АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олесь Барлиг

ЖУРНАЛЬНАЯ СТРАЖА (Я ЛЮБОВНИК ПРОВИНЦИИ). Перевод с украинского – Сана Праедгарденссон, Юрий Ганошенко

Старуха внимательно
Всматривается в мою грудь
Так, словно узнала
А я дерзким взглядом
Уставился в её обреченную
Усатую мордочку
Задумываюсь на миг:
«Может и правда стоит
Подойти и взять
Коричневый журнал
С надписью «Пробудись!»?»

Я любовник провинции

И журналы под давлением глаз
Замирают
Словно малые пташки
Над которыми зависает
Изголодавшийся хищник
И старухи рука
Ложится неспешно
На рукоятку меча
Ещё не уверена –
Вынимать ли из ножен
Или не нужно –
Нерешительно пасть открывает

Я любовник провинции

Тогда повернувшись
Говорю этим:
«Сегодня не нужно крови –
Я только пирожное съел
И написал новый стих –
После этого
Как-то не хочется
Вынимать из сумки спортивной
Серебряные доспехи
И потеть в поединке
Рядом с вокзалом
И детской площадкой

Я любовник провинции

Старуха угомонившись
Делает шаг под акации
Ищет в карманах
Остатки семян и крошек
А находится лишь
Осиротелая мелочь –
Остатки последней пенсии –
Будто стальные пуговицы
Что пришивает она старательно
На полотне
От хлебного предисловия к хлебному эпилогу
В романе журнальной стражницы

Я любовник провинции
Который с пальто забывает стряхнуть
Сперму подъездных побелок


***
Теперь я колодец –
Каждый, кто пожелает
Может бросить в меня
Свой камешек –
Лететь он будет не долго –
«Бултых!»
И круги по воде идут –
Ширятся,
Ширятся,
Расширяют
Сердце толчками
По очереди отсчитает
Все всплески волн
О вложенный в меня
(Старательно слишком)
Кирпич голубой и серый
Ну вот… –
Закончилась в ручке паста
Стержень нужно сменить
Но ушла мотивация
Стих остаётся
Недорождённым
И откладывается
Я расстилаю постель
И прислушиваюсь –
До сих пор ли
Сердце считает
Последствия камешка,
Брошенного в меня
Двадцать минут назад

***
Болезни приходят,
Но не приходишь ты.
Приходят желанья другие,
Но не приходишь ты,
Коты умирают в два способа,
Но не приходишь ты.
Выходят в чужих городах
Книги про мою к тебе,
Но не приходишь ты.
Меня преследуют люди,
Похожие на невозможных любимых,
Но не приходишь ты.
Время за окнами льёт, как из ведра,
Я выхожу на двор, желая,
Чтоб оно меня намочило,
Но время меня минует
И значит, что ты не приходишь.
Одежда моя скрипит,
Словно старческие суставы,
Будто кресла в автобусе старом
В движении.
Я плачу, когда
Кто-то песни поёт о тебе,
Я плачу,
Ведь слёзы не пресные,
А значит – не дождь,
И ты вновь не приходишь.
И кажется временами, что времени нет
Что времени нет совершенно,
Ведь что оно?
Книги?
Болезни?
Песни новые о тебе?
Люди, что так похожи
На невозможных любимых,
Появляющиеся очень легко
И случайно,
Улыбающиеся мягко в ответ,
Но не дающие телефонов?
И откуда еженедельно тогда,
Каждый раз кто-то новый,
Предлагает мне взять
Котёнка?

К НЕМУ (НЕ ДОЕЗЖАЯ ЗАПОРОЖЬЯ)

Перевод с украинского – Сана Праедгарденссон

***
он как потом все другие
просыпался после десяти утра
смущался
в тесном коридоре
от липких лексем из моего рта
носил белое бельё
и белые носки
приходил в восхищение
от простого и острого
выторговывал в секонде
одежду за дёшево
генерировал из меня
новую зоологию
писал стихи
которых потом не вспомнит никто
боялся приглашать меня в гости
думал
что наверное что-то случится
он живёт до сих пор
ест котлеты и коржики
я живу до сих пор
и ненавижу зонты

***
он (два черных пальца
по локоть
в белую грудь)
он (аплодисменты тремя руками)
он (ксерокопия карты)
он (привлекательность фотошопа)
он сносит головы дням
что между нами теперь?
что между нами теперь?
он (коллекция хвостов
ящериц)
он (цветы смородины
в конце февраля)
он (медная обручалка)
он (стих графоманский)
он хранит подарки мои
что между нами теперь?
что между нами теперь?
зонты багряные
сходятся в поединке
с черными кепками


***
он одолжил глаза
у фарфоровой балерины
сердце –
у сатинового котёнка
мысли –
из открыток
на День Рождения
всё остальное –
пёстрые тряпки
супы его мамы
опоздания на троллейбус
бутерброд в рюкзаке
и мои стихи
в большей мере
мои стихи

***
он нашелся случайно
поздним осенним вечером
в подвальном помещении
густо засаженном
мониторами, карандашами,
газетами старыми
и прочей рухлядью
он смотрел в профиль
украшая губы
сигаретой полуистлевшей
он приходил в восторг
от первых магнолий
в далёком городе
он на письма отвечал с опозданием
и этого не стыдился
он говорил
что всё это недостатки
он решал так
словно выносил приговор
он позади остался
вместе с карандашами,
газетами,
мониторами
и прочей рухлядью

***
он как-то слишком удачно
наслоился
на это душевное беспокойство
на обещания эти
что ожидать не долго
на осенние ливни
на длинную серую дамбу
на вселенную неоткрытую
притаившуюся где-то рядом
на пальцы остывающие
внутри четырёх носков
на кофе и чай
на кофе и кольца
на кофе по кольцевой
на квадрат моего города
на квадрат моих чувств
во влажном овале
его облака ночи
на всё безымянное
и все имеющее много имён
на хрупкость «завтра»
и мазут вчерашнего

всё это сыграло ему
только на руку
и я опять промахнулся

Перевод с украинского – Юрий Ганошенко

***
Прислал письмо мне хрупкий очерет,
письмо, которое как отзыв
на стих мой,
на стих о сумрачной охоте
в силках кирпичных,
в кружеве колонн,
в короне барельефов...
Он пишет, это ложь,
что не зеленые глаза его,
а крайне серы и просты,
и на свету лишь отражаясь,
небесным цветом пламенеют.
И что Венеция его
вовсе не русская – российская.
И что он не герой-любовник,
а так –
лишь воробьишко,
что на лету хватает крошки
внимания прошедшего побочного:
вот этот –
высокий, сильный
какой-то инженер там
иль менеджер в каком-то магазине –
он булочка с кунжутом –
кудряшки золотятся,
словно венок упругий
из тыквенной лозы –
цепляются за ушки,
на лоб его ложатся
по-птичьи мягким пухом
и устилают губы,
когда в затылок целуешь долго
(долго-долго),
как будто зелье пьешь прохладное из чашки
в жару.
А этот –
смуглый,
коренаст и дерзок –
так смотрит
как будто к поединку вызывает,
целует так,
что в кожу высевает
чернильные кровоподтеков пятна.
Ведь для него живот вот этот плоский,
лопатки эти,
этот подбородок –
лишь черновик романа,
бестселлера грядущего,
он упражняется, твой шоколадный кекс,
в гимнастике стилистики:
вверх лицом –
чрезмерные красоты-словеса,
лицом в подушку –
словоблудие и брань...
Ну почему, скажи,
тогда прервался стих внезапно?
Ну почему, на лестничных площадках моих слов
твое движение
так мелко и недолго?
Так ведь не остановится
perpetuum mobile машины адской,
и вот еще:
здесь, дальше от парадного
имперского Петрополя,
своих героев неимущих
селили Гоголь, Пушкин, Достоевский...
Или вот это:
плавают ладожские рыбки
в стеклянных переходах железнодорожного акваполиса
кофе пьют,
пирожком заедают,
а река все сыплется
под жабрами и плавниками
для каждого рукава имея
собственное течение...
Теряется тело твое
сутулое и сухое
меж берегов Блин-Дональдца,
Нямбурга, Котлетаса
душу твою – жетон на метро
пряча в щелки мостовой...
Видишь – постоянные три точки –
приграничье периодов
города твоего не в твоей родине...
„Знаешь,
я не герой-любовник” –
повторяешь в который раз почему-то, –
„и задница моя не орех”.
„Не нужно этого!
Расскажи-ка мне лучше, как это?”
„Да я, говорю, –
невеликий охотник:
вопросы, намеки, намеки, намеки, зондирования, щупанья почвы, саперский труд, осторожные, вроде бы неумышленные касания, улыбки, немножко алкоголя, взгляды – глаза в глаза, кружишь вокруг, выполняешь шаманский танец, нюхаешь воздух, как одичалый голодный пес, пугливые, похолодевшие, пугливые, как маленькие птички, пальцы, или наоборот, гадкие скользкие вспотевшие ладони, сдавленное дыхание, глаза – то откровенные, то лживые, сигарета, зажигаемая от другой, тематические интеллектуальные разговоры, страх и надежда, а бывает – наоборот – сразу и откровенно... Ничего интересного. Банально”.
К выцветшим стенам прислоняются
все те герои Пушкина,
Гоголя, Достоевского,
к прохожим цепляются:
- Не подскажете, как пройти
к Смольному институту?
- А фестиваль молочный
в этом году ли будет?

Вертит в витрине рука кондитера вазы
воробей выбирает сдобу,
сдоба оценивает воробья.


***
Так странно,
так казалось бы необычно –
мне мой Сирин снился всего лишь дважды –
когда пошел куда-то по делам,
(кажется, на работу)
из квартиры вышел и забыл какую-то нелепость,
возвращаюсь,
а он уж на веранде
ведет с кем-то неспешную
вполголоса смешную
беседу
и пальцами в воздухе машет
и крыльями своими слова себе
помогает найти полезные,
чтобы свеженький рассказать
вчера о себе же самим придуманный,
о логике и о смекалке
анекдот.
И поворачивается так ко мне,
меня увидев,
и ломоть с птичьим профилем
уже как полнолуние
с отчаянием так смотрит на меня,
и извиняется,
и с кресельца плетеного взлетает,
ладони эти прячет по карманам
и пальцы эти, что когда-то бы могли
играть учиться
на фоно...
И Сирин со стола берет и тянет мне
какую-то нелепость
и по плечу легонько гладит-намекает:
“Иди.
Нам видеться нельзя...”
И кто-то там уже его зовет:
“Ну, где ты?!”
И шум, и гам там на веранде,
а он глазами неумелый пьет,
невкусный,
крепкий зрачков моих
холодный кофе.
Ну а за фикусом стоит
такая толстая и старая
и с волосами, собранными в кучу неопрятно,
с бамбуковою палкою
бабище-смерть
и на часы все смотрит
и глаз своих подслеповатых
с секундной стрелки все не сводит
и часто дышит –
дрожит у бенджамина-фикуса
молочный мелкий лист.

А затем еще мне Сирин снился мой:
мы на вокзале медленно тащились
и к кассе шаркали,
и он пришел в дорогу провожать.
Бдит –
все ли взяли:
“А паспорт?
Носки на сменку?
Полотенца?..”
На то ему киваем
и смеемся мягко.
И вот уже нам нужно отправляться,
он обнимает
и это говорит мне на прощание:
“Так нужно...
Потом,
когда уже все будет по-другому,
все мои шутки станут не важны,
и весь мой блеск –
чешуек мелочь,
слова мои, мой профиль –
все-все мое –
взлетит! –
и в форточку порхнет,
и Смерть двоим нам станет не нужна –
уйдет на пенсию,
поедет в санаторий
на воды – подлечиться,
и делать процедуры для здоровья...
И темная и страшная река эта –
забудется,
на берег свой не спустишься уже,
не будешь ты высматривать меня
и у нее не будешь ты просить,
чтобы она тебе туда
хотя б одно мое перо
для отчаяния,
для злобы,
для неверия
для всего прочего плохого
взяла вот так вот принесла”.
Я знаю
после этого потом
Царь сновидений требовал прощений у нее
и уверял,
что не хотел печали,
а только утешения,
и клялся,
что пока
не отращу себе я толстых
мясистых сильных кос –
со мною более подобного не будет.
Божился, клялся он –
она вздыхала...
Когда-то ведь сама ему писала столько,
что у меня и четверти не будет от такого,
а после говорила:
“Мука,
ведь не сказать, как тяжела та мука
с ним провести здесь целый день,
ведь он над нами Император”.
Да, прямо так она сказала –
“Император”,
и знала всех его республик имена.
А я
на карте его тела –
кто?
Пустыня?
Грот?
Каньон?
Пещера?
И вы потом фонарь с собою брали,
шли
и спускались в подземелье,
и того,
кого из всех я ненавидел больше –
и от его любви
от ненависти и
от страха избавляли,
чтоб выздоровел я
и меньше уж болел.
Заклятья страшные читали
и с мыслью обо мне вы колдовали,
мой волос черный в темноту тянули,
и было больно вам обоим...
И что теперь?
И как оно теперь –
последние гроши отдать за хлеб,
а взять пригоршню прелых круп?
Отдай Царя мне сновидений
мобильный телефон –
я позвоню ему
и попрошу его меня к моему Сирину пустить,
чтоб принести ему цукатов,
рубашек свежих, фотографий –
моих,
скопившихся за время расставаний,
и останавливаться каждый раз
и объяснять:
“Это – когда еще я был на первом курсе,
а в этой вот футболке
меня,
не помню как –
ножом зарезали,
отвертку сунули –
пустяк, короче –
был убит...
А здесь – в Москве на Патриарших
гуляем мы,
пугаем малых уток...”
Пусть будет так все,
ну а если
Смерть старая неловкая придет
в платочке пестром
по-старушечьи,
мы палку схватим и ее ударим,
и скажем, чтобы больше не совалась,
не потыкала носа в нашу жизнь,
а после на реку пойдем купаться,
на реку темную и страшную пойдем купаться.

К списку номеров журнала «АЛЬТЕРНАЦИЯ» | К содержанию номера