АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Анатолий Рясов

Клочки

КЛОЧКИ

О вдохновении

Когда Ницше пишет о мнимой внезапности вдохновения, являющегося по своей сути свидетельством рождения системы из разрозненных набросков, он, несомненно, прав: здесь у романиста отыщется много общего с ученым, работающим над научным трудом. Но, что удивительно, в этой же точке их пути и расходятся: если в научной работе это слияние гипотез почти предсказуемо или, во всяком случае, ожидаемо, то при написании романа оно слишком истерично, слишком против логики. Озарение перечеркивает весь предыдущий труд, а не подтверждает его. Это вдохновение, если и стоит его с чем-то сравнивать, можно уподобить слезам, которые накапливались столь долго, что прорываются в самый неподходящий момент, бьют несуразным фонтаном и даже кажутся чем-то притворным, неправдоподобным (вспоминаются клоуны в цирке, у которых под глазами приклеены специальные трубочки, бьющие в нужный момент струей воды из припрятанной под цветастой рубахой брызгалки). И этот плачущий фигляр уже не понимает причины своих рыданий, а просто ревет безудержно, выплакивает все невыплаканное, от счастья ли, от тоски ли неимоверной – да откуда ж кликуше знать.
Боязнь писательства

Вся моя деятельность, не имеющая отношения к литературе, является ничем иным, как бегством от написания художественных текстов, боязнью их писать. Да, мне проще быть около них, чем внутри. Отсюда все эти добровольные препоны, вся эта музыка, видео, театр, научные статьи, критические эссе, всяческие заметки, которые и появляются-то лишь потому, что имеют отношение к моим художественным текстам, иначе и в голову не пришло бы тратить на них столько времени. Но взяться за написание новой главы романа во много раз сложнее, и поэтому я выбираю бегство в другие формы, существующие благодаря этому роману, который мне бесконечно дороже, чем все они вместе взятые.

Ложь об идее

Все рассуждения о главенстве идеи в искусстве и мысли о том, что философский тезис должен быть точкой отсчета для оформления художественного объекта, все это – суть бегство и попытка укрыться от осознания того, что идея становится подлинно осязаемой лишь после того, как произведение завершено. Невозможно быть готовым к тому, что происходит в высшей степени случайно. Но, чтобы скрыть это, мы то и дело притворяемся, что идея принадлежит нам, и была известна заранее.

О концах и началах

В какой-то момент избуровленную колеями грязь становится невозможно отличить от изначального бездорожья – первородного хаоса. Но, продвигаясь в глубь пустыни, никогда не знаешь, в какой точке находишься, не то у рубежа горизонта, не то у стартовой полосы.

Пустота

Прекратить печатать, положить голову на стол и стеклянными глазами глядеть в пустоту за окном, - это часто со мной случается.

Препарирование замысла

Почему я ничего не умею создавать легко? Ведь если я начинаю думать о чем-то, то это что-то не просто будет изучено и проанализировано, но будет вскрыто и измельчено на кусочки, а, в конечном счете, – будет уничтожено. Я пишу что-то только потому, что мне нужно от этого избавиться, как змее – сбросить старую кожу.

Тюремное заключение

Возможно, каждому писателю совсем не помешал бы опыт тюремного заключения. И непременно – с запретом заниматься чем-то, связанным с литературой. Может быть, после этого он сумел бы создать что-то стоящее.

О романном мышлении

Да, случайно можно написать стихотворение, рассказ, повесть, но только не роман.

Странник и его ноша

Допустим, что речь о страннике. С каждым веком его ноша становится все тяжелее, и этот багаж знаний затрудняет его движение. Шаги становятся все более медленными. В какой-то момент расстояние, которое раньше преодолевалось за мгновение, становится отрезком, требующим нескольких лет усилий сдвинуться с места. А путь с каждым веком становится все длиннее, потому что каждый странник вынужден начинать его с самого начала. И тут вполне логично подойти к этапу, на котором багаж становится настолько тяжелым, что путник падает и умирает, задавленный ношей. Или другой сценарий: садится и не сдвигается с места в ожидании голодной смерти. Если для странника эта ситуация неприемлема, то решений – три.
Первое – вульгарно-постмодернистское: все предшествующие культурные события становятся кубиками, которые можно увлеченно перекладывать и в их соприкосновениях находить новые смыслы (при этом не забывая, что ничего нового нет, и все это - только баловство, которое не стоит воспринимать всерьез). Но этот сценарий снова игнорирует чувство голода, а точнее ведет речь о симуляции его утоления.
Второе решение – ницшеанское. Примитивно говоря: каждый раз, когда ноша становится слишком тяжелой, необходимо принимать решение, что действительно стоит продолжать нести, а от чего пора избавиться. Тут все вроде бы ясно, кроме одного: откуда взять уверенность в том, что последующее движение не окажется лишь латанием дыр и, по сути, - тем же топтанием на месте.
Третье решение – трансгрессивное. Оно заключается в поиске измерения, в котором ноша утрачивает тяжесть и перестает быть обузой. Речь идет об открытии нового пространства, в котором все культурные знания человечества перестают казаться необозримой громадой (примером такого мыслительного пространства может быть безумие). Загвоздка тут только в том, что речь идет о явлении, предполагающем не просто незначительность предшествующих периодов, а фактически их уничтожение (или постоянную угрозу уничтожения). Пришествие сверхчеловека предполагает, прежде всего, исчезновение (пусть даже и постепенное) того, что называлось человеком. И значит ли это, что трансгрессивный отказ от ценностей – тоже своеобразная переоценка ценностей? И если даже представить себе возможность ухода в безумие при сохранении четкого представления о прошлом мире (и даже оставлении права туда возвращаться), то едва ли это пограничное состояние не будет предельно мучительным и фактически равноценным смерти под ношей культуры. Странник же ищет пространство, в котором ноша могла бы стать невесомой, не утратив при этом своего значения.

Искусство и польза

Не существует ничего бесполезнее искусства. И одного только этого довода достаточно, чтобы посвятить ему жизнь.

Крушение поезда

Когда локомотив врезается в скалу, то он не просто разбивается, но может разрушить и саму скалу. Правда для погибших это остается неизвестным.

О стадном чувстве у поэтов

Большинство писателей и особенно поэтов имеют привычку жаться друг к другу, словно занюханные коллекционеры марок или продрогшие рыбаки, надеющиеся согреться у костра взаимопонимания. Какими же жалкими выглядят все эти их посвящения стихов друг другу.

О старости

Старость – наиболее естественное и, без сомнений, наилучшее состояние для человека (разумеется, за исключением мертвенности). Удивительно, что столь многие безуспешно пытаются подвергнуть эту аксиому сомнению.

Освобождение от завалов

Жизни человека может хватить на то, чтобы расчистить свалку, оставшуюся от предыдущих поколений, но уже недостает времени, чтобы ступить на расчищенную территорию.

Набоков и Платонов

Читая Набокова, сталкиваешься с отличником, читая Платонова – с гением.

Окончание романа

Заканчивая роман, чувствуешь себя так, как будто высыпаешь из-за шиворота груду булыжников, которые готовы полететь в твою спину.

Запаздывание в рефлексии

Человеку свойственно слишком поздно браться за анализ того, что с ним происходит (хотя чаще – не свойственно вовсе). Вполне логично, что с индивидов это перепроецируется на культуры.


О профанации театра

Когда Антонен Арто говорил о том, что слово в театре стало претендовать на слишком многое, он, конечно, не подозревал, во что может выродиться эта идея. Театр «переваривания пищи» не просто окаменел (хотя уйма профессиональных актеров все так же посвящают все свое внимание иллюстрации сюжета и слово в слово зазубривают монологи своих героев, считая это главным решением всех проблем), но сумел обзавестись новыми ипостасями, одной из которых стал «театр образа». Выход за пределы разума избирает здесь слишком легкий путь мистической многозначности и вульгарного интуитивизма.
В этом главенстве визуального слово практически утратило значение, зато на его место встала мнимая загадочность, отсылки к эстетике сна, случайное чередование таинственных танцев и картинок, скрывающих вовсе не желание контакта с бессознательным, а полное отсутствие мысли и неумение читать текст пьесы. Если бы Арто был менее радикален, то режиссерам этих дешевых перфомансов и хэппенингов хватило бы наглости ежеминутно апеллировать к его теории. Но у Арто речь шла вовсе не о безыдейности и хаосе трактовок, а об «ощущении роковой неизбежности и самого строгого детерминизма», о «новом и более глубоком понимании интеллектуальности»: «В действительности все в этом театре рассчитано с восхитительной математической точ-ностью»; «Драмы, которые мы собираемся играть будут решительно сторониться всяких таинственных толкований»; «В бреде я ищу разнообразие, утонченность, интеллектуальный взгляд, а не случайное пророчество»; «Я не собираюсь отдавать на волю случая судьбу моих спектаклей и судьбу театра. Нет».
Театр может оставаться сколь угодно дилетантским, но при этом быть живым. То, что его мертвит, - это отсутствие мысли.

Кошмар случайности

Я прихожу в ужас от мысли о том, что моя жизнь могла сложиться иначе, чем она сложилась, что счастье досталось мне по нелепому жребию.

О чтении

Жизнь общества все больше напоминает симфонию, воспроизводимую в слишком быстром темпе, но профессионализма исполнителей явно не хватает на то, чтобы сохранить в этой гонке ритм и чистоту нот, не говоря уже о всевозможных нюансах и интонациях. Чтение книг ясно указывает на убожество этой мнимой виртуозности и потому становится бунтом против закона ускорения, напоминая о том, что поверхностное восприятие жизни означает отсутствие восприятия.

Презрение и жалость

Чаще я презираю людей, но временами испытываю к ним невероятную, жертвенную жалость. В эти минуты я готов со слезами на глазах обнимать их.

О принципе аналогии

Принцип аналогии как творческий и аналитический метод, несомненно, исчезнет, исчерпав свои ресурсы, как изорванный ветром парус.

У стены

Об стену можно биться лбом, а можно пытаться ее подкапывать, но в случае успеха ты все равно будешь погребен под ее обломками.

О разочаровании

Когда всё, чем ты занимаешься, вызывает только разочарование, остается лишь записывать и фиксировать само это чувство.

Общение с книгами

Люди при личном общении могут предложить намного меньше, чем книги.
О дружбе

Дружба – это лицемерие, возведенное в добродетель.

Тряпичные ограждения

Всю жизнь человек пытается отгораживаться от пустоты, старается занавесить какими-то тряпочками зияющую черную дыру. На ветошках надписи – «бог», «идеология», «философия», «искусство» и т.п.

О поверхностном знании

Ницше писал, что люди стали походить на путешественников, наблюдающих за своей жизнью из окна поезда. Мысль не утратила актуальности, только теперь мы пролетаем мимо своей жизни на самолете.

2008 – 2010

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера