АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Андрей Тимофеев

На несколько мгновений. Рассказ

В Дивеево я приехал на неделе перед Троицей. Мои знакомые по институту  русского языка посоветовали не обращаться в паломнический центр при  монастыре и в многочисленные гостиницы, а поселиться в деревенском доме  на въезде в посёлок, где предоставляли кельи иногородним. Там мне отвели  маленькую комнатку, в которой вплотную стояли восемь кроватей, но в те  дни паломников было мало, и потому я жил один. В доме шёл ремонт и,  проходя мимо душевой для сестёр, я видел нескольких мужиков, клавших  кафель; они переругивались громко и матерно.
Днём я посетил все святыни монастыря, поклонился мощам святого Серафима  Саровского. Вечерняя служба была длинная, но я отстоял её всю и назад  шёл в том состоянии внутреннего удовлетворения, какое бывает, когда  выполнишь тяжёлое, но правильное дело. Рядом шагали другие паломники;  три женщины что-то бойко обсуждали у монастырской лавки. На колокольне  зазвонили гулко и немного грустно. Я подал нищему старику у ворот и в  приподнятом настроении направился в дом.
Когда пришёл в свою комнату, то ещё немного полежал, отдыхая, а потом  стал вычитывать положенные перед завтрашним причастием молитвы. Я  чувствовал особенный настрой, и молитва шла в радость, что нечасто  бывало у меня в городе. Вдруг послышался стук. Я поморщился и, торопливо  отложив молитвослов, сделал несколько шагов к двери.
В комнату вошёл худощавый человек с коричневыми мешками под глазами.
– Здравствуйте, – сказал он, топчась на пороге, – скажите, можно у вас  попросить телефон, а то я свой потерял, а мне нужно матери позвонить… Я  свою карточку вставлю, не переживайте…
Секунду я сомневался, но потом постарался как можно быстрее найти свой  телефон и протянул незнакомцу. Тот мелко закивал и заверил, что вернётся  через пять минут.
Когда он вышел, я опять встал перед иконой, пытаясь восстановить  потревоженное молитвенное состояние, но на душе стало как-то  поверхностно и беспокойно. Слышен был скрип половицы откуда-то снизу и  чей-то отрывистый голос.
Мужчина на самом деле скоро возвратился.
– Спасибо, – сказал он, как-то весь сжавшись. Я взял телефон, но тот не спешил уходить.
– Знаете, всегда жалко, когда люди вот так вот встречаются и даже не  узнают ничего друг о друге, – вдруг заговорил он. – Давайте  познакомимся. Меня Андрей зовут. А вас?
Я назвался. Он подошёл ко мне и, нелепо взмахнув руками, опустился на краешек моей кровати.
– А я вот тут у матушки живу, работаю…
Я кивнул, стараясь быть приветливым и не показать, что мне неуютно. У  Андрея был длинный шрам на щеке, а на костлявых руках не осталось места  от сморщенных бледных наколок.
– Кто вы по профессии? – спросил он, пододвигаясь ближе, так что я  почувствовал стойкий запах табака. А когда узнал, что я занимаюсь  фольклором, вдруг оживился. – То есть вы народные истории собираете? А  давайте я вам расскажу свою историю?
Я хотел было вежливо объяснить ему, что занимаюсь немного другим и что  мне ещё нужно готовиться к причастию, но не решился, и оттого на душе  стало тоскливо и противно. Мужчина же, кажется, обрадовался, что я не  прогнал его, и с воодушевлением принялся потирать руки, подбирая первые  слова.  
– Освободился я первый раз в двадцать лет и думал, найду себе женщину и  завяжу с тюрьмой, – начал он, так что я невольно усмехнулся этому  неожиданному началу. – И нашёл, Катей звали, старше она меня была года  на три. Мальчик у неё был, Максимка, папой меня назвал. Тёща моя, Лидия  Михайловна, говорит: «Живите». А я ей говорю: «Да мы живём, Лидия  Михайловна».
Он рассказывал хрипло, но со странной неестественной напевностью, будто воображал себя былинным сказителем.
– Как-то поругались мы, я лёг в сени прямо на пол. А там доски у нас  лежали неубранные, как вот здесь вот, – продолжал он, показывая на угол  моей комнаты, где на самом деле оказалось несколько досок. – Закурил  сигарету, лежу – курю. Раз, слышу, а в досках зашуршал кто-то. Я  поднимаюсь, раз – никого вроде. Опять лежу, опять слышу. Поднялся,  подошёл – нет никого. Лежу, прислушиваюсь. А там опять. Кричу ей: «Катя,  слышишь ты, кто-то возится в досках, кот что ли?!» А она мне отвечает с  кровати: «Не бойся, это Славик». «Кто?» – спрашиваю. «Славик, –  говорит, – муж мой, он ко мне приходит». Я испугался, спрашиваю:  «Призрак что ли?»
– Вот так вот, – улыбнулся он, опять довольно потирая руки. – А через  полгода посадили меня на восемь лет – и в лагеря в Кировской области. И  вот, значит, тысяча девятьсот восемьдесят девятый, декабрь месяц. Как  сейчас помню, бросили меня в штрафной изолятор, это если провинишься,  тебя в штрафной изолятор сажают. И вот сижу я такой, а мороз шестьдесят  четыре градуса, кому говорю, никто не верит. Так вот курточку на голову  натянул, и дышу в неё, греюсь, – он подскочил с кровати и, присев на  корточки, стал сильно выдыхать, показывая, как он грелся. – И тут слышу –  шорох в дверь. Смотрю – стоит такой, как образ, неживой. Я спрашиваю:  «Ты кто такой?» Он говорит: «Я Славик, пошли со мной». А я так для себя  думаю: «Это ведь бес ко мне пришёл, он мне предлагает петлю на шею себе  набросить». Тогда я дурачком прикинулся и спрашиваю: «А куда идти-то  надо?» Он мне говорит: «А туда, где мы живём. Нас много, мы весь день  развлекаемся, людей пугаем». Я говорю: «Не верю тебе». А он: «Сейчас я  тебе покажу». И тут как будто из меня что-то вышло, и одни губы  остались, мы с ним взлетели над тюрьмой и летим. А там вышка, я ему  кричу: «Меня же сейчас охранник застрелит», и смотрю, а вертухай на  вышке и правда автомат вскинул и стреляет, а мне хоть бы что. Дух ведь  нельзя убить, понимаешь, он ведь дух! Вернулись мы, и тогда меня тот  спрашивает: «Ну, что, убедился?» «Убедился, – говорю, – но ты бес,  сатана, я с тобой никуда не пойду…» И пять лет он меня мучил, шептал, и в  образе скелета приходил… А я ничего! Смирение, знаешь, это самое  большое оружие, когда человек смиряется, бес убегает…
Я недоверчиво смотрел на него. Конечно, я много читал похожих историй,  так что удивить меня было сложно. Но во всех движениях мужчины была  странная нервная эмоциональность, казавшаяся мне неестественной. Я  подумал вдруг, что он где-то подслушал этот забавный рассказ и теперь с  удовольствием пересказывает его каждому паломнику.
– И вот в девяносто седьмом я вышел, женщина у меня появилась, Марина,  жили мы с ней хорошо. А в девяносто девятом опять посадили. Да, нет, это  по глупости, – заторопился он, замечая мой неодобрительный взгляд. –  Один дружок сказал, давай, квартиру обворуем, там сигнализации никакой  нет, а денег – миллион. Залезли мы туда, а там ничего и не оказалось… Да  вы не переживайте, я у вас ничего не украду, потому что я знаю страх  Божий. Вот мне понадобился телефон, я ведь пришёл и попросил… Мне матери  только позвонить надо было, она старушка, ей восемьдесят два года…
Он так сказал это, что мне отчего-то разом стало стыдно. Я вдруг  подумал, что если всё это правда: и бес, и больная мать – то как я могу  вот так свысока рассуждать об этом человеке и подозревать его во вранье.
– Вот, – тем временем продолжал Андрей. – На этот раз меня отправили в  Белый лебедь. Не слышали про такой? Там уголовников ломают, воров в  законе всяких. Ну, я-то, конечно, не уголовник, я просто мужик…  Приезжаешь туда, и тебя сразу бьют. Вот, заходишь, сразу дубинкой по  башке, загоняют в туалет, потом бежишь по коридору, а потом раз – и  начинаю избивать. Потом раздевают догола, вещи отнимают, и в камеру!  Какие же мы уголовники, мы же люди, а они из нас кого делают! Кормят,  правда, неплохо, но и бьют прилично! Это когда вам говорят, что у нас  демократия, не верьте, это всё – блевотина, везде бьют и везде за скот  считают! – закончил он, сжимая руку в кулак.
– Потом меня перевели в посёлок Нерыб, там уже Красный лебедь, кругом  одни лебедя, – усмехнулся он уже совсем невесело, с какой-то неясной  тоской. – Так вот там-то всё и случилось. Сидел я опять в изоляторе,  папироска у меня была припрятана. И так закурить захотелось, невмоготу –  спалили меня! Прибежали солдаты и стали избивать. А потом завхоз  говорит: «Ну, доживи до утра». Мол, начальник придёт утром – и смерть  тебе. И тогда я взмолился, так взмолился: «Господи помоги мне!» А утром  заходит начальник, полковник, весь такой чистый, в рубашечке, и начинает  меня бить. А раз попал по больному месту, по локтю, а я не выдержал, и  так про себя: «Сука...» А он услышал! И тогда я понял, что конец мне, и  только молюсь про себя: «Господи, прими мою душу с миром…» И  представляете, не убил. Бросил в коридоре, пришли солдаты, говорят, иди в  камеру. А я зайти не могу, ползу на коленках. В обед пришли из  санчасти, дали мне цитрамон, таблеточку.
Я видел, что он был в сильном болезненном вдохновении. Голос его хрипел и срывался, так торопился он рассказать.
– Но что самое главное! Лежу я тогда на спине в камере, курточкой  прикрылся с головой, думаю – умирать, да и пусть! И слышу голос:  «Андрей», вроде женский, думаю, это моя Марина. Я раз – куртку снимаю и  испугался даже, думал, что я в аду – кругом огонь, свет. Вот не сойти  мне с этого места! Стен нет, потолка нет. Это необъяснимый, неземной  свет! Клясться не хочу, но я видел этот свет. И вот теперь за него и  страдаю… Несколько раз потом я слышал этот голос, и всё повторял он:  «Найди завет, прочитай завет». И тут по воле Божьей меня положили в  санчасть. И там я и нашёл этот Новый завет, стал читать, и представляете  – всё стал понимать! Мне открылась истина! И сегодня, например, ко мне  пришёл батюшка Серафим, говорит: «Ты ведь спасаться приехал, так  спасайся, а ты всё пьянствуешь!»
Он горько уронил голову и вздохнул. Я хотел было начать утешать его, но  не мог ничего сказать. Я подумал, что совершенно не знаю этот грубый мир  таких людей, как Андрей, а в нём, возможно, гораздо больше Христа, чем  во мне… И тогда на душе у меня стало пусто от ощущения своей чёрствости.
– У меня вот всё это в голове, – тем временем, договаривал Андрей, уже  медленнее, как бы машинально, – я проповедую, рассказываю, я завет знаю  наизусть. Я каялся, мои слёзы покаяния, но я недостоин, я грешник такой,  что земля должна разверзнуться…  
Он замолчал и теперь только осторожно покачивался, глядя перед собой.  Стало тихо, и слышно было, как на окне вразнобой пищат комары. Я  чувствовал, что хочу остаться один, но отчаянно боялся, что Андрей  заметит это. Я ждал, что он опять начнёт говорить, и приготовился всеми  силами показать ему свою доброжелательность, но вдруг он встал и начал  прощаться. Я с чувством пожал сухую ладонь.
Когда он ушёл, я ещё долго сидел в полумраке своей маленькой комнаты.  Где-то за окном лаяли собаки, шуршала от ветра деревенская дверь. И  тогда меня поразило странное ощущение, будто в безобразном мире  безобразные люди сталкиваются друг с другом, что-то делают, что-то  говорят, но ни одно их движение не случайно, и в каждом есть смысл. Я  знал, что скоро мне станет стыдно за мою наивность, но я старался  сохранить это ощущение осмысленности хоть на несколько мгновений.
Пока оно ещё не скрылось от моего взгляда завесой будничной лицемерной реальности.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера