АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Григорий Горнов

Кладбище для двоих посетителей. Стихотворения

КЛАДБИЩЕ ДЛЯ ДВОИХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ

Осень хлынула с холмов и покатилась
по верхушкам сосен красным, тёмно-зелёным,
алым, жёлтым, коричневым и залила
посёлок Южная Польша, оплетающую его реку Еленю.
Взобраться на восемь метров (два километра) в лес
чтоб увидеть замок русского (не замок: восьмиэтажный
куб из кирпича) По всей местности развешены камеры,
охрана работает в три смены, а самого русского
никто не видел, хотя говорят не умирать сюда приехал
и не семью разводить, что-то там у себя организовал
наподобии незаконного производства. Еленя
смотрится фундаменатально - не ширится
и никогда не узится. Отливает серебром в любую погоду
днём и ночью. Фонарей мало, света от них много -
свет равномерно распределяется по холмистым садам
от Елени петляя вверх-вниз. На краю посёлка кладбище,
в центре кладбища ещё один забор - кладбище для двоих посетителей.
Там лежат муж и жена: Агнешка и Григорий,
поляки из простого рода, создатели местной сыроварни.
Они жили счастливо, но одним вечером
Григорий возвращался домой и встретил странницу,
русскую, чьё тело излучало накопленное пространство
и терпкую тайну. Он без ума любил жену, но соблазнился
безапелляционной красотой странницы, в гостинице они отдались.
А проснувшись в одиночестве Григорий застрелился.
На похоронах к Агнешке подошла хозяйка
гостиницы, расказала, что Григорий был с женщиной,
и Агнешка, вернувшись домой, повесилась.
Внутри забора кладбища для двоих посетителей
за трёхметровой полосой - ещё один. По полосе
ходят доберманы которые никогда не лают
- так обучены - даже вовремя нападения на нарушителя.
Внутрь можно попасть только парами,
и только тем кто страстно любит друг друга.
Посетители заходят в специальное подземное помещение
над которым горит вечный костёр. Если во время
их пребывания в комнате пламя разгорается сильнее -
их пропускают к надгробиям, если угасает - изгоняют.
Как-то к Агнешке и Григорию попытались проникнуть две женщины,
одна из которых переоделась мужчиной. Смотритель сразу увидел обман,
но пустил в проверочную комнату. Пламя разгорелось,
но посинело и побледнело. Всех, кто приходил на кладбище,
но не был допущен - убивали, но не сразу
(чтобы не нашли общего в смертях)
и качественно выставляли всё самоубийством
или несчастным случаем. Так как посетители
были с разных концов света, никакой опасности
разоблачения не было, хотя среди местных
и в интернете ходили устойчивые слухи о \"проклятии Агнешки\",
но это верующих не останавливало ни в коем роде.
Они шли, шли, шли, шли, потом попадали под автобус,
вешались, нарывались на уличных хулиганов,
получали удар молнией и т.п. Никакой связи.
Но каждые новые посетители были уверены: именно они будут допущены,
но на практике допускалось много меньше половины.
Сегодня один мужчина пришел один, без спутницы,
с ведром мяса, перелез через забор и расбросал куски
говядины вокруг себя. Но сбежавшиеся доберманы
не обратили на мясо никакого внимания,
накинулись на нарушителя и поделили его поровну.
Русская странница тем временем ходила по городам
и посёлкам восточной и западной Европы,
в поисках благородной и чистой любви.
Но на практике, те кого соблазняла странница,
не раскаивались, просыпаясь утром в одиночестве пускались
в поиски странницы, либо их жены ничего не узнавали,
либо прощали, либо эти же жены сами были неверны
и ещё очень много вариантов, среди которых никаких крайностей.
Но когда страннице попадутся подобные Григорию и Агнешке,
рядом с тем городом, будет построен такой же кирпичный куб
и такое же кладбище для двоих посетителей.

ХАННА


                         по мотивам романа Б. Шлинка \"Чтец\"


Она была меня старше на поколение: на двадцать лет.
В молодости работала на фашистов в варшавском гетто.
Говорила: сны хоть и выцвели, песня ещё не спета,
Клала под мою подушку камушки разного цвета,
И мечтала вместе стареть.

Она врала мне, что не умеет читать,
И, когда я вслух читал Одиссею, она становилась слаще халвы Шираза.
Мы смотрели с ней первые фильмы про Фантомаса.
А потом она капала на губку пару капель лавандового масла,
Чтобы свой запах перед моим уходом с меня смывать.

Она для меня вырисовывала луну:
Все её кратеры, моря, горные опоясывающие гряды.
Ходила из комнаты в зазеркалье примерять никогда не носимые ей наряды,
А когда возвращалась, стряхивала с плеч плеяды
И, подойдя ко мне, грудь обнажала одну.

Как-то она проснулась, безвозвратно помолодев:
Розовые щёки, налитые губы, новые кольцевые линии на ладони,
А кожа такая, как будто она всю жизнь прожила в Карловых Варах, на Балатоне,
И тогда ангел бессмертия сошел с родовой иконы,
В нетленное, шитое золотом платье её одев.

Потом я начал стареть, а она оставалась всё той,
В пересечённой золотой ниткой как рекой - шагрени,
Уехала за океан, сыграла в фильме Хичкока, пела, получила Грэмми,
Её взял за муж какой-то уоллстритский гений,
А когда тот умер, её объявили святой.

Вряд ли я имею право одевать её в нераскроенную ткань своего стиха,
Воспоминаниями о ней перекраивая этот дождливый вечер,
Смело предполагая,что я для луны её лучший кэтчер.
Она, не принадлежа никому, была всем отдана навечно,
Как леонардовская Джоконда , за многочисленными слоями безбликового пуленепробиваемого стекла.

***
Красное солнце уйди за черноморский флот.
Я тебе завещаю весь кислород,
Бег тромбоцитов в тени моста,
Маскхалаты берега городского.
Из букв, проступающих на обороте листа
Складывается слово.

Кожа отсыревает, превращаясь в слизь.
Знакомые все разъехались, разнеслись
Как мелкие семена птицами монополий.
А я травояден лишь от нужды.
Свекла и картофель мне отродясь чужды.
Севастополь не пропололи.

Платаны приобретают форму слов.
Но в их кронах не видно ни лиц ни снов.
Я поднимаюсь по лестнице на Голгофу
На которой вместо креста бачок
С корабельным топливом. Дурачок,
Улыбаясь, бросает в него бычок,
Уничтожая эпоху.

Но чьи-то мысли продолжают бежать как кровь
По капиллярам ладони, разыскивают любовь,
Выкрикивают грязные оскорбленья,
Потрясая патлами, друг друга бьют,
Благородные вина превращают во блядский брют,
Пьют и закусывают холопеньей.

***
Кости неправильно сросшиеся герани
спасают от зависимости, от мимикрии.
Мы отправляемся к югу разными поездами,
ты заедешь на свадьбу к сестре, я заеду в Киев.
В глаз попадает пыль, залетающая в автобус.
Телефон выключаю, чтобы ежесекундно не ждать ответа.
Вдали распускается роза. В небе стоит Европа
перед зеркалом равнодушна, полураздета,
упоённая жизнью до слепоты, до потери пульса,
пытается выбрать серьги, помаду, тени.
Я притворяюсь минусом играющим в игры плюса,
пользуясь суетой футбольного столпотворенья
для проворачивания грязных делишек. Жить мне
по-настоящему уже видимо не придётся
и поэтому я не слежу за душой, подвешенной на пружине.
И смерти тигрёнок с победным лицом крадётся,
не подозревая о своём бесправии точно так же
как доверяющие зренью здешние пассажиры,
видя в окнах новенький стадион, забывают наши
магаданы, семипалатински, кунаширы.
Я трясусь на сиденьи в самом конце салона,
удерживаю взгляд на книге, страницы беспечно тратя:
Ты напоминаешь мне первую женщину Соломона,
и стихи твои – неприступные стены плача.

***

Когда ты уехала,
вороны столпились вокруг меня
и, когда я делал шаг,
поднимали шум.
С карнизов привокзальной гостиницы
капал свет.
Лицо твоей героини
погружалось в глянец озера,
И в эти же секунды
по обложках всех стоящих в киосках журналов
пробежала косая волна.
Когда ты уехала, засветились сосны по берегам рек,
и звено истребителей взяло курс
на Утреннею звезду.
Мой отец нашарил в кармане рубашки пачку сигарет.
Моя мать подошла к окну и увидела
возвышающегося над гладью городского парка
огненного Голема, жонглирующего гробами.
Вороны расступились,
и я пошел туда, где стучало сердце пленной:
к старому советскому радиотелескопу
за тысячами озёр.
И я сказал: \"До свиданья, вороны!
Шейте подвенечное платье и саван: ей  и для меня\".

***

На кладбище ходили три коня,
И выхода оттуда не искали.
Вели беседы мутные края
Надгробий с недвижимыми кустами.
И убедившись: нет вокруг людей,
Они смотрели в землю всё лютей.

А я смотрел в их спин пустой альков -
В неразбериху путанную линий.
И в ней окаменелости мальков
Я разглядел с останками эриний:
Тех насекомых, что воспел не ты,
А тот, чьи письма шлют с Алма-Аты.

Я был ничей, уже совсем ничей.
И я скорбел по тем, кого я помнил
И видел вместо рук двойной ручей
Кроящий это кладбище на комья.
И в каждом коме спал тот самый змей,
Которого к себе пускать не смей.

Здесь помнить всё чрезмерно стало мне:
Я вместо слёз из глаза угли сыпал.
Но ничего не появлялось вне
Ручья двойного колеи транссиба:
Туда сюда ходили без конца
Три чёрных изваяния творца.

Где Шухова творение в совке
Возникло лёгким коконом собратьев
Я скудно жил и умер вдалеке
От этих шумных дней в цветастых платьях.
Я мало жил, поэтому молю,
Храни и охрани любовь мою.

МОСКВИЧКЕ


Тебе нужен скульптор или зубной врач,
А не чернорабочий знающий лишь кирпичи,
Состав смеси цементной и как класть -
Не обращай внимания что губы - с привкусом алычи -
Он просто приехал с юга - он там жил
С женой и детьми - пока не началась война,
Торговал опиумом, сам иногда курил
И в глиняные чарки наливал рубинового вина.

Теперь он в железных бочках месит бетон,
Сваривает арматуру, протягивает провода,
Пьёт в общаге джин тоник, при всём при том
У него кучерявые волосы, чёрная борода.
Он в одиночестве выходит на пустыри -
Зал ожидания сам не зная - чего.
И такие как он неулыбчивые кустари
Что-то варят в жаровне у отцепленного \"Шеро\".

Где Ай-Петри и Тодор, где витийствуют маяки,
Где я так хочу с тобой так как он грешить
Выходят на берег полоумные моряки.
Надыбать у местных водки и анаши.
Ты сложишь руки, безвозратно уверясь в том,
Что никогда не примешь закон сутий,
Что тебе нужен директор авиаклуба или сын судьи.
Красные лилии - в вазу. Огниво - в дом.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера