АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Светлана Иванова

Дом из песка. Стихотворения

* * *  
Я – человек с крупицами соли на языке:  
Я ощущаю ее повсюду, в каждой своей строке.  
Соль запекается коркой, от которой во рту горит  
Каждый раз, когда я начинаю о тебе говорить.  
Я – человек с постоянным звоном в ушах:  
Я слышу, как трутся нитки в одежных швах,  
Скрежет часов соседских и вой городских собак...


Я слышу твои шаги – а значит, дело мое табак.  

* * *  
Новый день мне приносит пляски на острие ножа,  
Рекламные ролики грызут воспаленный мозг,  
Ловят приходы джанки в обугленных гаражах –  
Угловатое тело города высится в полный рост.  
Я ненавижу пьяный глумливый хохот  
Скалящихся проемов домов и улиц.  
В наушниках – оглушительный сердца грохот  
Вбивает меня в асфальт; иду ссутулясь.  
Видишь? От взглядов прохожих мутнеют стекла.  
Лучше подальше держись от таких людей.  
Это они ночами стучатся в окна  
И чернотой зрачка пугают твоих детей.  
Ходят пустой оболочкой, оберткой, пачкой,  
Шепчут бумагой кожи, хрустят белизной костей,  
Чуть зазеваешься – растащат тебя по кусочкам.  
Здесь просто спасу нет от таких гостей.  
Слишком мало звучащих нот, сдержанных обещаний,  
Слишком много дверей, к которым не подобрать ключа...  
На все мои крики город хранит молчание.  
Я ненавижу его до последнего подвального кирпича.  
Город – мое отражение, дубль, практически Допельгангер,  
Раскурочен и искалечен, жалобно тихо хнычет.  
Давно не священные воды местного Ганга  
Рисуют самое мерзкое из тысяч его обличий.  
Божия благодать? Дружочек, окстись, о чем ты?  
Сколько веревке не виться, в конце все равно петля.  
Смотри. Это остатки линии фронта,  
Останки холодного мертвого ноября.  
Этот город покрылся плесенью от и до,  
У него на руках короста, гноятся ранки.  
Я закрываю глаза под скулящий вдох...


Я боюсь смотреть на его изнанку.  

* * *  
...Вот и я прозябаю в скелетах многоэтажек.  
С каждым годом прогнозы все хуже, погода – гаже,  
В любом проулке торчит по пророку из ржи и сажи,  
А из каждой маршрутки – по чьей-то унылой роже.  
Мы явно не в сказке, детка. Принцессы стареют и сохнут,  
С кого ни сними очки – изумленно ахнет:  
– Это стекляшки, Элли. Твой Гудвин был жмот и рохля.  
Изумрудами здесь и не пахнет.  

* * *


Слышишь? Сочатся шорохи из-за угла...  
Не слышишь – секундный стук костяшками домино.  
Выброси финку – здесь не твоя война,  
Выключи камеру – здесь не твое кино.


Все, что дозволено, – мерить ступней асфальт  
В сетке широких трещин с прозеленью внутри.  
На «раз» замечай мелькнувшую сбоку сталь,  
На «два» – отзвук выстрела, бегущую тень – на «три».


Все, что дозволено, – считать в сером небе звезды,  
Себя успокаивать, мол, в голову не бери:  
«Мне не тревожно. Просто щекочут ноздри  
Запахи пыльной, соленой насквозь земли».


Ветер гоняет рвань голубей-листовок  
С бурыми пятнами на мятой бумаге крыл.  
Остовы зданий в лицо выдыхают порох,  
Поют голосами тех, кто в них раньше жил.


Город гоняет по капиллярам улиц  
Призраков старой, поросшей быльем войны.  
В белых фигурах – памятная сутулость:  
«Если невидимы – может быть, спасены».


Ты береги свой взгляд, не давай им повода,  
Открытой держи ладонь, не тревожь уснувших.  
Все, что дозволено, – покинуть пределы города  
И уходить, ни разу не оглянувшись.  

* * *  
Смириться с таким оказалось легко и просто:  
Теперь где-то там, под куполом костных дуг,  
Кроме книжного Бога – ответа на все вопросы –  
Существует другой, не изученный мной недуг.  
Это заразней чумы и болезненней октября:  
Смоля папиросы и коросту сдирая с ран  
Твой рок-н-ролльный Бог щурится на меня  
И дорожные песни выдыхает в мою гортань.  

Дорожное
Да не стой ты столбом, как каменный истукан,  
И какая забота: полон дом или пуст стакан?  
Собирай рюкзак, созывай свой походный клан,  
Ты – дорожное божество, попавшееся в капкан.  
Возвращается память – хочется закурить  
И досадливо сплюнуть, ухмылкой лицо рассечь;  
Вот же в радость судьба: в тишине да покое гнить,  
Суеверно беречься от лямочной тяжести плеч.  
Просыпается сущность твоя, ехидно оскалив клык,  
Город короток в рукавах и безжалостно жмет в груди.  
Сколько в прошлом осталось миль, километров, лиг?  
Сколько дорожных лент ждет тебя впереди?  
Город трещит по швам, расходится на спине,  
Чуешь каждую вешку, каждый дорожный знак.  
Время пришло. Время стучит в тебе.  
Запирай понадежней дверь.  
Надевай рюкзак.  

* * *  
Усталый Бог, махнувший на все десницей,  
Вынужден был скукожиться, потесниться,  
Чтобы нас, шальных, впустить к себе в облака,  
А теперь озабочен: как бы ему не спиться  
От безделья и безработицы. Бог кривится,  
И пальцы его подрагивают слегка.


У преемников божьих остренькие ухмылки.  
Они носят шляпки, рисуют монгольские скулки,  
Бросают на ветер кипы денег, бумаг и слов.  
Верующие голосуют за чудо в прямом эфире,  
Покупают плакаты, футболочки, сувениры.  
Господь прикрывает веки и хмурит бровь.


Через год Богов сын приходит, приносит вина и хлеба,  
Интересуется, как тут дела на небе,  
Смотрит в желтый морщинистый лик отца.  
Над облаками – сеть проводов и электровышек,  
Если и был хоть какой-то свет, то давно весь вышел.  
Бог смеется.  
И смех его тяжелей свинца.  

* * *


Богу положено богово, мне – мое:  
Отголоски боев и проржавленное цевье  
Чудятся в хирургическом свете фонарных ламп,  
Город щурится мутным взглядом оконных рам.  
Богу давно уже пофиг на Сирию и Иран,  
У него ноют кости, противно першит гортань.  
Ангельский хор за спиной занудно гундит свое;  
У меня здесь дрожат ладони, кривится рот.  
Здесь у каждого третьего выворочена грудь,  
У каждого пятого – рассыпается прахом суть.  
Оператор закуривает, меняет за слайдом слайд,  
Колонки выхрипывают: «God was never on your side».


Богу положено богово – главнейшая из аксиом;  
Заезженный вусмерть рикша берет самодельный том,  
Рассыпает в тягучий воздух звуки, огонь и медь:  
Убаюкается война, распахнется клеть,  
Изъеденный смертью люд станет плясать и петь,


И удивленный Отче спустится посмотреть.  

* * *  
Много позже, когда закончится долгий путь,  
Злая старость скрутит в бараний рог  
И под пергаментной кожей умолкнет пульс...  
Что ты расскажешь, переступив порог?  
О чем ты поведаешь высшему из судов?  
Про долги в универе? Про руки в карманах джинс,  
Теребящие пачку Винстона? Про котов,  
Воющих каждый март? Про листочки из  
Старенького блокнота, выдранные впотьмах,  
Чтоб написать пару строк – и выкинуть, позабыв...


Сведенные дрожью пальцы спрятавши в рукавах,  
Каждое утро стараюсь не помнить сны.  
Себя выношу из дома, игнорируя голоса,  
Негромко поющие: «Тише, замри, усни...»  
Каждый новый листок, оставленный на весах,  
Позволяет дожить до очередной весны.  

* * *  
Ну чего ты опять орешь там: Гооосподи, дай мне сииил...  
Думаешь, все так просто: вспомнил да попросил?  
Раздулся и обленился, покуда ветер тебя носил,  
А теперь даже он тобою наелся и отпустил.  
Давай-ка, дружок, пораскинь куцым своим умишком.


Любишь поплакаться, недостаток, мол, внутреннего тепла,  
Лелеять болячки свои (не работают антитела!),  
Сопли размазывать: мама, мама, ну зачем ты меня родила?  
А сам-то даже не спросишь, как у нее дела,  
Собственными проблемками увлеченный слишком.


Так и сидишь безвольной амебой, пальцем не шевельнешь.  
Вокруг пролетает жизнь, колосится рожь,  
А ты смотришь, от зависти пальцы аж до локтя грызешь,  
Желчью исходишь да помощи свыше ждешь,  
Думаешь, на печали твои Он найдет управу.


Но там никому не нужен твой бесхребетный вой,  
Так что не ной. Слышишь меня? Не ной!  
Стискивай зубы и возвращайся в строй.  
Пока есть хоть один, кто за тебя горой,  
Глаза закрывать ты не имеешь права.  

* * *  
Вот тебе слово мое, вот тебе дом из песка,  
Сломай его, посмотри, что у него внутри.  
Вот тебе небо мое с прислоненным ружьем у виска,  
Оно плачет слепым дождем на стекла пустых витрин.  
Когда среди всех богов тебя выберет только один,  
Он оставит свою тропу, чтобы ты смог пойти за ним.  
Под именем всех ветров будешь ты для меня един,  
Когда я встану под знаменем тех, кто никем не любим.


Над знаменем желтый круг, под знаменем белый флаг,  
Нас сотни таких, кто в жизни все делал не так,  
Рождается новый звук, значит, время ускорить шаг,  
Почему ты молчишь и сжимаешь ладонь в кулак?  
Поговори со мной, проведи по своей тропе,  
Я оставлю строй в тот же час, только подай мне знак.  
Я не вернусь домой, пока слышу знакомый напев,  
Боги смотрят тебе вослед.  
Я ускоряю шаг.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера