АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Фролов

Деревянные солдаты Романа Сенчина

Минул еще один литературный сезон. Как всегда, он завершается раздачей слонов тем писателям, которые в этом сезоне оказались лучшими. Не стоит здесь разбираться, кто и как определяет лучшесть писателя, это так же бессмысленно, как обсуждать и осуждать действия футбольного судьи, – все равно его решение отменено не будет, даже если гол забит рукой, – зачем прецедент создавать? И все же вопрос о судьях в литературе тревожит меня – и с каждым годом все сильнее. То, что происходит с оценкой произведений, начиная с первичного уровня журнального редактора до выдвижения на различные литературные премии, с массированной арт-, то есть крит-подготовкой перед решающими битвами в финалах, – все это похоже на цирковые фокусы неведомого гипнотизера. О редакторах разговор отдельный, они начинают часто с нуля, «делают» нового автора на свой страх и риск, их вкус часто подмят необходимостью продать автора. Но свободная и независимая критика, этот отдел контроля готовой продукции, призванный оценивать качество этой продукции, исправлять ошибки редакторов, формировать вкус читателя, – почему она сегодня так привыкла петь хором с одного листа? Такое ощущение, что в критики сегодня берут тех, кто, сцепив руки за головой, без помощи гипнотизера расцепить их не может. В самом деле, вроде бы нет таких денег, да и людей таких нет, которые готовы эти деньги платить литературным судьям за раскрутку того или иного кандидата в чемпионы, – но откуда же такое ощущение ангажированности? Произошла стремительная инволюция критики – буквально за два поколения, выросших в безценурном (читай – в безопорном) пространстве. Вследствие случившейся атрофии оценочного аппарата новое поколение оценщиков в большинстве своем не понимает, что такое литература и чем она отличается от публицистики и журналистики. Случай с творчеством Романа Сенчина, в частности с его романом «Елтышевы», – это тот самый случай, когда хочется воскликнуть, перефразируя незабвенного Юрия Карякина: «Критика, ты одурела!»
Но нет, критика не одурела. Люди с перьями, окружившие роман Романа, скорее похожи на тех самых вельмож, перед которыми голый король демонстрировал свое новое платье. И чем больше высказываний, тем меньше здравых, потому что по законам демократии большинство не может быть неправым. Они не хотят быть дураками, эти люди с перьями. Именно поэтому один за другим все увереннее они обнаруживают в романе глубокие и страшные глубины – ту выгребную яму, в которой тонет родная Родина, узнают в семье Елтышевых тот самый российский народ, который не может, не умеет выжить на своих просторах, потому что вот такой он, этот народ-урод, он вообще всему миру мешает, развалился, как медведь в малиннике, никому не дает и сам не умеет... А после таких открытий, вернувшись к автору, критика вдруг видит, удивленно моргая, что он, оказывается, совсем не так мал ростом, этот парень, мало того, он со-стоит в ряду литературных гренадеров!
Критик Сергей Беляков даже составил ряд функций вида п(к) – писатель от критика: «Сенчина сравнивают с Антоном Павловичем Чеховым (Михаил Бойко, Лев Данилкин), с Жан-Полем Сартром (Наталья Иванова), с Томасом Манном (ваш покорный слуга)». А «дебютный» литератор Молданов смедл добавляет сюда «Достоевского, Бунина, Глеба Успенского, Андреева, раннего Горького».
Вы заметили, как стремительно в новейшее время писатели становятся классиками? Не успел написать роман, и ты уже в ряду великих. Правда, не великие берут тебя в свою компанию, а такие же, как ты, тебе говорят – ты достоин, брат, иди и встань!
Хочется все же классиков защитить. И начать с того, что критика считает главным достижением Сенчина, – с приравнивания семьи мента к провинциальной России. Этот удобный тезис на самом деле вообще неверен. Поставьте рядом Елтышевых и Россию. Семья, глава которой милиционер, умудрившийся вылететь со службы в вытрезвителе за преступление против человечности (небывальщина какая-то для современной России и ее берегущей милиции, словно иностранец писал!), семья, у которой, говоря откровенно, руки растут из места не столь отдаленного и заточены под предмет нецензурный, – эта семья, вымершая на ровном месте, призвана символизировать собой нестоличную Россию?! Ту самую страну, которая выживает в самых трудных условиях – как климатических, так и политических, – уже не менее тысячи лет, и выживает как раз за счет смекалки и выносливости провинции. А то, что Россия гибнет, писали и выражали другими художественными средствами всегда. Даже те гоголевские мужики, рассуждающие, докатится ли колесо до Казани, – это жители бесконечно умирающей нестоличной России, – как и Ася Клячкина Кончаловского, и многие другие... Если присмотреться к истории нашей культуры, то умирание России есть главная национальная идея ея, которая помогает нам переживать все наши темные века. Но при чем тут унылое семейство Чуркиных – или Чурбановых? «Елтыш» на одном из сибирских диалектов – «чурбан», «кругляк»; по первости некоторые критики писали «Елдышевы» – видимо, «елда» – делаем попутное открытие – означает «дубина». Намекал ли автор на замминистра МВД, зятя генсека, который отсидел за всех, или просто вывел деревянных, «дубовых» героев, или имел в виду, что это строительное дерево, бревна, из которых сложена Россия избяная, – трудно сказать. Но, как ни тщусь найти символику, не нахожу ничего, кроме того типа людей, которые на социальном переломе отмирают, не вписавшись в новые условия, обыкновенные паразиты, – при социализме эта семья могла жить, ничего не делая, но как только понадобилось приложить руки, оказалось – ни ума, ни умения, ни желания, да и бог ее не любит.
И потом, нестоличная Россия не прибежала из города в деревню, как Чуркины, чтобы там умереть. Она всегда на своем месте, и всегда ей на том месте трудно, бывало и труднее, но ни разу не умерла еще. Даже несмотря на кликуш, которые не переводятся. И пусть будут – они вовсе не признак времени, просто в определенные моменты их бормотание используется заинтересованными лицами. И даже это не беда, пусть кликушествуют. Но пусть делают это талантливо.
Это второй пункт нашего исследования. Перейдем к таланту. Если допустить, что милиционер Елтышев есть русский народ, то придется поверить, что текст, написанный Романом Сенчиным, есть русская литература. А вот этого не получается признать даже при самых больших натяжках. Под натяжками я имею в виду социальность любого текста, которая позволяет ему остаться в литературных рядах времени, как это случилось, например, с романом «Что делать», который все советские школьники изучали по рекомендации Владимира Ильича под аккомпанемент нечеловеческой «Апассионаты». Поскольку «Елтышевы» – роман социально пессимистический, наши новые вожди его читать не посоветуют, но вот оппозиция будет двигать его во все стороны и поверх барьеров. Парадокс в том, что оппозиция наша – это начитанная либеральная интеллигенция, и если бы таким языком был написан роман о возрождении страны, на него бы вылили бочки ядовитейшего сарказма. Но тут ситуация идеальна – почвенническим (самого дурного качества) языком описана почвенническая безысходность, – при чем тут сейчас литература, когда надо печь политические выгоды?
Но что же у Сенчина непосредственно с литературой? Критики об этом умалчивают. Они только говорят о великом таланте Сенчина нагонять на читателя тоску. И почти никто не решится сказать, что эта тоска создана вовсе не литературным талантом Сенчина, и не его болью за свой народ и страну.
Стиль, как мы помним, это человек. Автор пишет так, как дышит, и о том, что его волнует. Егор Молданов раскрыл тайну Романа, сам того не желая: «Тема несостоявшейся жизни, впустую растраченного времени, утраченных иллюзий – та самая “одна история” Романа Сенчина, которая в разных вариантах возникает в его произведениях, и особо остро и ностальгически она показана в “Елтышевых”».
И действительно, читая роман, не можешь отделаться от ощущения, что его автор – один из неописанных в романе членов семьи: он бежал в Москву, чтобы не погибнуть в этой родовой неумелости, нашел в столице нишу – писать о нелюбви к жизни, и на этом раскрутился, потому что столица всегда с радостью принимает мифы о смерти остальной страны – варварской, азиатской ее части, которая, как те грехи, не пускает столицу в Европу. У нас, видите ли, не свиное рыло, а просто хвост большой и грязный – отрубить бы его по самое Золотое кольцо, была бы приличная евространа типа Украины...
Но мы опять о политике, а хотели о литературе.
Знаете, почему писатель Сенчин так много пишет? И почему он отмечает эту свою работоспособность, ставит ее себе в заслугу, почему так оживляется, когда (он или его автогерой) считает деньги в одном из его текстов?
Во-первых, потому что если за твои книги платят деньги, то они, эти книги, кому-то нужны, и значит, ты – успешный писатель. И другие думают, что ты писатель и пишешь хорошо и даже замечательно, – потому что много и потому что получаешь за это деньги.
Во-вторых, количество само по себе хоть и не признак качества, но признак труда. Я трудился, и вот она, гора, которую родил я, – хоть и не самоцветов, но гора же! – это самоутешение необходимо писателю, который знает о самом себе страшную тайну.
Вспоминаю случай на заводской практике. Мы иногда прогуливали трудовые будни, и однажды начальник участка в сердцах сказал нам, показывая на нашего товарища, который не отходил от пресса (возле него бегал, махал руками и кричал мастер, и росла куча брака): «Берите пример с парня – ни хрена не умеет, зато непрерывно старается!»
Я знаю тайну Сенчина. А еще я знаю, что ее знает сам Роман – вопреки нарастающему хору критиков.
Роман Сенчин знает, что пишет он плохо. Очень плохо. Не потому что скучно или мрачно, в чем упрекают его доброжелатели. А потому что у него нет литературного слуха. У него нет языка, нет творческого возбуждения – он не хочет писать, как хотят женщину, или хотя бы – по Жванецкому – как хотят пИсать.
Подобной силы желаний Роман не ведает. Он пишет, словно копает землю, – там не до творчества, там главное – продвинуться в длину, там считают вынутыми ведрами. И там не до радости, потому что копает человек не на свободу, а куда-то вглубь...
Этот автор несчастен, – он знает, что тратит жизнь не на свое дело, и, зная это, пытается обмануть других, чтобы они потом убедили его, что он все же писатель. Такой вот сложный путь к себе. За счет других.
Самый простой тест – прочитать первое предложение произведения. Оно для нормального автора – как внешний вид для женщины перед выходом в свет. Про первое предложение романа, повести, рассказа можно написать романы – про то, как писатели всех времен и народов искали начальные слова, сколько бумаги было смято с зачеркнутой первой строчкой. Это верно взятая первая нота, – не знаю, понимают ли меня критики, но писатели (в том еще понимании этого слова) понять должны. По первому предложению можно увидеть, как писатель вообще относится к литературе.
Вот первое предложение романа «Елтышевы»: «Подобно многим своим сверстникам, Николай Михайлович Елтышев большую часть жизни считал, что нужно вести себя по-человечески, исполнять свои обязанности и за это постепенно будешь вознаграждаться».
И что можно сказать о первом предложении «Елтышевых»?
Мои претензии могут показаться смешными и даже нелепыми, но я все же защищаю литературу, о которой почти все забыли, – о том, что она есть прежде всего Слово, стиль, музыка, образ, и только потом смысл, который рождается не протокольным изложением, а через образ, через художественность. Но, как мы видим, начало романа Романа есть нагромождение слов, – имеющий уши да услышит эти «подоБНО МНОгим СВОим СВЕрстникам», не говоря уже о «постепенно будешь вознаграждаться». Говорят, этот писатель что-то преподает в Литинституте, который окончил, – неужели спецкурс косноязычия?
После такого вступления в роман дальше можно не ходить. Тем более что дальше идет милицейский протокол про жизнь главы семейства, перечисление вознаграждений, потом предметов быта, о приобретении которых тихо мечтал милиционер. Все очень подробно, длинно, и что удивляет – ни одного сравнения, даже самого примитивного. Писатель умудряется не использовать тропов!
Кирилл Анкудинов возразил мне, что данный стиль имеет право на существование, потому что по Барту это так называемая «нулевая степень письма».
Ловкие портные с невидимой тканью явно были теоретиками постмодерна.
Будь я теоретиком, я бы сказал, что проза Сенчина – это отрицательная степень письма, – возведенное в нее слово становится меньше единицы, устремляясь к нулю.
Но длинное безОбразное бубнение автора «Елтышевых» становится понятным, когда встречается словосочетание «“Москвич” двадцать один сорок один». После некоторого размышления, почему не обычное «Москвич-2141», все становится на свои места: автор гонит строку, потому что ему нужен роман, а роман – это объем и гонорар, но поскольку на объем не хватает ни героев, ни событий, ни языка – остается подробное описание. Для примера (открыл наугад):
«Встала, сняла с буфета коробку с лекарствами, нашла корвалол, накапала в рюмку, развела водой. Выпила. Ушла в комнату, включила телевизор. (Пропустим, что там показывают по телевизору. – И. Ф.) Погасила телевизор, вернулась на кухню. Может, посуда есть грязная? Надо себя отвлечь... Нет, на столике за печкой было пусто. Присела на теткину табуретку.
Пыльные ходики раздражающе тикали, маятник равномерно покачивался туда-сюда.
Зачем вообще эти ходики допотопные? Тик-тук, тик-тук... Когда есть еще люди или чем-нибудь занимаешься, их не слышно, а сейчас – как молоточком по мозгам.
Николай вернулся минут через сорок. Громко сопя, разделся, вынул из кармана бутылку спирта и банку сайры. Выставил на центр стола, потер руки».
Когда я читаю такое, то понимаю, что меня элементарно разводят, что молекулу искусства автор-строкогон развел бочкой воды и назвал романом.
Искусство – это концентрат жизни. Писатель подбирает такие слова, чтобы несколько этих слов открывали в восприятии читателя, соединившись с его жизненным опытом, образы, которые без такого взаимодействия пришлось бы описывать длинно и нудно, как это делает Роман. А смысл искусства еще и в скорости понимания, в мгновенном узнавании читателем передаваемой ему картинки.
Сразу и не решишь задачу, которую задает писатель Сенчин, – он пишет таким предельно скудным языком оттого, что его жизнь так скудна и уныла, или он пишет об унынии жизни потому, что у него так беден язык? Думаю, истина, как всегда, посредине, и одно порождает другое, воспроизводя цикл за циклом одну и ту же тоску литературы, которая, судя по плодовитости автора, и есть его жизнь. Хороший пример – один из последних рассказов Романа «За сюжетом». Там два друга-писателя, исчерпав сюжеты (и правда, как с таким языком да без сюжета?), поехали из столицы, от семей, в провинцию за сюжетом. Роман написал рассказ о поездке. Особенность рассказа в том, что он противостоит роману – не по языку, а по смыслу. В рассказе приехавшие из столицы два друга-писателя – бездельники и пьяницы – уныло и неумело пристают к местным девушкам, и сталкиваются с целомудрием и наивной нравственностью провинции. Их изгоняют как инородные порочные тела. Видимо, потом, обидевшись, Роман отмстил провинции, написав роман о ее умирании.
Я все время сбиваюсь на содержание сенчинских текстов, хотя целью этой статьи было показать, что Роман Сенчин – ярчайший представитель той части современной молодой прозы, которая отбросила литературу и оставила публицистику. Она, эта поросль, не виновата, ее отбор и полив ведут редакторы толстых журналов, издатели, критики, – круг замкнулся, все его члены воспитывают друг друга. На примере творчества Сенчина, которое является абсолютным нулем художественности, я и хотел если не разорвать этот круг, то попытаться растолкать замерзающих писателей и критиков – хотя бы тех, кто заблуждается искренне.
Утешает одно: народ в своем культурном планировании уже проскочил ноль «нового реализма», он читает развлекательное чтиво, и Сенчина читать не будет. Народ и так борется за жизнь, зачем ему эта тоска смертная? Читать его будут больные и удрученные – и те, кто обязаны по долгу службы или дружбы.
Самое время вспомнить об интеллигенции, так любящей простых сибирских и уральских парней, их простую прозу и поэзию. По мнению Ирины Роднянской: «Сенчин как заразы боится литературной лжи и может писать единственно о том, что знает подлинно». Вот она, умильность столичных дам, – как он прекрасно сермяжен, этот мьюжик, как он чист, ах, смотрите, как он лаптем щи, как он правду-матку-млеко-яйки-доннерветтер, красные сапожки!.. Извините, увлекся, красные сапожки – это Есенин, это из другой оперы, из талантливой.
Есть, конечно, и другие мнения о творчестве сибирского парня, уже, казалось бы, покорившего столицы и их жителей и жительниц. Оказывается, еще не все под гипнозом.
Вот, например, ЖЖ-пользователь lirryk пишет в своём блоге:
«Случилось на беду прочесть «Вперёд и вверх на севших батарейках» Сенчина. С середины от ужаса стала пропускать абзацами.
Боже мой, какое же это всё-таки бездарное, серое,  никчёмное, лживое, безвкусное, омерзительное, глупое, кричащее, пустое, напыщенное, гнилое, дутое, пафосное, скучное, беспринципное, подлое, бесчувственное, жалкое, самодовольное, многословное, вредное, плебейское, мрачное, вязкое, бессмысленное, вымученное, нелепое, шумное, слепое, злобное, всепоглощающее дерьмо!
Просто космическое дерьмо.»
Был бы Роман мне чужой, я бы не стал писать эту статью, а ограничился бы несколькими строками, как автор вышеприведенных. Но я отношусь к писателю Сенчину с некоторой остаточной теплотой как к земляку-сибиряку, – и хочу ему помочь. Хотя бы советом.
Инструмент старого или нового реализма – не мертвый и пустой, как старое осиное гнездо, язык. Романа обманули. Его обманули по-крупному когда-то, сказав, что он может стать писателем. То, чем он стал, я бы назвал люмпен-литератором, которого не отпускает его прошлая судьба, а новая, которую он пытается строить – не его. Если нет у человека музыкального слуха, ему не стать музыкантом. Нет литературного слуха, языка, чувств, которые хочется передать читателю, – нужно все-таки быть честным перед собой, даже если тебя поддерживают такие же лишенные слуха и голоса. Нужно найти силы и остановиться. Не надо писать. Дневник вести можно – как и петь в душе.
Наверняка у Романа есть другие таланты, может быть, предрасположенность – судя по неторопливой монотонности, выносливости и основательности – к труду на земле, к строительству дома, к фермерству. Дрова колоть, снег чистить деревянной лопатой, печь топить, летом косить, пахать... Я искренне желаю Роману получить Букеровскую премию и на эти деньги обосноваться на своей родине, в Сибири, и заняться, наконец, трудом, приносящим результаты, а значит, радость.
Конечно, писатель Сенчин не пойдет у меня на поводу и в Сибирь не вернется. Ведь все так удачно складывается. И про народ, который его не читает, я зря. Народ и читает, и горячо откликается. Не могу не обратить внимания на один из таких искренних откликов. Студентка Вероника Васильева в «Литературной России» (место работы самого Сенчина) провела параллель, по которой Сенчин параллелен Гудвину. Она так и пишет: «Дар Сенчина потрясает и ужасает одновременно (думаю, эту фразу критиколюбивый автор зачитает до дыр – я бы зачитал! Но для излечения настоятельно советую ему читать почаще отзыв lirryk’а – И. Ф.), ведь словами он касается всех потаенных страхов и опасений читателя, он способен убить в человеке веру в жизнь и свое государство, и потому писателю стоит быть осторожней с данной ему властью управлять чувствами и умами людей...»
Думаю, жене пора умерить писательскую мощь своего мужа, иначе фанатки его великого и ужасного таланта не дадут семье житья. Даже несмотря на тот разочаровывающий факт, отмеченный все той же студенткой, что «тема любви у Сенчина – это зажимание в бане и подтирание промежности».
Вы зря смеетесь!
«На протяжении всего романа люди гибнут, как мошки, которых прихлопывают руками, оставшиеся в живых спиваются – спиртом, конечно! – до синевы кожи, а непьющие быстро и уверенно морально разлагаются...»
И все-таки вы зря смеетесь. Потому что Вероника Васильева нечаянно, а значит, велением божьим показала, что роман Романа – либретто для пародии. И чтобы оживить этот роман, студентке, наивной, как Пиросмани, нужно пересказать его своими словами, – и тогда читатель получит очищающий смеховой катарсис...
Нет, Роман, конечно, не Гудвин, и тем более не Урфин. Он даже не папа Карло. Но выструганные из елтышей его деревянные рассказы и повести уже маршируют по страницам журналов и книг под предводительством деревянного генерала-романа, и некому нарисовать на их деревянных лицах иное выражение, кроме тоски, потому что бытие, как ни банально это звучит, определяет сознание, а психология автора – выражение лиц его творений. И если автор не умеет рисовать ничего, кроме серой тоски, то это его личная беда, но вот представлять его нехитрый труд литературой есть должностное преступление критики, показатель ее профнепригодности.
Речь уже не о творчестве Сенчина, а о творчестве современной критики, которая, как тупой мичуринец-лысенковец, вымораживает литературу, прививает к древу читательского вкуса сухой сучок литературной анемии, чтобы через поколение превратить живое дерево в мертвый елтыш. И тогда художественное слово окончательно станет маргинальным явлением.
Цель нынешней критики – пусть и бессознательная цель – понятна. Создать рынок простых читателей, спросу которых удовлетворяет простой – то есть любой – писатель (а в недалекой перспективе и компьютерная программа). Можно назвать это политическим термином – геноцид литературы, – а можно выразиться изящнее: шварцевская тень литературы, плоская и серая, уже подменила живой оригинал. В таких случаях, чтобы спасти, гуманизм и демократия не годятся, – разве что массовые расстрелы. Но это уже оксюморон – как, видимо, и понятие «современная литература».

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера