АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Шлёнский

На току


Вечерело. Едва-едва до темноты мы успели затабориться на довольно обширном клюквенном болоте, вытянувшемся далеко вдоль реки.

Главное, что нам удалось успеть до того, как стемнело,— заготовить сухие дрова и завалить три довольно толстые сырые берёзы, так что костёр до утра нам должен был быть обеспечен. Несмотря на то, что в лодке, на которой мы прибыли сюда, у нас имелась бензопила, мы всё же постарались обойтись топором, во избежание слишком большого шума. Глухариный ток находился поблизости — чуть больше километра от нашего пристанища. И мы, конечно, не хотели причинить ему лишнего беспокойства.

О такой охоте, на которую мы рассчитывали, в глубине души мечтает каждый хоть что-то представляющий из себя охотник, ожидает её и готовится к ней целый год с трепетом и вожделением. Я много лет мечтал увековечить сам процесс охоты на току. И вот теперь с собой у меня имелась приобретённая не так давно видеокамера.

До этого у нас, как это часто бывает, целый день ушёл на сборы, а следующий — на то, чтобы на моторной лодке подняться до места по довольно капризной — тем более в весеннее половодье — таёжной горной реке. Было начало мая. И вот наконец-то мы добрались туда, куда так давно стремились. Костёр горел, и вскоре уха, судя по побелевшим глазам двух ленков, пойманных нами по пути, была готова. И, конечно же, в такой своеобразный праздник, да ещё под такую традиционно рыбацкую закуску, пахнущую дымком, грех было бы не принять сто грамм, которые, конечно же, нашлись у моего запасливого спутника. Петрович, как его звали, уже немолодой, лет шестидесяти трёх, красивый, статный седобородый мужик с необычайно голубыми глазами, был из пермяков, приехавших сюда с далёкого Урала лет тридцать-сорок назад. Конечно же, за это немалое время он уже достаточно аборигенился у нас в Сибири. И, можно сказать, по праву считал себя местным жителем. Таёжник он был достаточно опытный. Добрую половину того срока, который он здесь прожил, охотничал в госпромхозе, а остальную проработал на валке леса в леспромхозе.

Человек он был умный, интересный и достаточно своеобразный. Его по-своему красочная речь изобиловала множеством иной раз удивительно точных, колоритных определений и синонимов, порой даже ласкающих слух своей оригинальностью и, я бы сказал, свойственной только русскому человеку изысканностью. К примеру, заросшую водной растительностью старицу он называл бакалдой, заболоченный, топкий качающийся берег — лабзой, снег, позволяющий охотнику не проваливаться и достаточно надёжно передвигаться на лыжах,— взъёмом, а какую-нибудь лесину, встретившуюся на реке, высунувшуюся вертикально из воды тонкой своей частью,— поторчиной и т. д.

Кто-нибудь из нас сказал бы так:

«В этом году тайга сильно захламлена поваленными деревьями, прохода нет. На лыжах ходить — так снег не держит, слишком рыхлый и до земли проваливается. А без них совсем невозможно, очень тяжело. А когда оттепель приходит, тогда слякоть начинается. Через поваленные деревья перелазить скользко. Дома сидеть уже очень надоело. Жду, когда хорошая погода придёт».

Петрович бы выразил эту же мысль примерно вот таким образом:

«Сегода проблемно очень. Тайга завалежена, непролазно. На лыжах ходить — так взъёма нет, а без лыж невмоготу, убродно очень, совсем убьёсся. А как оттеплит, так слякотит и на ветровалинах склизко. Дома сиднем сидеть вообще уже удержу нету. Жду, когда разведрится».

И всё хорошо, если бы не обладал он ещё, помимо всех своих перечисленных и не перечисленных достоинств, обострённым самолюбием, обидчивостью и какой-то болезненной склонностью противоречить.

Проявлялось это обычно примерно таким образом. Бывало такое. Сижу я на берегу у своей бани и любуюсь рекой, которая буквально сегодня вскрылась почти на месяц раньше обычного. Даже старожилы не помнили подобного. Такое особенно никого не радовало, тем более деревенских: придёт такая весна и введёт в заблуждение всё живое. У обманутых природой деревьев и кустарников набухнут почки, и только, обрадовавшись нежданно пришедшему теплу, выпустят они крохотные зелёные листочки, как нагрянут сильные ночные заморозки, что окажется губительным для всего живого. Неурожай неизбежен. Страдают люди и животные.

В этот самый момент, когда я сидел, погружённый в подобные невесёлые мысли, тихонько подошёл Петрович и присел рядом. Так мы сидели, заворожённо глядя на реку. «Да, весна нынче слишком ранняя»,— заметил я. «Весна нынче поздняя»,— моментально отозвался он. Я удивлённо взглянул на него, посчитав, что ослышался. «Весна нынче очень поздняя»,— тут же, как бы настаивая, произнёс он, глядя мне прямо в глаза и словно осмысливая степень ненормальности противоречия им высказанного. Кто-то бы оценил это как нелепость, ведь для каждого происходящее было абсолютно очевидным. Я, достаточно хорошо зная этого человека, отвернулся от него, чтобы его не провоцировать, и резко перевёл разговор на другую тему, будто бы эта весенняя тема не была для меня так уж важна и я не намеревался развивать её дальше. Я заговорил про охоту. Он в таких случаях на рожон не лез, понимая, что палка явно им перегнута. И, будучи всё-таки неглупым человеком, прекрасно сознавая степень своего перебора, словно принимая условия предложенной мною игры, тут же поддержал охотничью тему.

Подобные случаи происходили неоднократно. То он начинал рассказывать о несуществующих особенностях далёкого горного озера, на котором сам никогда не бывал, в отличие от меня, ходившего туда неоднократно. И сразу же начинал обижаться и кипятиться, если я как очевидец ему пытался возразить, даже в мягкой форме.

То доказывал, что на одной из рек, где мне пришлось охотиться не один год, но которой он опять же даже в глаза не видел, водится такая рыба, какой я и другие, там побывавшие, никогда не ловили...

Как и все мы, этот человек был не лишён некоторых недостатков, которые, в силу своей деликатности, каждый раз при их проявлении я старался оставить незамеченными. Противоречил он как бы неосознанно, из какого-то непреодолимого упрямства во что бы то ни стало настоять на своём. Ну и ладно, ну и пусть, зато в нём всё равно было много хорошего и интересного.

Несмотря ни на что, с ним нас объединяло всё то, что связывало нас обоих с горами, небом, тайгой и рекой, а именно — неуёмная страсть фаната ко всему, что первозданно, одинаковый образ жизни добытчика, рыбака и охотника, образ жизни человека, неотделимого от природы и без неё не представляющего для себя своего существования.

Наконец холодная беззвёздная ночь со всех сторон укрыла нас своей чернотой. И лишь крохотное светлое пятнышко нашего костра, чуть-чуть раздвинувшего темноту, определяло место нашего пребывания в мироздании, необычайно обострив в нас ощущение своей неслучайности пребывания в необъятном мире. У равномерно шипящих сырых берёз мы просидели ещё довольно долгое время за нескончаемой беседой на неиссякаемые в такие минуты темы. И, конечно же, не могли не поговорить о предстоящей завтрашней охоте. И тут-то снова проявились амбиции непокладистого Петровича. В процессе разговора он заподозрил меня в посягательстве на его неукоснительный авторитет опытнейшего охотника. Произошло это всего-то ни с чего.

Я просто спросил его, каким номером дроби он собирается стрелять глухаря. Выяснилось, что двойкой. Раньше не было особого выбора боеприпасов, и охотники обходились тем, чем придётся, взятым по случаю и неизвестно где. Но с более крупной дробью было проблем больше. Так как дробь номер два и номер три была самой доступной, поневоле приходилось обходиться и ей. Так это и прижилось, как часто бывает у русского человека, неизбалованного житейскими удобствами и умеющего ко всему приспособиться. Этими номерами били всё подряд: в основном рябчика, зайца, утку, в том числе и глухаря, а иной раз, при удачном скраде, умудрялись добыть даже косулю. Но это, конечно же, приводило к тому, что оставалась масса подранков (эта дробь слишком мелкая для крупной дичи), которые в конце концов погибали где-нибудь далеко в тайге или на озере, что, конечно, преступно и кощунственно. В наше же время с боеприпасами нет никаких проблем, и при желании приобрести можно всё, что угодно. Петрович в этом смысле оказался, к моему удивлению, консерватором и дилетантом. И тем не менее, я ему предложил взять у меня несколько патронов заводской закатки с более чем на порядок крупными и убойными зарядами № 0000, т. к. глухарь особенно на рану крепок, что очевидно для любого охотника. Предложил же я ему свои заряды самым доброжелательным и искренним образом, ни в коем случае не думая ущемить охотничье самолюбие этого ранимого человека. Но даже моя попытка перестраховаться во имя обоюдно угодного дела была принята в штыки как покушение на неприкосновенность его самостоятельности: «Да чтобы я с двойки глухаря с одного выстрела с дерева не снял?! Никогда такого не было!» Он посмотрел на меня, словно хотел убедиться, смею ли я подвергнуть сомнению достоверность им сказанного.

Я покладисто опустил глаза. «Да я вообще не слышал, чтобы даже кто-нибудь из пацанов наших на току птицу упустил»,— совсем разошёлся он. «Ну, понесло старика на его коньке»,— подумал я и, воспользовавшись привычным методом, стал говорить на другие, отвлечённые темы — о рыбалке и ещё о разных вещах. Мелькнула мысль: говорить такое, да ещё перед самой охотой... Вряд ли кто-нибудь отважился бы на подобный риск.

Чувствовалось, что он был уже и сам не рад сказанному, но совладать с собой был уже не в силах. А я ведь не мог не предположить подобной реакции, но в глубине души надеялся на разумный исход разговора. Не нужно было его начинать. Мне ничего не оставалось, как мысленно пожалеть о произошедшем. Спорить с ним не хотелось хотя бы потому, что седины в его бороде было побольше, чем в моей. Я достал видеокамеру и стал снимать. Негодующий таёжный дед в ночи с покрытой сполохами от разгоревшегося искрящего костра растрёпанной бородой — это было, на мой взгляд, впечатляющее зрелище. Да и Петрович съёмке не препятствовал, более того — отнёсся к ней с каким-то необыкновенным почтением. Наконец-то он как-то успокоился и угомонился.

Затем, т. к. было достаточно поздно, решили вздремнуть хотя бы немного, потому что усталость, накопившаяся за этот длинный и нелёгкий день, давно давала о себе знать. Да и на ток нужно было выдвигаться затемно.

Подшевелив костёр, мы завалились на разостланный рядом заранее приготовленный пихтовый лапник.

Для некомпетентных кратко постараюсь пояснить, что такое ток, его особенности и способ охоты на нём. Это то место, где весной в брачный период утром и вечером, перед закатом, начинают свои любовные песни самцы глухарей — петухи, услаждая своим пением слух глухарок — копалух, т. е. самок глухарей, и завлекая их. Не нужно удивляться — именно слух. То, что эту птицу называют глухарём, совершенно не означает, что она не слышит. Даже наоборот, она обладает великолепным зрением и слухом.

Бывает ток совсем небольшим — всего две-три птицы. На такие мы (или, по крайней мере, я) не ходим: совесть не позволяет, и рука не поднимается. Но если ток большой или особенно большой, где глухарей десяток, а то и не один, как в нашем случае, я как бы сам себе разрешаю добыть одну, а в редких случаях и две птицы.

Сидит петух на дереве — обычно это довольно редкий невысокий сосняк где-нибудь на горе или, как в данном случае, на болоте,— на каком-нибудь суку, ходит по нему, расправив свой огромный веерообразный хвост, и распевает. Так, по крайней мере, наверное, он сам считает. А нам-то кажется, что он издаёт только довольно специфические звуки. Если мы шёпотом будем произносить «ток-ток», «чи-чи-чи» (как бы прищёлкивая языком) с некоторой периодичностью, это чем-то будет напоминать глухариную песню. Второе колено — это сочетание звуков, чем-то похожее на точение напильником (именно его охотники называют пением),— и использует охотник, так как птица в этот момент действительно не слышит ничего. И успеваешь сделать два-три, максимум четыре шага или прыжка в её сторону. А потом замираешь, в каком бы положении ни застало тебя окончание пения, т. к. в последующий момент слух у петуха обостряется необыкновенно, и ты рискуешь спугнуть его в ответственнейший момент, что зачастую может решить весь исход охоты. Затем он опять начинает «токать», и ты снова ждёшь очередного точения, чтобы успеть ещё на какое-то расстояние продвинуться в сторону птицы. Именно за вышеописанную особенность этой необыкновенной птицы её и назвали глухарём.

И так продолжается до тех пор, пока тебе не удастся подойти к нему на верный выстрел. Как правило, подходишь к нему затемно, и он тебя не видит, но всё равно стараешься выбрать такую позицию, чтобы он тебя не заметил, когда начнёт светать, а ты смог бы увидеть мушку своего ружья и сделать наиболее удачный выстрел.

Добыть глухаря престижно, это ценный охотничий трофей. Охота на него считается одной из самых желанных и интереснейших у нас в России.

Как и полагалось, мы поднялись очень рано — до трёх часов. Быстро вскипятили чай, перекусили наспех и двинулись через болото. Уже на подходе выключили фонарики. Оставшуюся часть пути пересекали болотину почти в полной темноте. Ощущался лёгкий утренний заморозок. Уже кое-где в прогалах облаков стали появляться звёзды, обеспечивая нам относительную видимость. Местами под ногами похрустывал ещё не совсем полностью растаявший снег. Лёгкий шум, издаваемый нами при ходьбе, мы старались свести к минимуму. Подошли к току, остановились, прислушались. И стали определяться. Не совсем ясно прослушивались три-четыре ближайшие к нам птицы. Ток был большой и растянутый вдоль болотины. Мы разошлись в разные стороны и стали подбираться каждый к своей выбранной цели. Я привёл видеокамеру в боевую готовность и повесил на шею.

Как обычно, передвигаться приходилось с большой предосторожностью, чтобы не повредить ногу где-нибудь в укрытом моховиной коряжнике или, не дай Бог, не наткнуться глазом на невидимую острую ветку или сучок. И в то же время неотрывно, внимательнейшим образом держать на слуху глухариную песню, чтобы ни в коем случае не издать ни малейшего звука с момента окончания точения до последующего очередного колена.

Всё сложилось благополучно, и через некоторое время практически вплотную мне удалось подойти к поющей птице. А точнее — буквально прямо именно под ту лесину, на которой и восседал артист. Слева, справа и из передней части сосняка — отовсюду доносились голоса петухов. Да, ток действительно на редкость был серьёзным. Мой иноверный, ничего не подозревающий пернатый избранник временами, явно находясь в эйфории нервного возбуждения, в промежутках своего исполнения песни начинал какое-то шевеление или хождение там, у себя наверху. Мне его ещё не было видно, но я чувствовал и слышал, что он находится прямо надо мной буквально в восьми-десяти метрах. Изредка вдруг падал какой-нибудь сучок или сыпалась хвоя, оброненная им. То непередаваемое ощущение необычайного кайфа мне, инкогнито посвящённому в это таинство природы, может быть понятым лишь тем (подобным мне фанатам), кому посчастливилось пережить подобное. Ток постепенно достигал кульминационной точки своего накала. Я постарался себя успокоить и стал выбирать наиболее удобную позицию прямо за сосной, на которой находился глухарь, до последующего ожидания, пока мало-мальски не рассветёт. Затем погрузился в свои размышления под неповторимую, самую прекрасную, поистине классическую весеннюю музыку просыпающейся природы, гармонию которой вскоре кощунственнейшим образом нам предстояло нарушить своей стрельбой. В этом-то, видимо, и заключается одна из сторон потребительской сути человеческой. К сожалению, таков способ охоты, выработанный веками. А мы — люди больные, слабые и пристрастные. На несколько секунд эта разыгравшаяся таёжная идиллия была прекращена неожиданно прозвучавшим выстрелом метрах в пятистах позади меня. Неужели Петровичу посчастливилось добыть свой первый трофей? Может быть, кусочек таёжки в том месте, где он находился, был более разряжен и видимость была получше, чем здесь. «Хорошо бы не подранок»,— мелькнуло у меня. В тот момент я всей душой желал старику удачи.

Только-только забрезжило. Через некоторое время и моя птица начала достаточно отчётливо просматриваться. Светать стало быстро, и вскоре я сумел приступить к съёмке, конечно же, принимая все меры предосторожности. Моя мечта сбывалась. Опять прогремел выстрел. «Ну Петрович даёт! Я своего ещё снимать не закончил, а он уже ко второму подошёл». Конечно же, это, без сомнения, был бывалый и опытный охотник. Я продолжал съёмку. На этот момент стало уже настолько светло, что у меня появилось опасение, как бы мой киногерой не заметил меня и не «сделал крылья». Да и увековечивание его продолжалось не менее десяти минут. Этого было вполне достаточно. Дождавшись следующего периода точения, я выстрелил под песню, и прекрасная птица упала практически прямо к моим ногам, тем самым вычеркнув себя из числа своих конкурентов.

Упаковав добычу и видеокамеру, я позволил себе заострить своё внимание на ближайшем от меня певуне, который до этого по понятным причинам для меня был более второстепенен. Но сейчас он, конечно же, начал приобретать всё большую и большую значимость в связи с потерей своего ближайшего соперника. Снова по ушам резануло выстрелом, и сразу же, почти следом,— вторым, на этот раз — уже метров на триста справа. Это насторожило меня. Петрович был человеком совестливым и достаточно порядочным, и уж никак не рвачом. Хотя бы только потому, что он, тоже зная мои взгляды на подобные вещи, не стал бы бить третьего глухаря. Здесь, видимо, присутствовало нечто иное. Я тоже обладал достаточным опытом для того, чтобы понимать, что не исключены совсем разные, непредсказуемые случаи, в том числе и такие, как встреча с медведем.

Дальнейшая охота усложнилась тем, что к глухарю нужно было подойти незамеченным уже по свету, таким же способом, но только используя на этот раз естественное укрытие — деревья, кустарники, рельеф местности — и, опять же, стараясь быть не увиденным и не услышанным, чтобы не подшуметь птицу. Мне это удалось достаточно успешно. Я подкрался прямо к поляне, посреди которой стояла сосна. На ней в полдерева, на огромном суку, на самом виду неистовствовал ничего не подозревающий петух. Я не стал доставать камеру: предшествующая съёмка меня полностью устраивала. Расстояние от дерева, за которым я прятался, было сорок-пятьдесят метров — достаточно далеко для гладкоствольного ружья. Подумалось: неужели Петрович стал бы стрелять на таком расстоянии своими сомнительными зарядами? Тщательно выцелив (под пение) птицу, я произвёл выстрел. Глухарь сорвался с места и полетел вглубь леса. Через две-три секунды послышался отчётливый глухой удар о землю упавшей тяжёлой птицы. Не исключено, что он мог бы улететь и дальше. В таком случае мало надежды найти его. И это при моих-то мощных зарядах. И только я собрался идти на поиски дичи, как раз со стороны её падения раздался треск ломающихся под чьей-то тяжестью веток. Пришлось на всякий случай перезарядиться на пули. К моему успокоению, на мой тихий свист раздался ответный. «Петрович, ты, что ли?» — «А кто же ещё»,— ответил он. «Там, где-то в твоей стороне, петух упал. Посмотри, пожалуйста»,— попросил я. «Да ушёл, ушёл твой глухарь»,— с какой-то, как мне показалось, надеждой в голосе послышалось из-за кустов. И вдруг явно упавшим голосом произнёс: «Вот он». Через какое-то время он вышел на поляну, держа в руках огромную птицу. Будучи на дереве, она выглядела гораздо меньше. «Ну, слава Богу. А то подранок мог бы и пешком улизнуть. Что ты там за канонаду открыл? Уж не с хозяином ли начал воевать?» — «Да нет, в глухаря стрелял,— сказал он.— Слишком далеко было, да и ветки помешали. Вторым выстрелом уже влёт надеялся достать, но там вообще просмотру не было».— «А до этого два выстрела было? Обоих добыл?» — с надеждой полюбопытствовал я. «А-а-а…— протянул он и махнул рукой.— Ружьё сдуру другое взял. Всегда со своим старым ходил, то мне подручней было. У него и стволы не разболтаны, как у этого. Его недавно мне принесли, так вот решил опробовать. Я к нему не привыкши. В первый раз такой прокол». Он отвёл глаза, видимо, вспомнив своё ночное возмущение. Нам обоим было неловко. Ну зачем нужно было говорить, что он всегда одним выстрелом обходится? А тут целых четыре! И впустую! Хорошо бы, если бы ещё и без подранков обошлось.

Интуитивно я не мог не ощутить некоторое недоброжелательство с его стороны. Наверное, ему легче было бы перенести всё это, если бы мне не удалось добыть ничего, ну или хотя бы одного глухаря. А так его неуспех слишком резко контрастировал рядом с моим везением. Мне было как-то неудобно перед ним. «Ничего, Петрович, по глухарю у нас с тобой есть»,— опять сглупил я, ненароком задев его самолюбие. «Не надо мне,— буркнул он.— Я не последний раз сюда пришёл». Возражать не хотелось. Мы стали возвращаться на табор, потому что ток и так был достаточно потревожен. Сосед впереди, а я сзади.

Я думал: упрямый ты, дед, ну кто тебя за язык тянул? Я всеми фибрами чувствовал дискомфорт в душе своего упёртого напарника, без всякой необходимости так необдуманно взвалившего на себя груз ответственности передо мной за свою удачу. Мне это было совершенно не нужно. Само понятие «удача» не подразумевает стопроцентной исполняемости задуманного. Как фарт у картёжника. Это в какой-то степени сродни счастливому случаю. Жизнь охотника и рыбака сплошь и рядом состоит из белых и чёрных прядей — удач и неудач, к сожалению, зачастую с преобладанием именно чёрных. Даже моя покойная бабушка говорила: «У кого ружьё и уда, тот живёт худо». Недаром самым ценным пожеланием среди нашего брата является, опять же, пожелание удачи. Мне самому не доводилось видеть особо разбогатевших честным промыслом охотников. Первостепенны здесь страсть и любовь, а ни в коем случае не обогащение.

Придя к нашему кострищу, мы первым делом, конечно же, развели огонь и «почаёвничали», как выражался мой товарищ. А затем до самого вечера занимались рыбалкой. Весь день Петрович был неразговорчив. Это совершенно нехарактерно для него.

На следующее утро он опять пошёл на ток, один. Я же остался у костра, так как свою норму выполнил. Вернулся напарник заметно повеселевшим, потому что одного глухаря он всё-таки добыл. Честно говоря, я был этому рад, наверное, ещё больше его.

Мы сняли сети и к вечеру были уже у себя в деревне. Я жил ближе по ходу и первым повернул к своим воротам, предварительно попрощавшись с соседом. И когда уже собирался открыть калитку, он окликнул меня. Я обернулся. «Ты вот что, паря. У тебя кадрик (так он называл фрагмент видеосъёмки), который ты ночью у костра делал, сохранился?» Чувствовалось его напряжение. «Да не уверен,— тут же нашёлся я.— Темно слишком было. Даже если и получился, всё равно хорошего качества не будет, и убирать придётся».— «Вот и правильно. Убери, убери»,— посоветовал он с явным облегчением, видимо, всё же полагаясь на мою честность.



P. S. Тогда мне было ещё невдомёк, что и самому придётся расплатиться в большей степени за своё нетерпение и некоторую неумеренность в охоте. Достаточно было добыть одного глухаря, но зато и сделать качественную съёмку (как основную цель моего похода), чем две птицы — и, в общем-то, не достигнуть главной цели этой вылазки. Дело в том, что выдержки у моей камеры действительно не хватило для того, чтобы запечатлеть самого величественного из таёжных пернатых. Не хватило терпения дождаться того момента, когда ещё больше рассветёт. Да и технических возможностей своего «Панасоника» я тогда ещё полностью не знал. Единственное, что записалось,— это глухариная песня в полной кромешной темноте. Я хотя бы и этому рад. В очередной раз просматривая, а вернее, прослушивая эту плёнку, я вновь и вновь со всей остротой вспоминаю это забавное и немного грустное происшествие. Просьба Петровича мною была выполнена: я стёр ту запись, которую он хотел. Не хочу порочаще отозваться об этом интересном человеке. Несмотря ни на что, я его люблю и в достаточной степени уважаю. Но не поделиться с читателем таким поучительным своеобразием этого человека было бы, на мой взгляд, неправильно. Признаться, я и сам себя в какой-то степени узнаю в этом образе, который, как сумел, постарался передать. А может быть, кто-нибудь ещё?

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера