она всё успевает и даже не устаёт?  И вот однажды сделал он вид, что пошёл на охоту, а сам притаился за  деревом. Смотрит — вышла его красавица жена из аила и направилась в лес.  Он — за ней. В самой чаще остановилась у поваленного дерева, воткнула в  него ножичек, перекувырнулась через рукоять и обратилась медведицей.  Встала на задние лапы и давай ломать толстые ветки на дрова, легко, как  спички. Тут молодой охотник не выдержал, закричал от ужаса и побежал.  А медведица взвыла и бросилась за ним вслед.

Понеслись они напролом через чащу. Охотник кричит, медведица дико  воет, хочет сказать: «Остановись, я люблю тебя, я не причиню тебе зла!»  Но вырывается из её глотки только звериный рык.

Бежали они, бежали и выскочили на край обрыва. Охотник,  ослеплённый страхом, не заметил пропасти и сорвался, разбился насмерть.  Чёрная тоска сжала сердце медведицы. Взвыла она громовым голосом, а  потом заревела жалобно, стала звать своего любимого, но напрасно...

До сих пор слышится в порывах ветра её медвежий рёв, почерневшего сердца плач...

 

На Каратюреке мы стояли не одни: были ещё две-три пешие группы и  вереница навьюченных коней. Кто — туда, кто — обратно. На перевале  стараются не задерживаться, здесь не место для пикника и долгого  любования. Это даже хорошо. Красота в ежовых рукавицах времени ещё  пронзительней.

Несколько минут — и мы стали спускаться на запад, ведя коней в  поводу?. Спуск вначале довольно труден. Тропа проложена по курумнику, по  краю северного склона, резко уходящего вниз. Смотришь только под ноги,  под копыта... А Белуха безвозвратно закрывается кровоточащей горой.  И тут я поняла: даже отдаляясь от горы, я приближаюсь к ней. Просто на  другом, на следующем всегда неумолимо витке, длиною в год. Я приближаюсь  к Белой горе, даже если в данный момент удаляюсь от неё...

Спускаясь с перевала, важно обратить внимание на развилку тропы —  сверху она хорошо видна. Правая ветка тропы выводит на плато между  Кучерлой и Аккемом. Чтобы попасть на Кучерлинское озеро, надо идти по  левому ответвлению. Двигаться до ручья и переправиться через него. Слева  ещё будут видны красные снега. После ручья опять брать левее. Тропа  долгая, волнистая — вверх-вниз, вверх-вниз, пока не покажется по правую  руку долина Кучерлы.

До ручья мы вели коней в поводу?. Для некоторых наших девчонок  пеший спуск оказался тяжким испытанием. Колонна растянулась. Аркадий,  единственный, кто остался в седле, временами скакал параллельным курсом,  подгоняя отстающих, но толку от этого было мало. Вышло солнце. Жара  навалилась сразу, как будто мы нырнули в другой, горячий слой воздуха.

На очередном вихлянии тропы (сверху-то она видна отчётливо, а  вблизи попробуй разберись среди нагромождения камней!) я оказалась  предводителем отстающих и чуть не завела их неизвестно куда. Вернулась  обратно, отыскала тропку...

Как бы то ни было, с погодой нам везло, а жара только усилила счастье от ледяного ручья.

Один из спусков на пути к Кучерлинскому озеру я назвала бы адским.  Сказывались усталость, жара. Я отстала в конец группы. Отведя взгляд от  Гератовой холки, увидела изрытую землю тропы, как-то уж слишком круто  уходящей вниз. Не знаю, почему мы не спешились, но я держалась в седле  из последних сил. Меня болтало из стороны в сторону. Я так вцепилась в  луку седла, что только с рукой можно было её от меня оторвать.

Отчётливо помню один кошмарный момент: я не вырулила, и Герат,  двигаясь по инерции, чуть не налетел глазом на торчащий сучок.  Я уговаривала коня:

— Вези мамочку аккуратно.

Вспомнила все хорошие и нехорошие слова. Аркадий, замыкая колонну,  посмеивался над моим «французским». Мне было всё равно, как я выгляжу  со стороны, я то пела, то хохотала...

А ещё был опасный момент, когда на подступах к озеру тропа  раздвоилась и мы трое — Аркадий, Толик и я — пошли по верхней, как  оказалось — старой, тропе. В одном месте Герат провалился в расщелину  задней ногой. Так резко, что я чудом удержалась в седле. Уже  соскальзывая к хвосту, вцепилась в переднюю луку и сразу наклонилась  вперёд. Секунду конь балансировал, и всю эту мучительно долгую секунду я  чувствовала, как во мне пульсирует кровь. Меня бросило в жар. Когда  конь выдернул ногу из каменного капкана, выровнялся и пошёл как ни в чём  не бывало, я была готова расцеловать его от радости.

Увидели мы и последствия обвала на верхней тропе. Валун чуть ниже  тропы, судя по отсутствию ярких пятен лишайника, в изобилии украшавших  камни вокруг, был нездешний. Ничего себе камешек — величиной с  одноэтажный дом!

— Ещё в прошлом году его здесь не было,— сказал Аркадий, догоняя меня.

Я подняла глаза: отмечая путь валуна, вверху торчали обломки сосен. Расщеплённая древесина белела, свежа.


Кучерлинское озеро

Тропа вынырнула из леса на открытую площадку. Первая мысль при  виде Кучерлинского озера: «А где же Белуха?» Отсутствие над озером Белой  горы даёт досадный сбой в ощущении времени и пространства. Неужели мы  так далеко от неё?

Кучерлинское озеро очерчено резко. Острые углы мысов, никаких  прибрежных полянок. Склоны круто уходят в воду. Сразу видно, что озеро в  расщелине и наверняка глубже Аккемского. Так и есть! Удивительно  другое: Кучерлинское теплее Аккемского. Летом — целых семь-восемь  градусов, а не четыре, как в Аккеме, поэтому здесь водится хариус.  И, как оказалось, купаться в восьмиградусной воде вполне возможно, а  Катунь после Кучерлы — и вовсе парное молоко.

Из всех увиденных мною за эти дни озёр именно Кучерлинское  произвело впечатление дикого, заповедного, рыбно-звериного царства.  Подходя к Аккему, невольно замечаешь аккуратное здание метеостанции,  россыпь палаток. А здесь — нет. Немногочисленные туристы скрыты лесом.  Даже мост через Кучерлу кажется естественным, а не рукотворным.

Не переходя через мост, мы встали на правом берегу возле  единственного деревянного навеса. Рядом были лагерь пешей группы не то  французов, не то итальянцев и две-три палатки «наших». По сравнению с  Аккемом — почти никого.

На этот вечер мы с девчонками запланировали одно важное дело, до  которого всё руки не доходили. Надо сказать, что у подруг Натальи и Маши  в волосы были вплетены разноцветные синтетические косички. Причёски,  уместные для гламурных вечеринок, девушкам явно мешали, но разбирать  такое сооружение — дело долгое, муторное. Длиннющие Натальины косички до  кончиков настоящих волос обрезал ещё на Аккеме Аркадий. Хорошим таким  охотничьим ножом, хитро улыбаясь, отхватил, как кобылий хвост: раз-два —  и готово! А то собиралась она что-то там маникюрными ножницами  выстригать.

За Машу мы взялись по всем правилам. Сели на берегу. Склонились  над Машиной головой втроём и давай расплетать, вытаскивая из настоящих  волос синтетические пряди. Долго, сосредоточенно, в такт друг другу, ибо  шести рукам над одною макушкой тесно, мы совершали обряд  освобождения... Медно-рыжие волосы, живые, мягкие, распушались.  Расплетая косички, я чувствовала, как устают мои пальцы, избавляя  девичью голову от искусственной тяжести. Расплетали все понемногу,  уступая друг другу место возле преображающейся Маши. Темнело. Арина  зажгла над нами фонарик. Снующие руки, пружинящие косички, волнистые  рыжие локоны — всё это в резком белом свете фонаря было похоже на  какой-то фантастический танец в языках пламени.

И вот Маша — совсем другая: рыжеволосая, настоящая дикая женщина,  красивая без косметики и парикмахерских ухищрений. Она запустила обе  руки в шевелюру, с наслаждением пошевелила пряди и так и этак,  разбросала вольными волнами по плечам, сказала:

— Спасибо, девчонки! — и засмеялась...

 

Утром я снова встала раньше всех. Смотрела, как тени перемещаются  по горам, как испаряется туман. В этот день никаких организованных  выходов не намечалось. Поодиночке, по двое, по трое — кто как — все  разбредались из лагеря когда вздумается и возвращались когда хотели.  В лагере неотлучно оставалась одна Арина. Аркадий ещё вчера встретил  знакомых конюхов и до завтрашнего дня исчез.

Есть особое удовольствие в том, что с утра не надо собирать  арчемаки, складывать палатку и обшаривать взглядом траву в поисках  забытых вещей... Можно быть беспечным и бездумным созерцателем, особенно  если позволяет погода. А погода позволила даже позагорать и окунуться в  озеро.

Потом я отправилась через мост на левый берег и дальше, вдоль  реки. Спустилась к самой воде. Густой мох пружинил. Мох, как свечной  воск, заливал сплошным оранжевым потоком корни и прибитый к берегу  топляк. Соединял живое дерево и отжившее. Там, где мох не находил опоры,  круглились отверстия прямо над текучей водой...

В одном месте из воды торчали причудливые коряги. Не иначе сам Пан  и три его сына — Кедрач-бородач, Грибной дух да Брусничный — застыли,  застигнутые рассветом. Каждое полнолуние, а вчера как раз стояла полная  луна, Пан с сыновьями ныряет в озеро — пропитаться серебристою водой,  расправить задеревеневшие плечи, позволить хариусу выщипать из бороды  длинноусых жучков...

Разомлели в глубине духи лесные, не уследили за временем. Будут  теперь топорщиться кривыми корягами, пока не народится новая луна.

 

К вечеру я исследовала тропу по правому берегу озера вверх.  Кучерлинское значительно больше Аккемского — примерно четыре с половиной  километра в длину, и вряд ли я дошла даже до середины. В озеро сбегают  несколько прозрачных ручьёв. Через два или три можно перешагнуть, а  через один, самый широкий, перекинуты сосновые стволы. Там, где ручей  втекает в озеро, чётко видна граница прозрачной и беловато-зелёной  кучерлинской воды. Здесь, судя по рыбацким снастям, стоит хариус!

Оказывается, мы были не так уж одиноки на Кучерлинском. В двух  местах я миновала палатки, а на противоположном берегу увидела раньше  закрытое мысом вполне современное строение не больше дачного домика —  уединённую туристическую базу. Так вот куда нас приглашали в «крайнюю»  баню!..

И вот шла я, шла по тропе, пока не оторвалась от всех, как мне  казалось, очень далеко. И преградил мне дорогу валун. Был он подобен  гигантскому медведю, вставшему на задние лапы. И вдруг я осознала: всё!  Дальше идти нельзя.

Если я обогну валун, то обратно уже не вернусь. Нет, я не сгину  каким-нибудь страшным образом, заблудившись в лесу. Я просто обрету свою  естественную первозданную сущность и возвращаться не захочу. Такая  трансформация для меня, по-видимому, неизбежна, но ещё преждевременна.

Я присела у ног «медведя», бездумно скользя взглядом по сверкающей  поверхности озера. Недалеко от берега из воды выступала скала, а из неё  вырастала одна-единственная сосна. Знакомый сюжет: «На севере диком  стоит одиноко на голой вершине сосна...» Но в её одиночестве — ущерб,  надрыв, желание найти свою вторую половину. А в моём — успокоение,  гармония.

Моя основа, источник духа моего — здесь, в горах, озёрах и реках, в  деревьях и травах. В неразрывной связи с живою водой, с Белой горой.

В сущности, человек всегда один на один с природой, но редко  чувствует это во всей полноте. Уединение — это не предательство по  отношению к тем, кого мы любим. Просто иначе не будет силы любить...

 

Сентябрь — ноябрь 2012

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера