АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Леонид Волков

Песни пьяного леса

На Нидым-реке (из «полевой» жизни геолога)


 


Жизнь геолога – ветер, вода…


          Автор песни неизвестен


 


ТАЙКОМ


Её глазами


 


Над Нидымом – дышащей ещё сном рекой – дымится туман. Тихо.


Но рвётся утра хрупкая паутина – горняки, усевшись в баркас, едва слышно, не проронив и матерка, угрюмо гребут на ту сторону.


На фоне эвенкийского солнца черны их силуэты, движенья размерены. Не слышно ни единого всплеска: ничто не должно спугнуть утро.


Но вот зашуршала галька. Спрыгнув с баркаса, веерами троп рабочие расходятся по карьерам…


 


Проводив их взглядом, Мила сморщила лоб. Вчера опять не было вертолёта! Ну почему не улетела она неделю назад?! И как вообще она здесь оказалась? Как удалось этому геологу её заманить?


Околдовал! А она поддалась. Но теперь решено: с первым же вертолётом…


Сидя перед палаткой, Мила не сводила глаз с бегущего полотна реки. Теперь, когда она осталась одна, в голову ей пришла шальная мысль: а что если… вскрыть конверт?


То, что письмо, полученное им на днях, – от жены, понятно уж по тому, как Олег его выхватил.


Нехорошо это – тайком. И ладно!


Послание притягивало, как магнит. Зайдя в палатку, Мила достала из вьючника почтовый конверт и, помедлив, вскрыла его. А когда развернула вчетверо сложенный лист, в глаза бросились размашистым подчерком написанные два слова: «ЧТО ТВОРИШЬ?»


 


И показалось ей – лист бумаги ожил, что в её руках – экран, с коего гневно смотрит на неё разъярённая женщина.


– Опомнись! – бросила она Миле.


И, попятившись, та отпрянула, как от ветра… обмерла, словно её оттолкнули.


 


Солнце висело над головой. День был погожий. В палатку зашёл Захарыч, шеф партии.


– Летит! Готовься, – только и сказал. После радиосвязи ему пришлось идти через весь лагерь.


– На базе из-за магнитных бурь нас не слышат, о борте передали «блиндом», – добавил, будто оправдываясь. И задёрнул за собой полог.


Послышался отдалённый гул. И, глотая на ходу слёзы, она уже бежала с рюкзаком на стрекот…


 


*


 


Олег в это время отмывал кондиционный двуглавый кристалл шпата, чтобы бережно, словно бриллиант, положить его в мох, в глубину ящика из-под аммонита, когда донёсся рокот.


И внутри геолога что-то оборвалось: почуял неладное.


– Улетит! – мелькнуло. Припомнил страдальческий её взгляд утром у переправы. Рванулся.


– Нет, всё не так, Мила, – шептал на бегу. – Подожди. Я всё объясню. Только не улетай, слышишь!


И вот уж нёсся по круче, лавируя и цепляясь за стволы «пьяного леса», будто в прыжке собрался преодолеть разделяющее их пространство.


– Только бы успеть! – повторял.


Но гул нарастал. Лодка его была на середине реки, когда из-за лесистого склона показался рокочущий геликоптер… Стальная птица, взревев, швырнула в лицо ему брызги и взмыла над головой.


С пронзительными воплями мимо пронеслись чайки. «У-ле-те-ла!».


 


 


УЛЕТЕЛА!


Глазами геолога


 


Вот и улетело ещё одно поле моё. А с ними – и чайки-вороны. Лишь Нидым-река чуть свет дымится испариной и лёгкие заморозки инеем подпудривают берега…


 


А начиналось так по-весеннему!


Май в разгаре. Гостиница «Огни Енисея»… В экспедицию, которую я представлял, требовалось набрать шестьсот сезонных рабочих. При этом хотелось вкусить городской жизни.


Биржа труда: кабинет мой на Мира-40… и – толпы: нескончаемым потоком шли жаждущие заработать… развеяться «на вольных хлебах».


 


Калейдоскоп лиц, судеб. Иные переступали порог со справкой об освобождении и… мялись, вроде неё.


 


Она впорхнула из весны – лёгкая… и, на край стула сев, низвергла небо-глаза…


– Кашеварить поедете? – спросил я без обиняков, вертя справку с печатями. На что красавица залилась румянцем и, не проронив ни слова, охлестнула синевой глаз.


«Вот молчунья!» – мелькнуло. И – холостяцкая моя жизнь расцвела фейерверком событий.


 


Яблони отцветали, когда немногословная леди, с которой я закрутил роман, плеснув напоследок небом глаз, взошла на палубу.


За «бичевозом», поутру взявшим курс в Тунгуссию, плыла, помню, в волнах Енисея фуражка милиционера…


 


Через неделю судно причалило в среднем течении Угрюм-реки (Нижней Тунгуски), в столице небезразличной мне Эвенкии – Туре. Куда вскоре по воздуху прибыл и я с выводком горняков. Аккурат – к разгрузке каравана судов.


 


Ночи белые напролёт мотался я по лабазам ОРСа, пылясь в кузове экспедиционного грузовика «люська»… И чуть было не упустил из виду Молчунью, канувшую в стенах общежития.


 


Но, встретив как-то под вечер, позвал…


И голубоглазая пошла со мною берегом Тунгуски. Молча. Сама – как река стройная.


По песку, мхам – босые – мы шли… пока не ушли за горизонт…


А там, на нагретых за день валунах простёршись, за лучики пытались удержать полуночное солнце… пили из канна чай… смеялись, когда с проходящих мимо моторок кто-нибудь окликал, спрашивая какого мы роду-племени.


 


Но май миновал, за ним – череда событий: МИ-6 у нас на глазах рухнул… в «Бабкино» рабочего Пивкина молния поразила… на «Долгожданном» сын начальника партии уж одиннадцатый день по тайге блуждал.


За всем – о нас с Молчуньей забыли, отбивая день ото дня «борты».


 


А что нам! Мы не тужили: упиваясь звоном торжествующего лета, уходили за горизонт...


Пока в одно из утр геликоптер, спохватившись, не подхватил и нас.


Унёс на Столбовую гору, где по берегам Нидым-реки в сумерках из-подо мха посверкивают кристаллы минерала, с давних пор именуемого эвенками камень Солнца… где экспедиция «Шпат» годами занималась тем, что рыскала в поисках «кладов солнечных» порою обнаруживая их чуть ли не под ногами.


 


…Едва вышли мы из «вертушки», как перенеслись в первобытные времена: вагонетки, бородачи с кайлами, карьеры по ту сторону Нидыма.


Я тут же с головой ушёл в поиски камня солнечного: с утра до ночи был по ту сторону… Спутнице же, к моей радости, не понадобилось кашеварить. Должность её звучала как паровозный гудок: «машинист по стирке»… 


Она справлялась со своими обязанностями. Но вот как-то, за полночь придя в лагерь, неожиданно для себя я услышал упрёки заговорившей Молчуньи:


– Ты окаменел на своей горе! До меня – никакого дела…


И долго ещё металась она по палатке, порываясь всё упорхнуть куда-то…


 


Гора и впрямь затягивала. Когда к исходу дня компрессор ревел, давая отходной свисток, и горняки переправлялись в лагерь, я, оставшись один в забое, описывал то, что было вырыто за день.


Живописал, дюйм за дюймом прослеживая, как текут эффузивы… скрупулёзно выделял куполовидные отдельности… шелушил «скорлупинки» шаровых лав и разглаживал розбрызги оспин на мандельштейнах… расплетал завитки-сплетения паутин-прожилков полупрозрачного кальцита, подбитого морденитовым ворсом белёсым, и, по лепестку собирая гейландитовые соцветия, стоговал снопы путаные стильбитов, тронутые мазками травчатого селодонита, с упоением отбирал хрусталевидные кресты филлипситов… пока не обнаруживал раздув, в котором и вили себе гнёзда кристаллы лучезарного камня солнечного.


Всё это сводило с ума. Мне по душе было иметь дело с тайным.


«Кто, как ни геолог, – сродни этим камням!» – утверждался я в мысли.


И – удивительно ли – одержим – забывал о времени!..


 


О выходных помышлять не приходилось. И всё же два дня выкроили мы с Молчуньей: один – солнечный – на дальних плёсах Нидыма и другой – ненастный – неподалёку.


В первый – у водопада – забыть ли? – когда солнце прощалось с землёй и луч чиркнул по толчее, я отдался потоку – вплавь отправился в лагерь… а, вернувшись на вёслах, на дощатике провёз Молчунью по водоворотам.


Именно в тот день появился у нас пернатый друг: весь обратный путь – порог за порогом – сопровождал на сплаве невесть откуда взявшийся ворон. Кружа в бликах от перекатов, неотступно шуршал он над нами сизыми крыльями.


 


В следующий выходной лил дождь – и именно тогда, ограничившись бродом протоки под названьем Зеркальная, мы набрели на лес пьяный.


Лиственницы поистине в том лесу под хмельком были: кренились по склону и что-то не в лад пели… А из вершин дерев – им в такт – подпевал всё тот же ворон: заливисто журчал, чем приводил Молчунью в восторг.


 


*


 


Шло время – и ворон Сизокрыл стал посещать меня в выработках. Приветствовал в начале рабочего дня с бермы и, зыркая оком, крутил головой – стоило спуститься в забой.


И так – изо дня в день. Я не мог нарадоваться.


 


Мне даже удалось его приручить.


И всё было здорово – пока, грешным делом, не утащил он у горняков шмат масла.


А те – скоры на расправу… распяли беднягу на репере.


 


Произошло это, когда я в лагере был. Едва ж подоспел, поднялся невообразимый гвалт.


Откуда ни возьмись налетел ветр, а с ним – стая воронов.


Однако, покружив над горой, птицы удалились. А с ними, журча, – и сумевший освободиться Сизокрыл.


Неуверенно – раненый – он взмыл в небо. Чтобы уж не возвращаться…


 


На закате солнца, когда врановые летели над рекой, стал я свидетелем фата-морганы, разыгравшейся на? небе.


На исходе дня, оставшись наедине с забоем, описывал шаг за шагом полотно карьера и, переживая о друге-вороне, рассеянно рисовал что-то в журнале документации.


Когда же оторвался и поднял глаза на закат, был ошеломлён: в зареве предстала мне феерическая картина: горнорабочие в барке форсировали Нидым-реку


Однако, чтобы представить себе глорию, явившуюся мне на небосводе, надо вообразить реальную переправу: на рассвете и на закате, когда над водами Нидыма курится туман, горняки всею артелью набиваются в длинную барку и гребут… гребут что есть силы против стремнины.


Захватывающее, скажу, зрелище! Но теперь – я это ясно видел – барка пересекала не реку, а небо, задевая за перистые облака… И мне, хочу сказать, ничего не стоило разглядеть силуэты горнорабочих.


 


Судно приблизилось к противоположному берегу, когда солнце, багровея, перевалило за горизонт, – и фантасмагория стала меркнуть.


Последнее, что увидел, – воронов, спланировавших над баркой, после чего… лодка перевернулась.


 


Закат догорал – гасло видение.


С горы – наяву уже – я видел, как рудокопы один за другим выбираются на тот берег и как в отблесках костра мелькают их тени.


 


Когда в фиолетово-алых сумерках откинул я полу палатки, мимо, мне показалось, метнулась птица. Передо мной – раскрылатившимся вороном – предстала Молчунья.


– Зачем тебе понадобилось приручать!.. – налетела.


 


И – упорхнула с первой оказией, когда я на горе был.


А что я? Погнался было на стрекот…


– Улетела! – кружили надо мною чайки.


– Ага! – журчал в небе ворон. И не было мне оправдания.


 


Природа же, едва вертолёт взмыл, ополчилась. За палаткою ненастно и недосказано стало. Да и сам я чуть-чуть опустел (как и она, думаю, по ту сторону досягаемости).


Раскаянье раздирало… Так, подстёгиваемые делами, проносимся мы безучастно мимо облагораживающих нас красот… а по прошествии времени терзаемся за упущенное.


Нахлынуло: ароматы июньских проталин и оттаявших мхов… валуны тёплые на Тунгуске, беготня по песку, выглаженному полотном реки… и тот сплав под журчание ворона…


 


Но время шло, работа затягивала, камень солнечный не давал покоя.


А тут ещё после отъезда Молчуньи зарядили дожди.


Я то и дело накидывал плащ-палатку и шёл за Зеркальную – ночь напролёт слушать, как за протокою не в лад, невпопад поёт лес пьяный.


 


И сегодня пойду – внимать его песням. Пока сам не опьянею к утру.


 


 


 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера