АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Владимир Алейников

С волшебными часами заодно...


***
Надо ли, чтобы слова разрастались,
Вместе с растеньями в песнях сплетались,
В сумерках прятались, в мыслях взметались,
В листьях сумбур учинив?
Сколько бы им на простор ни хотелось,
Как бы за ветром к дождям ни летелось,
Где бы развязка вдали ни вертелась.
Ток их широк и ленив.

Где бы решимости им поднабраться,
Как бы вольготностью им надышаться,
Как бы с наивностью им побрататься,
Чтобы опять одолеть
То ли стесненье, где некуда деться,
То ли смиренье, где впрок не согреться,
То ли томленье, где в тон не распеться,
Вырваться – и уцелеть?

С кем бы им там на пути ни якшаться,
Как бы о прожитом ни сокрушаться,
Где бы ни рушиться, ни возвышаться –  
Нет им покоя, видать,
Ибо успели с раздольем вскружиться,
Ибо сумели с юдолью сдружиться,
С долей намаяться, с болью прижиться, –  
Знать, по плечу благодать.

Дай же им, Боже, чтоб реже считались,
Больше ерошились, чаще скитались,
В дни переплавились, в годы впитались, –  
В будущем, их ощутив
Где-то, насупясь, а всё же надеясь,
Что-то почуяв, что ждёт, разумеясь,
Кто-то изведает, высью овеясь,
Ясноголосый мотив.

***
Если можешь, хоть это не тронь –
Не тревога ли в душу запала? –
И зажёгся в окошке огонь,
И вихры тишина растрепала.

Сколько хочешь, об этом молчи,
Не твоё ли молчание – злато?
В сердцевине горящей свечи
Всё увидишь, что издавна свято.

Всё найдёшь в этом сгустке тепла,
В этой капле томленья и жара –
Напряженье живого крыла
И предчувствие Божьего дара.

Всё присутствует в этом огне,
Что напутствует в хаосе смуты –
Потому-то и радостно мне,
Хоть и горестно мне почему-то.

Всё, что истинно, в нём проросло,
Всё, что подлинно, в нём укрепилось,
Опираясь на речь и число,
Полагаясь на Божию милость.

Потому он в себе и несёт
Всё, что в песнях продлится чудесных,
Всё, что сызнова душу спасёт
Во пределах земных и небесных.

***
По-русски, в отличье от всех, говоря,
Живу я, хоть время не в духе, –
Всё круче замес – и тревоги не зря
Присутствуют в зренье и слухе.

Так что же сулили мне только вчера
Цветов прихотливые формы,
Бугристость степей, пустотелость двора,
И листья, и зимние штормы,

И лёд кисловатый, и привкус тепла,
И лавры заросшие славы,
Которая в юности к свету взошла,
А ныне заброшена, право?

По-прежнему надо грядущего ждать,
Где речь моя будет нужнее, –
Ах, только бы всё, чем я жив, передать
Потомкам неведомым с нею.

***
Распознать знакомое струенье –  –  
Созиданье? – нет, сердцебиенье,
Прорицанье, рвение, забвенье,
Состраданье, – вот она, зима!
Серебренье, веянье, порханье,
Привыканье, тленье, придыханье,
Пониманье, жженье, полыханье,
Тайники, задворки, закрома.

Ну-ка вынем джинна из бутылки,
Поскребём растерянно в затылке,
Золотые времени ухмылки
Превратим в песчинки, – полетим
В никуда, – с волшебными часами
Заодно – и даже с небесами
Не в родстве ли? – может, с чудесами
Всё, что проще, видеть захотим.

Не затем я гибнул, воскресая,
Чтобы мгла куражилась косая
Над землёю, – столькое спасая,
Обрести пристанище в тиши
Помогло мне всё, что было близким,
Что высоким было или низким,
Было с ростом связано и риском –
Вот и стало памятью души.

***
Воспоминание томит меня опять,
Иглою в поры проникает,
Хребта касается, – и сколько можно спать? –  
Душа к покою привыкает,
К жемчужной свежести, рассветной, дождевой,
А всё же вроде бы – что делать! – не на месте,  
Не там, где следует, – и ветер гулевой
Ко мне врывается – и спутывает вести,
С разгону вяжет влажные узлы
Событий давешних, запутывает нити,
Сквозит по комнате – и в тёмные углы
С избытком придури и прыти
Разрозненные клочья прежних дней
От глаз подальше судорожно прячет, –  
И как понять, кому они нужней,
И что же всё же это значит? –  
И вот, юродствуя, уходит от меня, –  
И утро смотрится порукой круговою,
Тая видения и в отсветах огня
Венец признания подняв над головою, –  
И что-то вроде бы струится за окном –  
Не то растраченные попусту мгновенья,
Не то мерцание в тумане слюдяном
Полузабытого забвенья,
Не то вода проточная с горы,
Ещё лепечущая что-то о вершине,
Уже несущая ненужные дары, –  
И нет минувшего в помине,
И нет возможности вернуться мне туда,
Где жил я в сумраке бездомном,
Покуда разные сменялись города
В чередовании огромном,
Безумном, обморочном, призрачном, хмельном,
Неудержимом и желанном,
Чтоб ныне думать мне в пристанище земном
О чём-то горестном и странном.

***
Кто из нас в одиночку поймёт
Посреди беспристрастности буден
Тот порыв или, может, полёт,
Где о том, что мы знаем, не судим,
Где откроется – третий ли глаз
Или зренье обветренной кожи,
Не впервые? – и в этот уж раз
Кто-то сразу прозреет, похоже.

Посреди беспредельных щедрот,
Незабвенного сада затворник.
Неизбежный приняв поворот,
Бывший лодырь, богема и дворник,
Неумеха, бродяга, бахвал,
Кто-то выйдет на верную тропку –  
И безмерного счастья обвал
Не отправит за листьями в топку.

Безмятежный, торжественный сон!
Ты-то мнился мне встарь нереальным,
А теперь, высотой просветлён,
Навеваешься словом похвальным,
Где роса на ветвях тяжела
От присутствия лунного в мире
И хула никому не мила,
Потому что участье всё шире.

Там, где прячется в скверах Москвы
Тот, до коего нету мне дела,
Даже рыбу едят с головы, –  
Что же люди? — да так, надоело,
Где кочевья в порядке вещей
И пощады не ждёт наблюдатель,
Видеть въявь, как Дракон иль Кащей
Правит всеми, – спаси же, Создатель!

Разыскать бы мне ключ от чудес,
Приземлённых в ряду с тайниками,
Чтобы стаи в просторе небес
Пролетали в ладу с лепестками,
Чтобы зримая глубь обрела
Очертания зримые ночью –  
И душа оставалась цела,
Всё живое приемля воочью.

***
Вот холодом повеяло ночным –  
И Северу довольно только взгляда,
Чтоб всё насторожилось, став иным,
Уже шуршащим шлейфом листопада.

И долго ли продержится луна,
Скользящая сквозь облачные путы?
И песня, пробуждаясь ото сна,
Не рвётся из гортани почему-то.

Потом скажу – успеется, потом, –  
Не торопись, не вздрагивай, не надо, –  
И так звучит во мраке обжитом
Серебряная грусти серенада.

И так сквозит растерянная весть
По золоту смолёному залива –  
И трепетнее чувствуешь, что есть
Над нами Бог — и смотришь молчаливо.

Повременим – ещё не началось,
Ещё не в тягость мне воспоминанья –  
И что-то в душу вновь перелилось
Оттуда, где бывал уже за гранью.

И семенем к небесному крыльцу
Прибьётся и твоя причастность к веку, –  
И правда: как в воде лицо к лицу –  
Так сердце человека к человеку.

***
Вытяни руки, замри,
Приподнимись и взлети –
Сверху на землю смотри –
Вот она, как ни крути,
Вот она, как ни кори
Этот наивный уют –
Вот она вся, говори
Просто, как птицы поют.

Всё-то с тобою не так –
Влаги ли в поле глоток,
Страсти ли вспыхнувший знак,
Вести ли в небе виток, –
Нет, не ворчи, погоди,
Повремени, отдышись, –
Всё, что теснится в груди,
Высказать людям решись.

Выносив это давно,
Выразить это сумей, –
Пусть это с тем заодно,
Что откровенья прямей,
Пусть это с тем, что внутри
Круга, в котором заря, –
Вот оно рядом – бери,
Миру скорее даря.

ИЗ ГАЛАКТИОНА ТАБИДЗЕ

I
В час, когда эти строки я посвящаю ночи,
Ветер в окно влетает, сказки полей бормочет.

То-то с себя окрестность лунный покров не снимет!
Ветер сирень целует — кто их сейчас разнимет?

В небе — колонны дали с их голубиным цветом.
Столько в нём чувств высоких, сколько в посланье этом.

Призрачный свет пространства так различим воочью,
Полон щедрот, как сердце, полное этой ночью.

С давней поры я в сердце тайну ношу глубоко,
Ветер её не тронет и не увидит око.

Что же друзья узнают? Сердце печаль изранит.
Что же в его глубинах вечно сохранным станет?

Дум его не похитит миг блаженный и властный,
Тайны украсть не смогут ласки женщины страстной.

Нет, ни стон средь дремоты, даже ни кубок винный,
Не отберут у сердца тёмный покой глубинный.

Только лишь ночь, бессонна, ночь, за окном белея,
Тайну мою открыла — что мне поделать с нею?

Знает моё сиротство, гонит мученья прочь.
Двое лишь нас на свете: я — и святая ночь!

II
Без любви
Даже солнце не властвует над небосклоном,
Ветер кроток — и лес не шелохнется телом зелёным,
Чтобы вспыхнула радость в крови...
Без любви не бывает
Ни земной красоты,
Ни бессмертья, — любовь нам его открывает,
В нём её оживают черты.
Но насколько иная
Последняя наша любовь! —
Как осенний цветок, что, сквозь солнце ростком возникая,
Краше первых весенних цветов!
Бурь сердечных не кличет она
И бесцельных страстей,
Юный пыл позабыв и безумный напев у окна,
Как давнишних гостей...
Нет, возросшая в поле
И к холоду осени вхожа,
На весенних питомцев тем боле
Она непохожа...
Не зефир — ураган роковой
Овевает её бытиё,
Вместо страсти былой
Бессловесная ласка объемлет её, —
И тогда увядает
Последняя наша любовь,
Вся — и нежность и скорбь, нас навеки она покидает, —
Так безрадостно знать: не вернётся прекрасная вновь.
И бессмертья грядущего там, в нарастающей мгле,
Как его ни зови,
И бессмертья не будет на этой земле
Без любви.

III
Вчерашней ночью ветер прилетал —
И долго я не мог заснуть, к несчастью.
Пристанища тогда я не искал,
Но не было приюта у ненастья.

То всхлипывал за дверью гость ночной,
То сторожем под окнами шатался.
Он прошлое раскрыл передо мной —
И в горести я сразу разрыдался.

И я, как он, в безвестности бродил —
И столько я ночей своих прославил,
И сладостные мысли погубил,
Утехи и мечтания оставил...

Вчерашней ночью ветер прилетал —
И в час, когда настало пробужденье,
Был воздух пуст — и ясный свет упал
На землю без намёка на движенье.

Я вышел в сад. На тропке, в тишине,
Листва уже лежала золотая —
И долго, долго брёл я, как во сне,
В минувшие лета перелетая.

IV
Одинокий, по улице брёл он,
Следом — ветер и дождь, словно братья.
Божества в этот миг не обрёл он,
Не узрел, как ни жаждал, Распятья.

Жар неслыханный в теле почуя,
Шапку снял он. Чело так пылало!
Дождь сгущался, сознанье врачуя,
И прохладная мгла обнимала.

Были здания частью пропажи,
Местность мнилась туманною тенью.
Лишь сменялись, шурша, экипажи,
Как пейзажи в цветном сновиденье.

Как, откуда?.. Он вздрогнул впервые,
На мосту неизведанном стоя.
Где же тяжесть? Узнают другие —
Он познал равновесье покоя.

V
Никогда ещё в мире этом не рождалась спокойней луна!
И, в молчанье высот одета, лира вечера, так стройна,
Дуновением тени кличет, их вплетая в недра древес...
В этой кротости, в этой неге я ещё не помнил небес!
Расцвела луна, как мимоза, тонкой нитью свет протяжён,
И, укрыты её свеченьем, словно лёгкий, воздушный сон,
Мне видны Кура и Метехи, истомившие белизной...
Никогда луна не рождалась глаз нежней в глубине ночной!
Здесь, где царственным сном страдальца призрак старца гордого спит,
Здесь, где вновь над кладбищем скорбным запах роз с ромашками слит,
Ниспадает к земле прекрасной горних звёзд бесконечный свет...
Здесь бродил и Бараташвили: одиночества горше — нет...
Пусть и я умру в своих песнях — лебедь грустный светлых озёр,
Только б вымолвить мне, что ночи жив в душе значальный взор,
Как у сна вырастают крылья от небес до небес иных,
И раскрыла синь сновидений паруса мечтаний моих;
Как щемящая близость смерти изменяет звучанье грёз
Человека — лебедя в мире всех гармоний земных и роз;
Как я чую, что в море этом для души — умиранья нет,
Что дорога грядущей смерти — лишь дорожный пурпурный цвет;
Что на ней золотая сказка — драгоценная дерзость певцов,
Что не помню я тише ночи — видно, смысл её весь таков;
Что, ушедшие, рядом с вами я встречаю песнею смерть,
Потому что певец и царь я — да и как, умирая, не петь! —
Что за веком вам моя лира будет с песнею отдана...
Никогда ещё в мире этом не рождалась спокойней луна!

VI
Да, ты венчалась в ночь эту, Мери!
В ночь эту очи твои умирали.
Не было горше для неба потери —
С грустью осенней сравнится едва ли.

Вспыхнув, сиянье рвалось мне навстречу,
Пламя, дрожа, разгоралось сильнее.
Был отрешённей, чем все эти свечи,
Призрачный лик твой, сквозь тайну бледнея.

Куполом дивным храм был увенчан,
Розы сводили с ума, опьяняя,
Но ожиданьем измученных женщин
Не исцеляла молитва ночная.

Клятву былую твою вспоминаю...
Мери, и днесь я не верю — и дале...
Знаю — мученье со мной, но не знаю:
Ты ли венчалась? Тебя ль отпевали?

Камни перстней среди скал затерялись,
Ветра зрачками в рыдании стали...
Жалость — настигла, с сиротством — спознались,
Празднества днём этим мы не искали.

Хоть бы шаги меня дальше от храма
Прочь увели! — Я не видел — куда же?
Улицей ветер захлопывал рамы,
Дождь непрерывно твердил о пропаже.

В бурку плотнее закутаться надо,
Мысли отринуть — как сон, что не сбылся...
Что это? — Дом её? — Нет с нею сладу! —
И, обессилев, к стене прислонился.

Скорби ни скрыть, ни постичь не умея,
Долго стоял я — и, встав надо мною,
Лишь тополей очертанья, темнея,
Звучной своей шелестели листвою.

Ветвь тополиная тихо шептала,
Только — о чём же? — Ах, Мери! — кто знает!
Видишь — судьба не меня ожидала,
С ветром порошей она исчезает.

И озаренье меня поразило:
Так исчезает? Молю я — кого же?
Может, мечта свои крылья раскрыла,
Крылья орла, воспарившего всё же?

В небо зачем же с улыбкой глядел я,
Луч твой ловил, ниспадающий свыше?
И отчего же “Могильщика” пел я?
Кто “Я и ночь” мою понял и слышал?

Капли дождя в круговерти мятежной
Ранили сердце обидой высокой.
И зарыдал я — король безутешный,
Всеми покинутый Лир одинокий.



VII
Вечер, знаю, что в сад возле самого храма войдёшь,
Удивление грусти своей ты к нему принесёшь.

Словно росы посыплются с роз на старинные перстни,
Ароматом наполнив твои незабвенные песни.

Только ночью душа прозревает, как Троицу, чуя
Небеса и цветы — и прощанья черту вековую.

Видишь — память, как перстни, пылает огнём впечатлений.
Если демон придёт — пусть, задумчив, стоит средь сомнений.

Из обители ветр сновиденьем уносит сквозь сад
Лишь моленье монахинь во тьме: Пощадите! Он свят!

VIII
Упал ребёнок в городскую пыль:
Глазищи лани, волосы-мимозы...
И с ветерком, напомнившим ковыль,
Явились Ангелы в лазури, льющей слёзы.

Орала улица, гримасы рож влача.
И солнце и очаг — теперь в каком пределе?
В деревне солнечной дремала алыча
И сёстры пели — но о чём же пели?

IX
Дней игра кружит ли, к нам пристрастна,
Иль цветы пылают в тишине —
Для меня, как день, давно уж ясно,
Что потомство скажет обо мне.

Пусть лета уходят в эстафете,
Ветер сменит ветры всех времён...
Как земля единственна на свете,
Так на ней — один Галактион.

X
Матерь Божия, солнце Мария!
Словно роза в дожде и в песке,
Жизнь моя — только сны золотые
Да лазурь в небесах, вдалеке.

Станут сумерки вестью тумана —
И когда рассветёт не в бреду,
Пивший вина с бессонницей — встану,
Как вдова, я к иконам приду.

Ночь не спавший, изведавший вина,
Прислонюсь я к церковным дверям.
Храм — лучей переполнит лавина,
Чтобы ризам сиять и дарам.

И тогда-то скажу: я вернулся —
Лебедь, раненный садом мечты!
Посмотри — я к ней с детства тянулся —
Как лица изменились черты!

Насладись! Погляди в мои очи —
Эти росы с фиалками грёз,
Горевавшие с винами ночи,
Полны местью беспамятных слёз!

Насладись! Тем ли живы поэты?
Лишь Тебя ожидая с мольбой,
Пусть душа, точно бабочка эта,
Под Твоею погибнет стопой.

Что бывает взамен? Я не знаю...
Где же счастье для душ на земле?
Словно Дант, я вернулся из Рая —
Ад измучил — я гибну во мгле!

И когда на пути, за ненастьем,
Смертный час осознаю вполне,
Даже вместе с последним причастьем
Не придёт Твоё имя ко мне!

Руки сложат... Порой ураганной
Унесут меня кони!.. Тогда,
Пивший вина с бессонницей странной,
Я в могилу сойду навсегда.

Матерь Божья! О солнце Мария!
Словно роза в дожде и в песке,
Жизнь моя — это сны золотые
И лазурь в небесах, вдалеке!

XI
Свиток в ладонях сжимая пергаментный,
Ангел на землю взирал безутешную.
Что же, прощай! Зря поверил я в памятный
Вечер с серьгою алмазною грешною!
Шепчут моления губы бескровные —
Он ещё вспомнит величие горнее!..
Замки Грааля с Лидийской часовнею
Рухнули, — вспыхнуло пение скорбное...
Как побледнела мечта остранённая,
Равная небу в лазурном сиянии,
Облако с тополем — музыкой стройною
В дымке азийской, в плену расстояния!..
Ангел пергамент держал — продолжением
Листья взлетали — не с ними ль терзаемся?
Верил я зря. Мы томились сближением
Зря, — и отныне навеки прощаемся!..
Вихри янтарные занавесь смяли,
Вечер от страха дрожит и стеснения,
Ветер стихает — и розы увяли...
Что же, прощай! Навсегда! Без сомнения!..

XII
Так светла моя жизнь, как прозрачно вино,
И сияет, покуда хватает в ней света.
В ней давно я упрочил величье поэта,
А бессмертье настанет — я понял давно.

Ясных дней хоровод всё такой же, не краше, —
И подъемлю я чашу за здравие ваше,
Чьи знакомства — лишь страсти, увлёкшие слово.
Ни грядущего я не боюсь, ни былого.

XIII
Ветер свищет, взмывает, летит,
Вслед за ним улетают листы...
Строй дерев изгибая, твердит:
Где же ты, где же ты, где же ты?..
Как дождит, сколько снега — беда!
Не найду я тебя никогда!
Облик ясный твой всюду со мной,
Неразлучный в юдоли земной!..
С неба изморось мысли кропит...
Ветер свищет, взмывает, летит!..

XIV
Есть сердечная горечь —
С ней томишься без толку,
С ней пространству не вторишь,
Да и лира умолкла.

Та, что встарь бушевала,
Кровь замёрзла и сжалась,
Слёз блаженных не стало
И утрачена жалость.

Если спросят: “Так что же
Сердце гложет, стеная?” —
Руки вскинешь — о, Боже! —
Что ответить, не зная.

XV
В волосах давно уж серебриста вьюжность —
Старость эту пряжу выткала, спеша.
Я не обижаюсь, право же, на юность —
Ведь была она на редкость хороша.

Где же повседневность? Тоже миновала —
Ведь её почти не помню на пути.
Жалобы на то, чего и не бывало,
Никогда нельзя нам вслух произнести.

Ужас раздвоенья вовсе мне не ведом —
Никогда не чуял и совсем не знал...
Я ведь жизнь проведал, чтоб услышать следом
Небывалый, горний, горестный хорал.



К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера