АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Роман Сенчин

Последняя баня. Из книги «Зона затопления»

Остатки села Большакова – дома Марины Журавлевой и Масляковых, лесопилка – держались до июля две тысячи двенадцатого года. Первыми сдались Масляковы – жена Александра Георгиевича, не представляя, как переживет здесь еще одну зиму, собрала самое необходимое и уехала к старшему сыну в Лесосибирск. Тайком уехала – муж и Дмитрий в это время были в Колпинске на очередном судебном заседании. Вернулись, на столе записка: «Больше не могу. Буду жить пока у Олега».


            Александр Георгиевич и так за последние два года заметно сдавший – еще бы, каждый день в таком напряжении жить, – после отъезда жены совсем расклеился, как-то весь рухнулся. Целыми днями сидел за большим столом на кухне, о чем-то все думал, думал. На вопросы Дмитрия поднимал растерянное лицо, взглядом просил повторить. И даже если сын спрашивал о чем-нибудь пустяковом вроде: «Есть будешь?» – отвечал с горьким выдохом: «Не знаю, брат, не знаю».


            Дмитрий стал бояться оставлять его одного. А как не оставлять? Надо наблюдать за лесопилкой, за продуктами ездить в магазин возле колонии. Глаза бы не видели эту колонию, поселенцев, но куда денешься – остальное кругом все разрушено, сожжено… Мчался туда и обратно, как угорелый, а в голове стучало: «Только бы не сделал чего с собой!»


            Через полмесяца Дмитрий решил: отказаться от избы, получить квартиру. Повесил на воротах фанеру с надписью: «Не сжигайте! Уехали получать ордер»; повез отца в город, стали оформлять документы. Созванивались с матерью.


            – Не хочу я в Колпинске этом проклятом! – кричала она. – Предлагали же Сосновоборск, вот пусть там и дают!


            Дмитрий, смягчая, повторял слова матери сотрудникам Дирекции по затоплению. Те с усмешкой пожимали плечами:


            – Жилищный фонд в Сосновоборске исчерпан. Остался Колпинск, или вот в Богучанах еще полдома в резерве.


            – Зачем нам Богучаны… Они тоже скоро под воду пойдут.


            – Ну, это еще не решено.


            – С нами тоже сколько лет не решено было…


            Дмитрия перебивали:


            – Так, давайте без прений. Мы не проектировщики. Берете двухкомнатную здесь? Комнаты большие, изолированные. Лоджии под стеклом. Новая планировка.


            Дмитрий снова набирал мать, уговаривал согласиться на Колпинск:


            – Родные места все-таки, мам…


            – Тем более не хочу! Все напоминает… И все эти тут же – будут смотреть как на дураков.


            – Да почему?


            – А что – столько ерепенились, а в итоге к тому же знаменателю.


            – Но что делать-то? Отец… – Дмитрий отошел в угол кабинета, – отец совсем… неживой совсем стал.


            – Ну вот – довел себя! И меня чуть не довел. Разве бы я сбежала так… Поняла, что еще маленько – и все…


            – Это да. Но делать что теперь? И надо скорей решать – там дом без присмотра, лесопилка…


            – Да гори она, эта лесопилка! – заплакала мать.


            – Мам, успокойся… Двадцать лет нормально прожили благодаря ей…


            – Нормально? В чужих углах теперь…


            Дмитрий слушал задыхающийся плач, смотрел на скрючившегося на стуле отца, и его трясло от страха… Да, страшно, когда родители одновременно теряют не только силы, но и разум. Тем более в самый трудный момент. В тот момент, когда нужно объединиться и вместе решить…


            – Мам, позови Олега.


            – Олег на работе. Он – работает.


            «В отличие от меня», – мысленно досказал Дмитрий.


            Олег после школы поступил в речное училище, отслужил в армии, а после нее устроился в Лесосибирский порт. В тридцать восемь лет стал старшим сменным диспетчером, и сначала его жена, чуть что, просила: «Олега не трогайте. У него очень ответственная работа», а потом и остальная родня стала бояться отвлекать. Действительно, занервничает, что-нибудь напутает, и – под суд…


            В тот день решения принято не было; Дмитрий отвез отца к Юрию, двоюродному дяде, который жил с давным-давно разведенной женой в одной квартире. Долго они сопротивлялись, судились, требуя каждый по отдельной хотя бы однушке, но, в конце концов, боясь вовсе остаться без жилья, согласились поселиться вместе.


            – Дядь Юр, можно батя у вас переночует? – попросил Дмитрий.


            – Ну дак, конечно… Проходите. – Был он тоже какой-то, словно крепко ушибленный. – Проходите… Только у меня кровать-то одна. Но ничего, как-нибудь… – Саш, – рассмотрел братана, – ты чего такой? – Глянул на Дмитрия: – Инсульт?


            – Да нет вроде… Не знаю. – Про себя добавил: «Вполне реально. Так за дни перемениться».


            Стал сбивчиво рассказывать, что мать не выдержала, уехала к старшему, с лесопилкой все по-прежнему непонятно. Вряд ли удастся отстоять или получить компенсацию.


            – Значит, переезжаете? – покивал дядя Юра.


            – Что ж делать… Приходится. Видите как…


            – А я не хочу, может! – вдруг вздернулся отец. – С какой стати?! Кто меня спросил? – И пошел из квартиры.


            Как Дмитрий и, не совсем настойчиво дядя Юра, его ни удерживали, рвался на улицу. Повторял:


            – Домой надо! Домой!


            Пришлось ехать с ним.


            Дмитрий гнал «Ниву» по разбитой, местами уходящей в болото, давно не подновляемой насыпухе, и молил, чтоб дом был целый… На лесопилку уже плюнул – главным было теперь, чтобы дали эту несчастную двушку в Колпинске, чтобы родители снова оказались вместе. Перевезти необходимое, а дальше – как-нибудь. Как-нибудь. Теперь – как-нибудь.


            Дом был цел, лесопилка – тоже.


            Ночью Дмитрий спал вполглаза, слушал отца за стенкой. Тот ворочался, скрипел сеткой кровати, садился, курил… Раньше курил или на крыльце, или – в холода – у печки, теперь же стали в комнатах. Что уж…


            Рано утром позвонил брату Олегу – на территории села оставалось две-три точки, где телефон ловил, – стал уговаривать, чтоб убедил мать согласиться на квартиру в Колпинске.


            – Да, мы едем уже, – перебил Олег, – вместе. К Енисейску подъезжаем. Я как вчера узнал, сразу решил лететь. Надо решать.


            – Надо–надо, конечно!..


            – Если все нормально, часам к четырем будем.


            По прямой между Лесосибирском и Колпинском километров пятьсот. Но на автомобиле по прямой не доберешься – Енисей, тайга и болота преграждают путь. Теплоходов нет, авиарейсов – тоже. Чаще всего добираются так: едут из Лесосибирска в Енисейск (это километров тридцать), где аэропорт, летят в Красноярск, а уже из Красноярска – в Колпинск. Такая получается дуга в тысячу с лишним километров.


            – Тогда в городе встретимся. В дирекции этой, по затоплению. Мать знает, где она.


            – Добро.  


            Теперь нужно было уговорить отца снова одеваться в выходной костюм, садиться в машину… Позавтракали, Дмитрий побродил по двору, попытался чем-нибудь заняться. Не получалось. Вернулся в избу, сказал, что пора ехать…


            – Зачем? – отец слабо, но, кажется, искренне удивился. – Мы ведь дома.


            – Сожгут нас здесь. Или утопят. Вода каждый день ползет… Надо ехать. Все уже уехали.


            Усадил отца в «Ниву». Закрыл ворота. Рванул.


            В течение дня почти все оформили по квартире. На следующий день прибыл «Камаз». Стали загружать мебель, мешки с одеждой, коробки с посудой… Многое было упаковано уже давно.


            – А с делом-то нашим как? – почти не принимая участия в скорбной работе, спрашивал отец. – Бросаем, получается?


            – Сейчас с этим разберемся, потом с лесопилкой будем решать.


            – Так же? – отец кривился в усмешке. – Ну-ну…


            – Бать, ты устал, действительно, – мягко говорил Олег. – Отдохнуть надо, отлежаться… Кстати, лесопилка-то на кого оформлена?


            – Ну, на батю, ясно, – говорил Дмитрий.


            – Может, на тебя доверенность выписать? Чтоб ты был в правах. А, бать, ты как?


            – Я, конечно… что ж… Димка со мной всю дорогу. Надо если, я – за.


            Уже под конец погрузки пришла Марина Журавлева. Похудевшая, постаревшая, в серой одежде напоминающая старуху.


            – Все, значит, съезжаете?


            Масляковы виновато закивали.


            – Я тоже, скорей всего. Нет сил уже никаких. Как стена, не пробить… Вдобавок муж бывший очнулся – Павлика стал искать. Забрать хочет, дескать, что он тут в нечеловеческих условиях… Главный по опеке грозился материнских прав лишить. В общем, не мытьем так катаньем…


            – Они хоть кого укатают, – поддержала мать. – Мы-то люди, а они – механизьм!


            Дмитрию понравилось это сравнение. Представился огромный стальной мутант с сотнями шестеренок, пил, наждаков, поршней, отверток, кувалд… Пыхтит, скрежещет и лезет, лезет на людей, не желающих сойти с дороги. Кувалды, наждаки, пилы бьют, долбят, скребут, режут…


           Родители переселились в квартиру, а Дмитрий еще с полмесяца прожил в родном доме…


            Изба стояла пустая, огромная, уже неживая. Вот стоило вынести несколько важных предметов (многое осталось), и жизнь из нее ушла… Дмитрий пытался понять, почему так, и вспомнил один случай из детства.


            Когда ему было лет пять-шесть, они всей семьей приехали в Красноярск. Отец решил показать сыновьям и дочерям столицу края.


            Отправились, конечно, в музей. «Там скелет мамонта!» – восторженно говорил отец.


            Скелет мамонта – скрепленные проволочками кости – на Дмитрия никакого впечатления не произвел, а вот стоявший рядом лохматый носорог перепугал так, что он с визгом бросился отцу за спину.


            «Ты чего? Он ведь неживой! Гляди, – и отец подвел его к носорогу, – глаза, это ж стекляшки. У живого бы так горели! И шерсть тусклая… Не бойся, это чучело просто».


            И теперь, гладя на родной дом, Дмитрий видел, что он, как чучело. Макет дома уже, а не дом. И окружающее его – тоже.


            Наверное, чтобы хоть на какое-то время вернуть сюда жизнь, Дмитрий решил устроить банный день.


            Давно как следует не топили баню – зимой ездили мыться к родне в город, в теплое время года подтапливали слегка, чтоб сполоснуться… Не до настоящей бани без электричества и когда с водой напряженка. Колодцы завалили, загадили после того, как большая часть жителей переселилась; мотор, который качал воду из реки для летнего водопровода, сняли еще раньше. Все возможное сделали, чтобы оставшимся недовольным расселением жизнь здесь стала невыносимой…


            Снял заднее сиденье «Нивы», поставил туда две фляги. В багажник сложил три чистые канистры. Захватил ведра, поехал к реке.


            Канистры наполнил быстро, а чтобы залить фляги, пришлось помотаться с ведрами туда-сюда – от машины к реке, от реки к машине…


            Привез, вылил во вмазанный в печь бак. Опять же постепенно вылил – черпал из фляг в ведра ковшиком… Затопил печь. Еще раз отправился к реке.


            «Куда столько? – сам себе удивился, и сразу объяснил: – Лишним не будет».


            Хорошенько помыл тазы, полок; дверь в предбанник держал открытой для света – жар еще наберется.


            Набил топку сухими березовыми поленьями, вышел во двор… Стайки были нараспашку, будто проветривались, сушились для новой животины. За стайками – огромный, но почти заросший сорняком огород. Лишь соток пять засадили весной картошкой; две грядочки под чесноком, одна – под морковкой. Батун, укроп, петрушка росли дикарями… Серьезное в этом году садить не решились – какой смысл, если в любой момент могут раскатать бульдозером…


            Конечно, если бы мать настояла, был бы огород, как в прошлые годы. Но в марте она не посеяла в ящиках семена помидоров, перцев, капусты, и этого вроде не заметили. В апреле не заговорили, что надо вспахать землю. В мае, когда чистили подполье, достали картошку, и лишнюю по-быстрому, молча раскидали по лункам, присыпали землей. Не тяпали потом, не окучивали. Но сейчас она так радующее-надежно темнела густой зеленью в окружении бледно-зеленых сорняков, что казалось, всегда, вопреки всему здесь будет расти пропитание людям…


            – Что хотел-то? – спохватился Дмитрий, заозирался, как теряющий память старик. – А, блин, точно!..


            Забрался по лестнице на вышку. Там под плахами крыши висели березовые веники. Старые, три года им. Но если хорошо распарить, может, и сгодятся.


            В ожидании, пока вода станет горячей, заправил две керосинки. Еще побродил по двору, убрал под навес ящик с трехлитровыми банками, которые родители хотели взять с собой, но в последний момент бросили: «Куда?»


            Вышел за ворота. Первым делом по привычке глянул в сторону лесопилки. Дыма нет. Хорошо… Постоянно, каждую минуту ждал поджога, и уже удивлялся, что не жгут.


            В балке на лесопилке живет бомжующий мужичок по прозвищу Опанька. Дмитрий подкидывал ему картошки, хлеба, и мужичок исполнял обязанности сторожа. Хотя какой он сторож? Так, видимость – подъедут, велят стоять на месте, и будет стоять и смотреть, как обливают лесопилку бензином, бросают спички…


            Повернул голову в другую сторону. Там, на соседней улице стоял дом Марины Журавлевой. Изба, защищенная забором с лицевой стороны, окруженная стайками, гаражом… А сзади жидкие прясла, местами повалившиеся.


            Между этими двумя жилищами – Дмитрия и Марины – изжеванная гусеницами земля, местами заросшая крапивой, лебедой; кое-где зеленели недоломанные ветки черемухи, кусты малины, смородины… Горы мусора уже не так резали глаза, как после пожаров – железо в основном вывезли, обгорелые бревна затянулись травой…


            Неожиданно для себя Дмитрий направился к дому Марины. Решил позвать ее на баню.


            Сначала она вроде как испугалась такому предложению.


            – Да нет… я тут… у меня… – залепетала.


            Она была старше Дмитрия лет на пять; он плохо ее помнил до всех этих событий – уехала, когда он еще учился в школе. Время от времени коротко приезжала к родителям… Так, здоровались, как здороваются с любым в деревне, кроме врагов или откровенно подозрительных незнакомых… И последние три года, когда оставались в числе немногих жителей, а потом и последними, не сблизили. Дмитрий завозил Марине продукты, которые передавали ее мать с отцом; несколько раз, когда дом Журавлевых пытались взять приступом зэки из санбригады, вступался, требовал документы, постановление на уничтожение построек. Марина тоже прибегала к лесопилке, увидев возле нее движение, тоже кричала, угрожала непонятно чем.


            А в основном жили порознь, за своими воротами. Иногда и по неделе не виделись. Заметив Марину, несущую от реки ведра на коромысле, Дмитрий порывался было помочь, но останавливался – не принято было здесь помогать в каждой мелочи даже родным. В семье обычно каждый занимался своим делом, поодиночке, объединяясь только для такой работы, с которой одному уж точно не справиться. То же и с соседями. Излишнее внимание друг к другу могло оскорбить, вызвать не слова благодарности, а брань…


            – А чего? – улыбнулся сейчас Дмитрий, тоже смущаясь. – Я воды навозил – полные баки. И постирать можешь.


            – Тебе постирать надо?


            – Нет-нет, мне не надо. Я сам по мелочи… Решил протопить, как следует, похлестаться напоследок. Наверно, последние дни остались и мне, и тебе…


            – Я послезавтра уезжаю, – сказала Марина. – Мой бывший опять приезжает насчет Павлика.


            – Забрать все хочет?


            – Ну да… Но, думаю, не так уж хочет… Его подкупили, что ли, чтоб меня отсюда выманить…


            Дмитрий со вздохом покивал, не очень веря в такой хитроумный план. Хотя все может быть.


            – Прижали нас к стене, прижали… Так что, – постарался придать голосу жизни, – придешь париться? Я не настаиваю, – спохватился, чтоб не подумала, что и у него тоже какой-нибудь план, – просто решил предложить… Ну, так сказать, прощанье с деревенской нашей жизнью.


            И Марина неожиданно уверенно сказала:


            – Да, приду.


            В парилке было пекло – сухой воздух входил в грудь мелкими, короткими хапками, обжигал легкие. Сквозь жар чувствовался вкусный запах березы – веники в тазу с водой ожили, листья свежо зеленели.


            Держа над головой керосинку, Дмитрий заглянул в бак. Вода двигалась, пузырилась.


            Больше топить не надо. Достаточно.


            Поставил лампу на лавку возле двери – там не так горячо. Не должна взорваться.


            Вышел на воздух, и как раз вовремя – в приоткрытую калитку заглядывала Марина.


            – Можно?


            – Входи-входи! – Дмитрий почувствовал волнение; заволновался не из-за того, что она пришла, а потому, что пришла так быстро.


            В одной руке Марина держала сверток с бельем, в другой – банку с чем-то розовым.


            – Остатки брусники вот намешала.


            Дмитрий принял банку, повел гостью.


            – Ух ты-ы! – отпрянула она, когда открыл дверь в парилку. – Даже волосы затрещали!


            – Где-то шапки были… Не должны забрать…


            Поднял крышку короба-лавки, где хранился разный шурум-бурум – старый ковшик, сопревшие вехотки, использованные веники для голиков… Нашел несколько войлочных шапок; достал две, вынес во двор, поколотил о столб, выбивая пыль.


            – Вот, держи, – подал Марине и решился спросить: – По очереди будем или как?


            Она глянула на него, и Дмитрий угадал, что выбирает ответ. Секунду, но не решалась выбрать.


Выбрала:


            – По очереди.


            Дмитрий кивнул:


            – Тогда – прошу. Разберешься, что как. Воду не жалей.


            – На дом мой посматривай. Подойдут, плеснут…


            – Ладно. – Вышел из предбанника.


            Снова послонялся по двору. Поднялся в избу. В кастрюле была приготовленная вчера тушеная говядина с картошкой, в ведре с холодной водой утоплена бутылка водки… Пригласить Марину поужинать? Или это уж будет слишком?.. Домогательство…


            Растопил кухонную печку, поставил греть еду. В голове рисовалась хлещущая себя веником по бокам, спине, ляжкам женщина. Вот сползает с полка, окатывается... Грудь поднимается и опускается от тяжелого дыхания… Почти два года он один: была подруга, но уехала с родителями далеко, в Шарыпово. Это где-то на юге края. Последние недели перед отъездом она явно ждала от Дмитрия каких-то слов – может, что скажет решительно: «Оставайся со мной!» Или замуж позовет, или с нею отправится… Но Дмитрий отмолчался, и она уехала. Потом понял, спохватился, стал звонить ей – не отвечала. Длинные гудки или – «абонент временно недоступен». Ругал себя, клял, что так тогда поступил, то есть, никак не поступил. Был во время ее сборов и отъезда как в каком-то тумане озлобления из-за гибели родного села, их с отцом дела. Злился и на тех, кто сдавался, уезжал; это, наверное, распространялось и на подругу. Тем более что она наоборот воспряла: вот-вот будет жить в благоустроенной квартире, ее отцу предложили хорошую работу, до крайцентра часа три на машине…


            «Ну и катись», – мысленно бросал ей Дмитрий; старался избегать встреч. И вдруг не стало нужды избегать – исчезла.


            Теперь тосковал, скучал. И чем явней становилось то, что и он тоже вот-вот исчезнет отсюда, тоска становилась острее. Все было напрасно – злость, борьба за дом, за лесопилку. Два года прожиты напрасно, неправильно…


            Проверил дом Марины. Ни дыма, ни людей… Подошел к бане. Крикнул:


            – Как дела? Нормально?


            – Все хорошо, – ответила Марина из-за двери. – Заходи.


            Она сидела в предбаннике, завернувшись в голубоватую простыню. Сладковато улыбалась, и от этой улыбки обычно напоминающее старушечье лицо стало почти девчоночьим.


            – Отличная баня, – сказала. – Спасибо, что позвал.


            Дмитрий смотрел на ее розовые, без веснушек и родинок плечи. Кругловатые, крепкие. Знобящими волнами накатывало возбуждение…


            – Да не за что, – ответил механически; присел рядом с женщиной, отвернулся.


            – Жалко баню такую. – Теперь голос Марины был как обычно – скорбным, утомленным. – И все жалко… У меня в гараже «Иж» стоит. Дедушкин еще… Так-то вроде старье, чермет, а как подумаю, что погибнет… Мы с дедушкой так гоняли!..


            – Это с такой люлькой остроносой?


            –Угу…


– А, да, помню! – И Дмитрий действительно вспомнил тот мотоцикл. За рулем бородатый дядька вечно в одном и том же спортивном петушке, а в похожей на ракету люльке, за мутным стеклом, надменно улыбающаяся девчонка. – Мы с пацанами тебе завидовали страшно. Сколько раз собирались колесо у люльки проколоть.


– Да? – смешок.


– Ну так – даже в магазин на мотике!


– Мы в такие чащобы на нем забирались! И на «Уазике» не проедешь. Раз чуть не опрокинулись, после этого деда меня ссаживал – следом бежала, а из выхлопушки столбы черного дыма… Я и спала иногда в коляске. Днем заберусь в гараже, и сплю, будто в путешествии… Что ж, – спохватилась, – собираться буду. Заболтаемся, а жар спадет, тебе и не хватит.


– Да ладно, если что – еще подтоплю… – Дмитрию хотелось еще поговорить; нашел повод: – Картошку выкопать надо, со дня на день заявятся ликвидаторы.


– А вы, что ли, садили?


– Да немного… Слушай, может, посидим после баньки? У меня мясо с картошкой… выпьем маленько…


Посмотрел на Марину, и снова увидел ее такую волнующую нерешительность. Эта секунда показалась ему длиннющей, как полет с чего-то высокого…


– Не надо, Дим, – мягко попросила. – Не надо… Сейчас вот хорошо, и пусть так… Спасибо тебе.


– Хм, ты уже благодарила.


– Я не за баню сейчас…


Она ушла другой, чем была последние месяцы. Распрямилась, посветлела. Словно выбила и смыла с себя шершавую корку горя, убивающего напряжения, иссушающего ожидания худшего.


Легко шагала по бывшей улице, и Дмитрию казалось, что сейчас подскочит и побежит вприпрыжку, как в детстве девчонки любят…


Долго, в несколько заходов, стегал себя веником. Листья летели в разные стороны… Когда силы кончались, выбирался в предбанник, хватал свежий воздух, прокашливался, сплевывая в поганое ведро скопившуюся в легких сероватую слизь. Отпивал брусничную воду и снова заходил в парилку. Бросал на камни кипятка, лупцевал спину, бока, грудь, ноги.


В последний заход помыл шампунем голову, ополоснулся. Поставил таз на полок дном вверх, на него – ковшик. Вынес лампу, затушил.


– Ну, все.


Решил полежать с полчаса, но уснул, и без ужина, не выпив ни рюмки, проспал до позднего утра.


Проснулся легким, невесомым, долго, не шевелясь, лежал на спине, медленно и подробно, как в чужом доме, оглядывая комнату.


Сквозь полуприкрытые ставни пробивался яркий свет летнего солнца, и сумрак разрезали сочно-белые, будто свежая краска, полосы.


В сумраке прятались наваленные по углам горки домашнего хлама, который скапливался годами, вроде и не мешал, прятался под комодом, в шкафу, под кроватью. Но началась сортировка – что брать с собой, что оставить, – и он тут же заполонил пространство. Растолкали, и пусть остается.


Стены голые. Бледные пятна на тех местах, где стояла мебель, висел ковер. Лишь карта мира уцелела. Старая, на которой СССР, ГДР, Югославия. По ней старший брат и сестры учили географию, потом и Дмитрий, но уже зная, что не все там так, как стало… Хотели поменять на новую. Так и не поменяли… Мать иногда протирала влажной тряпкой покрывающую континенты и океаны пленку.


С карты взгляд переполз на потолок. Неровный, шишковатый, с выпирающей балкой-матицей. Она казалась надежной, как хребет… Дмитрий пытался представить, какое дерево пошло на эту балку. Огромное, старое, но здоровое. Скорее всего, сосна, а может, и лиственницу такую нашли. Кто-то из предков нашел, выбрал в тайге, долго спиливал с кем-нибудь в паре. Наверняка ручной пилой джиркали… Срубили сучья, вытягивали на веревках к дороге, потом как-то доставили в деревню. Может, лошадь тащила, или грузовик, но все равно дело нелегкое… Ошкурили, отесали, отпили по размеру, дали высохнуть. Подняли на сруб, уложили, настелили плахи, сверху засыпали глиной. Возвели крышу. И вот много десятилетий эта балка держала потолок, окаменела под штукатуркой, известкой. Оберегай ее от влаги и, скорее всего, будет такой же крепкой и надежной вечно.


В балку ввинчен крюк, за который зацеплен провод. Еще недавно здесь висела люстра с тремя лампочками, окруженными стеклянными чешуйками. Когда лампочки горели, чешуйки переливались красноватым, голубоватым, и вся комната расцвечивалась бледной радугой. А сейчас чернеет страшный, не отпускающий крюк.


«Так, вставать, вставать!» И Дмитрий вскочил, сделал несколько упражнений – подобие зарядки, – быстро оделся. Убеждал себя, что впереди полно срочных и важных дел.


           Когда и на чем уехала Марина, он пропустил. Может, на лесопилке был, или за продуктами отскакивал, или картошку копал, увлекся, или просто в избе сидел. Понял, что ее больше нет, услышав деловитые, безбоязненные крики мужиков, взревы бульдозера.


Вышел за ворота. Возле Марининого дома сновали человечки в серых куртках, забрасывали в кузов грузовика какие-то предметы – отсюда не разглядеть. Громыхнуло железо. Может, сейчас и «Ижак» выкатят…


Вернулся во двор, заложил калитку. Стал собирать еще остающееся важное, грузил в «Ниву». Скатал белье, перину… Если те приехали, с минуты на минуту явятся и сюда. Их дом тоже формально не существует – в паспорте и родителей и Дмитрия новая прописка.


– Есть кто? – сипловатое. И следом удары черенком то ли лопаты, то ли топора в калитку. – Хозяева–а!


На каких-то моментом ослабевших ногах Дмитрий подошел, открыл.


Этих мужиков он знал – поселенцы с колонии. Два года воевал с ними, и вот они победили. Стояли и держали на губах усмешки. Казалось, сейчас сплюнут ему под ноги и спросят: «Ну че, чмырина, приплыл?»


– Пора, – сказал явно бригадир, здоровенный, пожилой уже, но крепкий; за какую–нибудь драку с увечьем сел, отбыл на зоне сколько-то лет, а потом оказался на поселении, сделался начальничком. – Готов, нет?


В этом «нет» слышалось нетерпение и заведомая досада, что сейчас этот паренек опять начнет сопротивляться, утверждать: еще ничего наверняка не решено, где документы?..


– Готов, – сказал Дмитрий. – Машину выгоню…


Снял жердь, раздвинул воротины. Сел в «Ниву», завел. В зеркале заднего вида торчали поселенцы–ликвидаторы. Медленно стал выезжать; они расступились и неспешно направились во двор. Дмитрий выскочил:


– Э, мужики! Я сам!


– Что – сам?


– Сам подожгу.


– До «подожгу» долго еще. Надо проверить.


– Чего здесь проверять? Все, освободил, жгите.


– Ну, – бригадир нахмурился, – вдруг баллон какой газовый, бочка из–под бензина…


– Нет тут бочек никаких. Все в порядке.


– Рамы снять надо, – искал бригадир новые доводы, – металл убираем. Негорючее все. Тут система целая…


Дмитрий устал. Готов был позволить им хозяйничать. Но глянул на дом Марины, который ворошила оставшаяся часть бригады, представил чужих под родной крышей и стал закрывать ворота.


– Нет, я сам. Давайте бензин.


– Слушай, ты свои порядки не наводи. У нас – санобработка территории, а не просто – подошел, спичку кинул… Едь, парень. Тем боле, тебя тут как бы и нет уже…


– Были дома, которые со всеми вещами жгли!.. Ничего…


Поняв, что бензина ему не дадут, да его и не было у мужиков с собой, Дмитрий достал из багажника «Нивы» канистру.


Теперь бригадир встал на пути. Сказал сухо, с угрозой:


– Нам велено негорючее вынести, стекла снять…


– Мужики, – Дмитрий неожиданно для себя заговорил жалобно, умоляюще, – дайте мне самому… Это мой дом, я здесь всю жизнь… Не могу я, чтоб вы… – Запнулся, но досказал: – Курочили.


Бригадир обернулся к своим. Те равнодушно ждали. Один буркнул:


– Я хрен его знает.


– Че – хрен его знает?! Ты ж потом будешь в золе этой рыться – стекляшки выгребать, железки. Шифер вон…


– Да шифер сгорит, – по-прежнему просительно заметил Дмитрий.


– Его снять положено, вывезти. Это яд… – Бригадиру надоело, махнул рукой. – Все, в общем, грузись и едь. И – забудь. Все аккуратно сделаем.


И Дмитрий отступил. Сунул канистру обратно.


– Ладно. Только побуду в избе минуту. – Он не курил, но сейчас захотелось. – Сигарета есть у кого?


Бригадир неуверенно, опасаясь какой-нибудь хитрости, достал пачку «Явы». Дмитрий вытянул за фильтр сигарету.


– А спички…


– Хм… Как ты поджигать-то собирался?


– Да есть где-то… сейчас не соображу…


Бригадир щелкнул зажигалкой. Дмитрий затянулся, с трудом протолкнул дым в грудь.


– Погодите, я сейчас. Быстро…


Сел на лавку у порога. Поплывшим от табака взглядом обвел кухню. Два закрытые ставнями окна походили на глаза, которые выпучились там, под слипшимися веками, хотят и не могут разорвать их… Огромный стол напоминает скелет какого-то безголового животного, – непривычно пустой, голый без клеенки… Печка казалась уменьшившейся, кривоватой, жалкой.


Дмитрий попытался вспомнить, какой кухня была тогда, когда здесь жили, не думая о переезде. Почему-то вспомнилась бабушка, мнущая тесто на пельмени. Дед чинит подошву унтов; Дмитрий, маленький, ничего еще не умеющий, следит за их работой, учится… В горле булькнуло рыданье.


Бросил окурок в черную пасть печки, вышел.


 


Об авторе: Роман Валерьевич Сенчин – писатель, создатель ряда романов и повестей, обсуждаемых литературной критикой.

 

К списку номеров журнала «ИНФОРМПРОСТРАНСТВО» | К содержанию номера