АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Антон Псевдонимов

Случаи из жизни малых чисел

Полуобороты

Вы знаете, как-то обидно – я же ещё в детстве, в школе мечтал стать писателем. Хорошо, наверное, думалось мне тогда, быть писателем где-нибудь в Англии – сидишь себе, засунув ноги в камин, и вещаешь слюнявым карандашом, одно удовольствие! Помню, иду из школы, и придумываю свой роман (судя по робким воспоминаниям, что-то вроде Толкиена, но собственно фэнтези поменьше, техники побольше). Впрочем, идти до дома было совсем близко – может, поэтому мало чего придумалось… Не стал, короче, писателем. А я и сейчас не стану, чего обманывать?

Иногда я, как Франц Силланпя, впадаю в ступор, и понимаю, что в лучшем самом случае полжизни моей позади, и очень многого мне уже не сделать – поздно или поумнел… Мне не прийти на презентацию книги В. и в ответ на его вежливое «подписать Вам книгу?» не спросить ехидно «А Вы умеете писать?» - ну да, хочется, но совсем уж незачем. Мне не стать царем эскимосов, не изобрести аппарат, который работал бы как зеркало в отношении запахов, не пришить ногу Петрову-поручику, не устроить распродажи проездных билетов на несуществующие виды общественного транспорта, не написать ни сборника эротических басен, ни биографии Финнегана, ни даже оперы «Укравший панталоны».

А ведь так много хотелось написать, ну правда! Уж ладно остальное, но здесь бы я мог быть и поприлежнее! Вот капитан по прозвищу «40 парсеков», ветеран битвы при Титане, потягивает свой любимый коктейль «Гибель Галактики», и чтобы из-за него именно потом стало поговоркой «пьян, как землянин» - ну хотя ладно, это как-то шаблонно и неубедительно... Или представьте себе существо, у которого одновременно клаустрофобия и гигантизм планетарного масштаба – как оно мучается, ведь ему в принципе некуда деться, ойкумена кончается прямо за ним самим. Хотя много о таком, наверное, и не напишешь. Может, и хорошо, что не написал.

 

Иногда

А иногда я себе откровенно нравлюсь. Я, не помывший посуду, особенно пепельницу, и полдня куривший в комнате; рисовавший что-то акварелью, испачкавший рубашку и не сходивший на рынок ни хрена, хотя ведь договаривались, что схожу; убедительно доказавший, что это, может, и не самые чистые полы, но зато самые вымытые; скачавший для тебя фильмы, которые я давно хотел посмотреть.

Хотя вообще-то обычно я довольно жалок.

 

Вера в себя

Главное, друзья мои, верить в себя, несмотря ни на что. Я вбегаю в комнату и сообщаю:

- Я съел несколько орехов.

- Ну, хорошо, – растерянно говорит жена.

- Мои действия не надо комментировать, ими надо восхищаться! – заявляю я и удаляюсь. Буря и натиск, друзья мои, и никак иначе!

 

Я

Сам я прожил почти всю жизнь в Саратове, на самой окраине. Семья самая простая, папа шофёр, мама маляр, у дедушки 3 класса образования. Соседи такие же. Большая часть ребят кончила, в общем-то, плохо. Кто утонул по пьяни, кого убили, кого наркотики, кто-то по второму кругу уже сидит. Ну вот такой тип людей – не только без царя в голове, но даже и без хорошего дворника. Я помню, как пропал Юрка – сбежал из дома, вроде куда-то на юга, и так и не вернулся… наверняка зарезали где-нибудь, никто и не узнает теперь. Я помню испуганное бабы Валино лицо – она, конечно, не знала, что всё это краденое… Как по глупости сел Алик на 8 лет, а его брат Лёха из-за него на 3, кажется. Те из них, кого я теперь встречаю иногда, выглядят какими-то пришибленными и растерянными – это в 17 казалось, что жизнь как на ладони, и можно полезть в карман за словом, а вытащить нож… Мне даже жалко и как-то неловко – мы здороваемся и расходимся почти как тени из разных миров, и нечего друг у друга спросить, и естественным выглядит только, увидев кого-то с балкона, кивнуть и приподнять ладонь, не вынимая сигареты изо рта. А других знакомых у меня там и не осталось, кажется…

            Рассвет сочится, словно вороны расклевали до крови утро, лежащее между домами. Мой брат живёт в Москве. У него всё хорошо.

 

Дословно

Райончик-то у нас, в общем-то, криминальненький. Мимо меня проходят две девушки, и мне достаётся сочный кусок диалога: «Господи, да пусть его хоть за нормальное дело посадят! А то всё за воровство да за воровство!».

Остановись, мгновенье! Хуже будет!

 

15 голых баб

Рассеянно покупаю программу, а рядом со мной парень выбирает себе газету. И, одолеваемый сомнениями, спрашивает у продавщицы, немолодой уже женщины:

- А, может, «***»?
- Ой, - говорит она устало и осуждающе, - там одни голые бабы!
- Да? - безучастно переспрашивает юноша.
- Одни голые бабы, - повторяет продавщица и с надеждой смотрит на него.

А я как раз забираю свою «Телесемь» и удаляюсь, оставляя несчастную немолодую женщину ждать помощи в нелёгком деле продаж со стороны предположительно презираемой ею группы голых баб. Что толку быть собой, не ведая стыда...

 

Времена года

Осень

Иногда смотреть в окно – лучшее, что может предложить судьба. Именно что смотреть по сторонам – ничего больше. Осень похожа на тёплый чайник. Вот женщина испугалась собаки. Лежит раздавленная свёкла в пятнах растёкшегося грязного сока; мальчишки поджигают газету, но их, кажется, уже увидел дворник – а, может, просто мимо пройдет. Соседка сверху купила туфли – я видел её с коробкой – и, похоже, примеряет обновку, слышно перестукивание каблуков где-то перед её зеркалом в коридоре. Девочка на рекламном плакате, стоящая между словами «зубы» и «без», стала видна сквозь полуголые ветки прямо с остановки. Скоро осень деревьев совсем исчезнет, и останется только свет – осенью в тёплые дни всё же светло по-особенному, без теней.

А если перестать смотреть в окно и обернуться – вот мухи ходят по полу в поисках крошек. Мир словно потерял скорость. Я иду к приятелю в соседний подъезд, где он якобы делает ремонт своими корявыми руками. Я принёс ему «Века империй 2» и кабачок – родители с дачи привезли, а я их все равно не ем. В связи с некоторыми последними событиями, ставшими нам известными, обсуждаем судьбу К., общий вывод: слишком много ходила по дискотекам, вот и натанцевала двоих детей, а раз уж даже в этом вопросе голову не включает, то можно только руками развести, дальше всё понятно. Кроме того, к нему в гости, оказывается, заезжала Л., и был экстаз нерукотворный, а больше новостей и нет, и надо вечером попить пива и посмотреть у меня «Симпсонов», потому что телевизор у него сломался.

Всё тогда было как-то медленно и неторопливо. Про время вообще положено так писать в (полу)биографических текстах – что оно медленное; оно проплывает и шествует, как парад по телевизору, как Волга, как пушистое облако в средних широтах. Но оно и правда медленное – если подумать, что некуда спешить.

 

Зима

Утром собаки под падающим снегом похожи на сфинксов. Пегая, сидящая на грязном снегу, зевнувшая так, что я подумал, что у неё отломилась челюсть, смотрит теперь на прохожего, а он идёт-торопится и едва виден из-за своего воротника. Холодно и топят как-то слабо, хочется залезть на стул от снегопада, подвинуться поближе к батарее и начать думать о чём-то важном и согревающем. Вот сегодня первый раз в жизни услышал, как каркает охрипшая ворона. Именно услышал, а увидеть-то её не увидел, так что, может, это и не ворона была даже. Но отныне и до конца дней моих планирую верить, что охрипшая ворона каркает именно так.

 

Весна

Идешь ты такой, непривычно легкий, потому что наконец уже весна, не календарная, а самая настоящая, по погоде; идешь и вот прямо вдруг думаешь – о, вот же он, простой момент, о котором так много любят говорить в сюжетных книгах или фильмах! Да, вот о таких ведь и пишут обычно: «и тут он внезапно понял…». Замрешь как-то в неожиданности, туда мыслью, сюда – не, ничего нет, ни хрена не понятно.

 

Лето

Мы сидим в летнем кафе, и скоро уже всё принесут, а я смотрю, как ветер неторопливо плещет длинные ситцевые юбки женщин на остановке, и когда наливают напиток, соломка весело вертится в стакане, а ветер вдруг дует сильнее, и от этого объявления на столбу гудят, как перевернувшиеся майские жуки, я точно знаю это, хотя отсюда не слышно. Рядом с ларьком собака облизывает банку из-под йогурта. Лето, легкое, как зефир, как развёрнутый брикет мороженого, как вон то сливочное облако, проплывшее над нами куда-то на восток, и я тоже сейчас встал бы и пошёл туда, как непривязанный.

 

Не про рыбалку

Некоторые наши дороги следует наносить на карту пунктиром, как пересыхающие реки. По отзывам водителей, эта очевидная мысль разворачивается во всем масштабе именно при путешествии по Саратовской области – в нашем случае в поисках водоёма с карасиками хотя бы с ладошку.

            Итак, мы, уже окончательно проснувшиеся и воодушевлённые перспективой улова, едем ранним утром где-то посреди бескрайних полей, и наблюдаем разворачивающиеся пейзажи. По пути замечены бабы; сделано небезосновательное предположение, что они идут от солдат, которые размещены неподалёку в секретных военных целях на некоей базе. Папа слегка поубивался по ушедшему как-то вот здесь недалеко карасю, воот такому, сами знаете эти жесты.

Да и вообще, чего это я – ну столько уже писали о рыбалке люди, гораздо более в этом опытные, а я-то только и умею есть копчёного судака – это, конечно, все умеют, но я это исполняю с особым, глубоким и искренним, удовольствием. Расскажу-ка лучше, как я был на элитной рыбалке, на частных прудах. Там, знаете, килограммового карпа поймать – вполне себе рядовое событие, но, ясное дело, не всякому возможность такая на роду написана. Ну так вот, папа мой тогда работал водителем, катал одного начальника. И оказал тот начальник какую-то услугу местному бизнесмену, за что в числе прочих благодарностей дан был начальнику сотоварищи пропуск на эти самые частные пруды, и стали они туда регулярно кататься. Скатался как-то с ними и я – ну, к пьянке это всяко ближе, чем к рыбной ловле. Спортивный интерес у них был минимальный, а практического и того меньше – на таких машинах приехали, что и осетра бы ловить не стали, пожалуй... Но это всё угадываемые мелочи – суть истории иная. Проходит некое время, и я у папы интересуюсь – нет ли возможности поехать как-нибудь по начальничьему пропуску на тот частный пруд, половить в своё удовольствие? Нет, говорит, хозяин пруда им туда кататься запретил. Причина в особенностях национальной чиновничьей ментальности – они начали на этом частном пруду ставить сети. Ну вот зачем, им и рыба-то эта не нужна? – думал я тогда.

И с тех пор, что ни случись в краю родных осин, вопроса «зачем» не задаю, более не имею.

 

Студенты

Подсчитано, что около 50% времени урока учащийся тратит на обдумывание способов не пойти на следующий. Их находчивость и изобретательность вообще нельзя недооценивать (Я: «А теперь давайте запишем задание на следующий семинар». Они (уныло): «Уу... А может, не стоит?». Я (как можно убедительнее): «Стоит-стоит!». Они (оживляясь): «О! А сколько стоит?». Или: «и чем же Вы таким вчера были заняты, что не сумели подготовиться к семинару?» – «я вчера выпивал за Ваше здоровье», etc.).

            Однако чаще и охотнее вспоминаются всё же студентки. Одна когда-то написала мне в эссе: «Всё, о чём мы только можем подумать, в дальнейшем станет реальностью»; она, конечно, не это хотела сказать, но фраза вышла просто пленительная. Они и сами пленительные с этой их карамельной юностью. Это уже потом душа красивой женщины – полумрак, а некрасивой – темнота, пыль и паутина – пока они все прекрасны, ну почти все.

Помню торчащие соски докладчиц на студенческой конференции. Что ж ты, милая, бюстгальтер-то не одела? Не дает ответа. Ладно, и так хорошо. Помню одну – мм, кровь дикой зебры с молоком газели в пропорции 1 к 3, взболтать и облизывать; но имени не помню, лица даже, только образ. А вот другую помню лучше – ничего вроде бы особенного, но всякую попытку со стороны однокурсников понравиться ей рассматривала как звёздную болезнь – бывают ведь такие чудные создания!.. Впрочем, не поймите меня так, как этого хотелось бы вам. Да и в самом деле, что же мне, отворачиваться теперь?

 

                Перед аудиторией

Хожу по коридору, жду ключа от аудитории, ибо у мастера ключей на вахте его не оказалось. А мимо идут мои студенты прошлого года, останавливаются рядом, и одна такая миленькая мне говорит:

   - Как жаль, что Вы у нас больше не ведёте ничего! У Вас всегда так интересно было! И весело!
   - А у других-то, - спрашиваю, - что же, скучно-грустно?

Ну как-то да, отвечают.
   - Клоунады вам хочется, короче, - говорю. - Знаю я вас! Билеты в цирк купите!

Они, весёлые и довольные, идут дальше, а я остаюсь наедине с приятными ощущениями о себе же. Нет, конечно, хорошее было время, но всё же работать там как-то больше не хочется – в человеке всё должно быть прекрасно, особенно зарплата.

 

Возраст

Я старею. На моих глазах произошло уже немало вещей. Какие-то, хоть и важные, а и не запомнились толком, а что-то наоборот, шло через сердце и словно застряло, и через них я теперь мог бы вспоминать о том, как порой меняла траекторию линия моей судьбы. Это, знаете, такое ощущение, когда ты едешь в поезде, лежишь, думаешь о чём-то своём – и вдруг вагон так характерно дёргается, как будто бы бог перекинул его из руки в руку, как баскетболист, и мчится себе дальше. Но следы воспоминаний остались часто вовсе и не от них, вот как странно – дело совсем не в размере. Помню запах стержня шариковой ручки – сейчас уже такие не делают, что ли… Или вот как-то я видел по телевизору, как щенки шакала грызли перо страуса – огромное перо, и это выглядело так странно, что тоже запомнилось.

Те, кто при мне заявил о себе как о молодом перспективном футболисте, один за другим заканчивают карьеру. На моих глазах побили Роя Джонса. Тарвер, кажется, побил. В тот момент я и подумал впервые, что старею, потому что стареть – это видеть, как падают легенды, как кончается то, что вчера ещё казалось постоянным. Я помню СССР и немножко пожил при нем. Разница, конечно, большая. Раньше вот лица были кривые, а теперь выпрямленные.

Бабушка рассказывала мне, как раньше, после войны завод утренним гудком, чудовищным, как сирена, будил всю округу – вместо будильника. Помню, я переспросил – нет, никому и в голову не приходило, видимо, что может быть иначе, что можно просыпаться не тогда, когда все – жизни всех здесь были связаны с заводом. Другие культуры очень тяжело, если вообще возможно, «понять» не изнутри – почитайте, что пишут западные авторы про СССР: у меня, например, регулярное чувство «да, да, всё это так… но…»; рецепт вы пишете похожий, но вкус был другой – иногда совсем ничего общего. Это как объяснять жителю степей, что такое дверной замок и зачем он нужен – ну, что-то он поймёт, конечно...

Ярмарка моей молодости постепенно разъезжается. Я вот даже и не слежу уже, записывает БГ что-то или нет... Когда-то Блэкмор был великим музыкантом – кажется, чёрт знает когда, словно в другой жизни. Несколько лет назад, в каком-то клипе (кажется, Way of Mandalay) старина Ричи уходил куда-то по дороге в каком-то клоунском колпаке. С тех пор я больше его не видел.

Бразильская поговорка гласит: «в школе жизни нет каникул». Кажется, я плохо учусь в этой школе... Нет, кое-какие выводы из этой жизни я сделал. Например, если зажигалки нигде не видно, значит, она забыта в туалете; ковырять в носу удобнее всего мизинцем; семеро одного не ждут, зато бьют с большим удовольствием; овощам недостаёт той завершённости вкуса, которая господствует в мясе; подчинённый – это такой человек, которому нельзя доверять принимать решения, но нужно поручить нести за них ответственность; чаще всего мысль останавливается после утверждения, что каждый прав по-своему, и т.п. Вот, делюсь, вдруг кто ещё не сообразил. Но ни в какую целостную картинку это всё не складывается, нет никакой упорядочивающей всё теории моей жизни.

Теперь живут как-то по-другому. Я безнадежно устарел, как египетские пирамиды, как всё, что я помню, как моя музыка и книги, но не думаю, что это когда-то будет меня всерьёз волновать. Ну, в своё время, за 20 минут до маразма, пойду на свалку истории, разгребу местечко. Это как вздумать писать в мемуарном стиле – пусть в 35, но от слова маразм в самом конце деться уже некуда.

 

Реквием

Кто не искал идеального живого исполнения моцартовского «Реквиема» – тот ничего не знает о посторонних шумах в зале! Три версии у меня было – и на всех трёх в зале кто-то всё время кашляет. Такое впечатление, что некоторые приходят в зал умирать!

 


Детское


Если, лежа перед сном лицом к стене, когда в окна светят фонари с улицы, посмотреть на стену поближе, маленькие точки и неровности можно представить как карту тропических морей, с островами, где растут пряности, и дикие племена, и что угодно ещё. Вы все так делали, я уверен. Быстро засыпать умеют только люди без воображения, или, в лучшем случае, с управляемым воображением. Поэтому и дети редко умеют засыпать по расписанию, вовремя. Какое прекрасное время, когда твоя фабрика фантазий ещё не переоборудована под сборку жизненных планов, и ещё возможно всё – действительно всё! Взрослые, наверное, часто слишком устают, но, может, намеренно осваивают какие-то неизвестные мне техники быстрого засыпания, и мечтам перед сном не находится места.


Там уже давно сделали ремонт, и дерево разрослось, фонарю моему и не пробиться из-за веток, но эта жёлтая ободранная стена научила меня многому, научила меня думать и мечтать обо всём, даже о том, чего нет… Но иногда мне хочется вернуться в прошлое и разломать, разбить вдребезги эту стену, этот дурацкий фонарь, и упасть на эти камни, не разбирая, чтобы до крови, и плакать, плакать, плакать не поднимая лица.

 


Расфокусированный взгляд


Совершенно неожиданно мне захотелось рассказать одну грустную историю из моего детства, простую и прозрачную. Наверное, именно поэтому она непонятна мне; никак не удаётся её осмыслить. Подходишь, рядом почти, кажется – а тут словно конец слов, пустота, и не получается ничего ухватить…


Мне было лет шесть или семь, наверное, и мы с мамой поехали в зоопарк. Наверное, куда-то еще заходили, купить что-то, примерить, а потом уже должны были в зоопарк прийти. Я помню, долго ехали, пересаживались, и вот прибыли к нужному месту, и идём по улице, а зоопарка почему-то нет. Мама останавливается и спрашивает у какой-то женщины, а где же зоопарк? А он уже уехал – отвечает та.


Я помню этот момент. Он мне интересен не меньше, чем Сизиф для Камю во время той самой паузы. Нет, я не был так уж расстроен, и моё изможденное лицо было вполне отличимо от зоопарка, не то что у Сизифа с его камнем. Но я почувствовал, что мама… растерянная. Именно от того, что она хотела показать мне зоопарк, а не получилось, и она, наверное, чувствовала себя виноватой. До того момента зрелище зверей и правда имело для меня значение, но, как я ретроспективно (и не ругайте меня за это слово здесь – я просто хочу вывернуть всё наизнанку, и схватить, схватить наконец…) полагаю, именно в эту минуту я впервые в жизни столкнулся с чем-то, значимость чего почувствовать был уже в состоянии, а осознать – еще нет. И мне, слава богу, хватило способностей удержать это ощущение, осознать неосознание. И невиданные звери отступили от моего сердца, как львы от Даниила в той яме. И я не расстроился долгому и напрасному пути.


Многое, да почти всё, наверное, забыто мной из детства. Однако вот помню солнечный день, асфальт и мои сандалии, и как я, кажется, держу маму за руку – в тот самый момент, когда мы уже идём обратно. Я не могу схватить это в словах – всё мимо, всё не то, всё напрасно и недоделано, как романтическая история в процессе перевода. Где-то там, в каком-то месте жизни, от сажи слов до пряной смерти, оно ждёт меня, когда я приду узнавать свою судьбу, когда очнусь от деревянного стука бросаемых откуда-то сверху горстей земли. Я помню. Я не забуду. Мне очень жаль, что не сейчас.


 

Стихи

Читать кому-то свои стихи я не люблю, тяжело это. Сам никогда не предлагаю; если просят, но есть разумная возможность отказаться – тоже не упущу. Когда про стихи говорят «жизненные», это вообще унизительно, неужели же непонятно? А ведь ничего вменяемого обычно не говорят… Кажется, проще что-то рассказать о сексе – ну вдруг людям опыт пригодится; а стихи как-то интимнее… Поэзия – это просто одна из форм отчаяния, растерянное братство слов.

Хорошо, наверное, если, например, N., который чужих стихов хвалить не любил, а свои не переставал, скажет что-то приятное. Но тогда, когда поэтическое нужно больше всего, когда ночь и плохо тебе опять, потому что часто теперь тебе плохо, ты как раскрытый зонт, попавший под автомобильное колесо, вот в те часы твоего отчаяния и до самого момента, когда ты, перепуганный, прячешься под сны и одеяла свои – только то и важно, что ты это как лекарство от сердца можешь накапать по 20 капель на стакан, залпом выпить и расслабиться, наконец, и разве имеет значение тогда, кто и что говорит?

Так и буду я сидеть тут, так и буду писать, пока не подберут меня с Земли инопланетяне, толстого и отупевшего. А вы все, если хотите, будьте себе счастливы, только не говорите потом, что это я вас заставил!

 

Ездить и ходить

С точки зрения моей 4-летней Анюты, на велосипеде не ездят, а ходят. По-своему это логичнее, чем наше различение – Анюта, возможно, разделяет тип перемещений, предполагающий собственные мускульные усилия и индивидуальный выбор маршрута (а тут что велосипед, что самокат, что пешком) - и ситуацию пассивного пассажира в автомобиле или общественном транспорте. Всё же детям чаще следует доверять язык, а не лезть с исправлениями!

Наше собственное различение под «ехал» вроде бы подразумевает перемещение по земле с помощью спецсредств, и не обязательно колёсных (на санях или танках тоже едут, как и на любом колесном транспорте, включая поезда, а вот на самолётах уже летают, на кораблях плавают - хотя моряки вроде говорят «ходят»?). Однако же полной ясности у меня нет – хорошо, ходят там, где ноги переставляются; и когда говорят о процессе в целом, то на коньках, конечно, катаются, т.е. «едут», основная часть движения – это скольжение (примерно в той же логике едут на самокате, например), а вот на лыжах все же скорее «идут» (даже когда только руками отталкиваются? Вроде бы да, но это, кстати, неожиданно в пользу Анютиного словоупотребления), но иногда могут и «ехать» (с горы, например) – и здесь уже речь об отдельных эпизодах этого движения-на-лыжах. Впрочем, тут ещё много интересных мелочей, бог с ними. А вот если бы у нас были треножники наподобие марсианских у Уэллса в «Войне миров», мы бы на них ездили или ходили?

 

Луна

Говорят – ничто не вечно под Луной1, да и само время существования Луны – предмет серьёзных научных споров. Когда кому-то говорят «ты как Луна» – имеют в виду вовсе не то, что такая же бледная и безжизненная; Луна стала символом медленного, ночного и романтического. Луна такая романтическая из-за Солнца, как противовес грубой и иссушающей правде дня. Одновременно она и источник грёз об Иных Планетах, постоянно напоминающий о себе. Здесь мы вдруг видим планетарную геометрию во всём её величии и масштабе, видим невообразимо огромную – относительно нас самих – Луну – в сравнении с Землёй и Солнцем, тогда как даже такая мелкая вещь, как кривизна Земли, обычно недоступна взгляду наблюдателя.

Как мы видим, мне, в общем-то, нечего сказать о Луне, но неужели вас не восхищает возможность видеть-целиком – и одновременно практически в деталях – нечто настолько огромное?

Несколько лет назад, когда Анюта только родилась, я мечтал, что моя дочь станет капитаном космического корабля и откроет там, далеко-далеко, что-то особенное. А недавно я взял в руки одну её детскую книжку, которую она уже и не открывает – такую, знаете, с вклейками из разных материалов типа меха или бархата для тактильных ощущений – и на последней странице увидел картинку ночного неба и месяца, и надпись «Малыш, потрогай звёзды!». Надеюсь, она вспомнит меня, когда дотронется до настоящих – где-нибудь совсем далеко, за миллион парсеков отсюда.

 


Из царства зверей


Может быть, первобытный человек, загнанный львом в узкую горную расщелину, мечтал о том, чтобы самому запереть зверей в тесные клетки и дразнить их снаружи своей свободой – даже не представляя, как близок он к этому. Сегодня, хотя и подозревая ещё благодаря Animal Planet о существовании опасных для нашей жизни существ, мы уже привыкли к другим животным: собаки сами заглядывают нам в глаза, звери порезаны на аккуратные куски и разложены в целлофане по прилавкам, а смешной кальмар на пачке сам предлагает себя к употреблению.


Когда говорит человек, звери молчат. Что они могут сказать среди человеческой канонады? Случайно забредший в тихий пригород лось выглядит нелепо и неуместно, не то как призрак, не то как викинг – и при этом похож на испуганную кошку. Движения загнанных зверей не отличаются особенным изяществом; они словно поскальзываются на этой новой реальности. Идет олень по Кадиллаку, которому всё нет конца.


 


Компьютеры

Те, кто помнит убогую компьютерную технику 1990-х, признают, что нынешние компьютеры просто творят чудеса… Я порой вспоминаю со странной нежностью свой старенький ZX Spectrum, уже еле ворочающий файлами, его тихие задумчивые дисководы, урчащие при загрузке, словно ручейки; мечты о памяти на 128, а не 48 килобайт (можете себе представить компьютер с такой памятью, чёртовы мажоры?); пятидюймовые дискеты, действительно гибкие – кто теперь помнит-то, что это называлось «гибкий магнитный диск», когда уже и трёхдюймовые вымерли окончательно… Определённо, компьютеры поумнели гораздо быстрее, чем мы научились этим пользоваться. Они теперь даже не совершенствуются, а просто полностью меняются в считанные годы, и само слово «апгрейд», кажется, исчезло.


Вам никогда не казалось – может быть, зависание компьютера и есть его первый шаг к интеллекту? Машина вдруг начинает словно задумываться о чём-то, о чём ей задумываться не положено, и, кто знает, может быть, за секунду до того, как вы в раздражении жмете на reset, где-то среди микросхем появляется и оглядывается маленькая осторожная мысль – «кто я?», – и почти тут же умирает от электронного импульса. Да, я знаю, что неправ – и вы знаете. Все знают. Сейчас слишком глупо думать такое. Я вот, например, каждый раз откладываю на завтра. Да и вы наверняка.

 

Микрожанры

         С какого-то момента меня перестал интересовать жанр афоризмов как в целом скучный и самонадеянный – и в смысле чтения, и уж тем более письма. Впрочем, можно сказать, что я придумал один забавно-абсурдный («Китайская разведка берёт числом»), если не считать некоторое количество вариантов со вкусом черного юмора («похищена женщина; предполагаемый преступник задержан, часть похищенного изъята»; «добро пожаловать в клуб пересадки органов, где каждый может заработать деньги своими собственными руками» etc.). Однако всё же правильно понимать это не как фаст-фуд, а как что-то вроде чипсов к пиву – ну и тут уж кто во что горазд. Короче, пусть афоризм знает своё место!

Вот, например, моим любимым подвидом микролитературных жанров является искусство изящных оскорблений. Ну вот как есть у южных народов искусство уличного комплимента, а здесь ровно наоборот, но непременно претендующее если не на определённое изящество, то хотя бы на несамоочевидность: «Патографическое2 прочтение Вашей работы принесло нам немало открытий»; «Как Ваша внешность по Вам неудачно расположилась!»; «На Вашем фамильном дереве обезьяны чувствуют себя особенно непринуждённо»; «...а плюнул я в Вас исключительно по эстетическим соображениям» (или можно «с эстетической целью» – впрочем, похожая история известна нам ещё из Диогена Лаэртского); «Я думал, что это прекрасная незнакомка, а оказалось всё совсем наоборот»; и ещё более тонкое «Вы опоздали! – Зато я рад Вас видеть». Короче, подходите ближе – мне кажется, нам будет что сказать друг другу.

 

Состоять в переписке

Состоять в переписке – особый вид интимности, у женщин, возможно, более эротизированный, чем у мужчин. Здесь вместо тела, доверяемого любовнику, адресату доверяются чувства и мысли, но степень близости практически та же – во всяком случае, б?льшая, чем в романтическом разговоре. Текст заменяет тело и выступает делегатом души. Можно было бы попробовать написать работу о взаимосвязи распространения романтических концептов, грамотности и развития почтовых служб.

Переписка в состоянии балансировать даже между такими далёкими реальностями, как дистанционное соблазнение и общение, вынужденное вежливостью в силу обязательности ответа на грамотно составленное письмо. Искусство полунамёков (да и слово «полунамёки» здесь ужасно неуклюжее, не отражающее всего богатства возможных вариантов – переписка, как симфоническое письмо, может быть фантастически сложной) оттачивается эпистолярным жанром как бритва, ибо к каждой фразе можно подходить с скрупулёзностью часовщика – мы практически лишены этого в интернет-пейджерах и прочих современных средствах связи; сегодня даже электронные письма представляются слишком медленными, мы уже летим куда-то по миру перегрузок и сверхскоростей, и это ещё представляется как достоинство! Вот раньше говорили «ты дурак» – а сейчас «ты тормоз», «ты не догоняешь»; и, наоборот, об удачном времени: «оторваться», «разогнаться», «уйти в отрыв». Когда, интересно, в образовании появилось понятие «успеваемость» – будто в понимании чего-то можно куда-то опоздать? Меня, признаться, отчасти смущает даже такой школьный показатель, как скорость чтения.

Я наивный человек и до сих пор полагаю, что очень часто в место, куда можно опоздать, может быть, и вовсе не стоит идти. Вот и чтение становится интеллектуальным туризмом; никто не останавливается, чтобы почитать, а, наоборот, чтение переехало в метро, телевизионные паузы, на остановки, переполнилось хищническими полуколониальными стратегиями. Взяли добра и добавили немного кулаков – ну, скажем честно, лучше, чем ничего. Впрочем, я бы на всякий случай пригляделся и к этому «ничему», ну мало ли...

 

Время/письмо

Порой сам процесс письма затрудняется со временем, словно вязнет в нём. Ты постоянно оглядываешься, пересчитываешь, перебираешь слова, словно чётки, вероятности растут и запутываются друг в друге. Или уж приходится писать подчёркнуто без претензий, схватившись за такую мысль, которая может быть финализирована. Хотел вот написать письмо Тертуллиану; после слов «То, что с неизбежностью должно стать письмом – уже письмо», посчитал свою задачу выполненной. Такое письмо перестаёт претендовать – это можно и в метро.

 

Черные ящики текстов

Многие вещи знакомы мне только по текстам. Вот твидовый пиджак, например – понятия не имею, как он выглядит, чем отличается от нетвидового, и каков хоть этот твид на ощупь. Вы хоть раз встречали слово «твид» отдельно от пиджака (последние ещё, кстати, бывают двубортными – и на этот счёт я тоже не в курсе)? Что-то ещё в этом мире делается из твида? Или канделябр – что это вообще? Или вот я как-то повертел в руках справочник по гальванопокрытиям: я даже не знаю, что это, а по ним целый справочник! Ну ладно, иногда может и попасться что-то узкоспециальное. Но как быть с пяльцами, анкерными столбами, кардиганом, бельэтажами, виньетками и многими другими вещами, которые и не вспомнить именно потому, что нет у меня про них никакого знания, кроме самого имени. Но раз имена есть – где-то и сами они должны быть. Наверняка все эти вещи вот буквально прямо сейчас где-то совсем рядом, практически окружают меня, я вижу их сотни раз в день, но не опознаю (чёрт его знает – вдруг я и сам хожу в этом самом кардигане?) – напряженно всматриваюсь, тараню их взглядом, но, невежественный, проскальзываю мимо, а они ехидно переглядываются за моей спиной, словно в прятки играют. И ладно – в том, что мир переполнен неизвестными мне ещё предметами, ещё не сделанными различениями, есть что-то от тропического леса – вот растет где-то в глубине Южной Америки чиримойя, и когда-нибудь я её попробую, как и многое другое из фруктового разнообразия, не попробованное ещё.

Что за цвет такой «терракотовый», я уж не вытерпел, посмотрел в своё время в яндексе. Сейчас с этим вообще стало просто – если вдруг понадобится, я в интернете за минуту узнаю всё, что приличествует знать образованному человеку о твиде, канделябрах и чём угодно ещё. Редкие виды неудовлетворённого любопытства скоро исчезнут совсем, как вымерли мифы и прозябают на периферии интересов рассказы путешественников.

Но вот какая штука – может, некоторые вещи и незачем знать? Пусть в моей фантазии некто, повесив на спинку стула свой твидовый пиджак, протирает пыль с канделябров, и мне совершенно необязательно представлять это 3D-картинкой, здесь слова работают как идеи, не воплощаясь в конкретные образы (достаточно, например, понимать, что абы у кого канделябры не водятся, да и твидовый пиджак что-то репрезентирует). Текст не описывает реальность – он сам реальность, все эти имитации пространственного мышления не нужны! Слова оказываются самодостаточной, причиняющей воображение силой, с интригующим вкусом неспелых фантазий, когда особенно хорошо чувствуется граница между действительным и домысливаемым тобой – как тугая кожура плода, через ароматы которой можно пытаться угадать вероятные соцветия соков, ещё не надкусывая. Тексты создают тысячи таких границ, настоящий лабиринт возможностей мыслить самым невероятным образом! Там, кажется, можно всё – даже научиться, как не грустить о том, что великий век Письма подходит к концу.

 

Зеркало пределов

В книгах написано – нет ничего невозможного. Вера в лучшее, кажется, распространяется вместе с книгами; оживляющее действие чтения – как искусственное дыхание для сознаний, задавленных узким горизонтом повседневности. Книги дают нам поводы грустить и задумываться безо всякой для себя выгоды – а ведь, наверное, за этим и стоит что-то такое, что, собственно, и делает нас людьми – не в меньшей степени, чем труд, огонь или другие люди.

Во вчерашних книгах мы видим удивительно дружный оркестр из обстоятельств, псевдослучайностей, желаний героя и прочего, будто нечаянно помещенного туда автором – и прелесть именно в том, чтобы декорации падали в нужной последовательности. И книги, и фильмы зарождают и непрерывно пестуют в нас привычку «рациональных» прочтений, маршрутизируя смыслы – там вообще нет ничего случайного, и как бы это не разучило нас, теперь таких рассеянных, видеть вообще (те, кто наблюдал футбольные матчи и т.п. как со стадиона, как и по телевизору, поймут, о чём это я). Сегодняшняя книга оставила своё поучительное самодовольство и просто палит во все стороны; она опоздала. Знание теперь опаздывает чаще, чем что бы то ни было.

Книге могла бы быть противопоставлена притча. Смысл притч именно в том, чтобы показать ограниченность возможностей всякого смысла. Впрочем, притчи тоже помещаются в книгах. В книгах помещается вообще всё; по мере того, как наши аналитические навыки совершенствуются, книги присоединяют к себе то, что ранее казалось немыслимым описать, не говоря уж о том, как много всего существует только в книгах и общеизвестно благодаря им (по крайней мере, считается постыдным не знать то, что считается общеизвестным благодаря книгам). Относительно недавние изобретения – телевидение и интернет – подчёркнуто коммерческие или переполнены рекламой, и потому лишены нашего доверия, в то время как репутация книги практически непобедима – мало что может быть достаточно авторитетной альтернативой чтению. Каждая книга скромно претендует на некоторое несовершенное приращение знания, но сама идея Книги претендует на всё.

Истории о том, как сжигают книги, представляются недосказанно ужасными, рассказчики словно намекают на грядущие за этим сожжения людей – по крайней мере, так пишут в книгах.

А ещё в книгах пишут, что нет ничего дороже книг. Впрочем, наверное, это самый благородный из всех обманов, которые я слышал.

 


Гендель


Вот всё жду (хотя специально не разыскиваю, может, и есть уже?) каких-то новых записей Тима Мида, очень хорошо всё смотрелось в «Адмете». Это общий тренд, в общем-то – ставить барокко в по-современному перекостюмированном варианте. Чего стоят Цезарь/Шолль в форме натовского генерала и с автоматчиками в «Юлии Цезаре в Египте» или Дэниелс в костюме какого-то астронавта в «Теодоре»? Впрочем, иногда всё же, мне кажется, получается несколько слишком… Не то что бы я был против всего этого… Нет, пожалуй, даже наоборот – вот такое осовременивание с элементами иронии придаёт Генделю и всей барочной опере второе дыхание, сглаживает те неровности, которые всё же порой из-за разницы эпох возникают, позволяет режиссеру сказать что-то поверх, найти новые грани актуальности, и пр., и пр. Но… всё же как-то жаль, что ли…


Знаете, как-то мне приснилась, так сказать, реверсивная версия – что я режиссирую оперу Генделя «Ариадна на Крите» (сюжет там, кто не знает – тот самый, классический, с лабиринтом, Минотавром, Тесеем, нитью Ариадны и т.п.; впрочем, оговорюсь, музыкальное содержание оперы у меня во сне было скорее greatest hits из генделевских шедевров), и завязывается сюжет как раз в духе таких осовремененных постановок: Тесей – пациент психиатрической клиники, едва держащийся за ниточку вменяемости, которую даёт ему его возлюбленная; Минотавр – его лечащий врач по фамилии Быков, соответствующей внешности, ну и т.п. Однако финальное решение было нетипичным (?) – в ключевой момент затянутый в смирительную рубашку Тесей смотрит из окна камеры на Луну, рыдая и проклиная своё безумие, и вдруг замечает сквозь смирительные бинты какой-то блеск. В ужасной догадке он с невесть откуда взявшейся силой начинает срывать с себя все эти тряпки, и обнаруживает, что под смирительной рубашкой латы, латы Тесея, сына Эгея, великого афинского воина, который сейчас смахнёт все эти обстоятельства, как паутину, и станет тем, кем ему и положено быть – Героем Побеждающим. Ну и все дела – обнаженный меч, победная ария, глаза обводят зал, финальный хор, занавес. Такой я вижу возможность Генделя сегодня. Пора вернуть его нам таким, каким он должен быть. Красивый был сон, ничего не скажешь…

 

Простой постсоветский человек

В наше время простого человека так и подмывает ничего не знать. Вот если открыть рядом две выставки, посвященные мудрости и глупости, совершенно очевидно, что на вторую народу придет гораздо больше. Всё стало скользким, ускользающим, как слизни, облепившие стебель, и любую речь теперь можно пожимать плечами – ну давай, исцеляй запустение наших душ, надиктовывай нам свою мудрость. А потом же тебя ещё и обвинят: кто, постоянно находясь в здравом уме и трезвой памяти, требует того же от других? Иванов! Кто нарушил 11 заповедь? Это всё Иванов! Кто сомневается, что мы достойны б?льшего, и нетолерантно сообщает об этом вслух? Никто, кроме Иванова. Кто-то, кстати, понимает содержательную часть экзальтации про «достойны б?льшего»? Должны ли мы все теперь сообщать друг другу, что «достойны б?льшего», или о чём вообще речь? Странное ощущение, что мы все поголовно выигрываем – у кого? Кто не достоин б?льшего? Покажите пальцем! Все эти «собственные мнения» в лучшем случае куплены на распродаже, не обманывайте себя. Найди им пророка, он покажет на небо, а смотреть станут на потолок. Нет, конечно, всё можно увидеть по-разному… Пожалуй, только круглые дураки выглядят круглыми дураками из любой перспективы. А от этого неба только голова кружится.

 

*Вот вы скажете – ну в который-то раз, сколько уже об этом можно? Однако некоторые банальные вещи должны быть произнесены. Вы ведь говорите «спасибо», «я люблю тебя», «до скорой встречи» даже тогда, когда и так по вам всё это видно.

 

            Из окна

Хорошо хоть в моих умственных способностях никто не сомневается – подумаю в нужный момент я, выглядывая из окна психиатрической лечебницы.

 

Клубничный лев

Язык у льва настолько шершавый, что, облизывая кости, он словно соскребает с них частички мяса, слишком мелкие для зубов. Время поступает с нами точно так же, только очень медленно. Оно, кажется, вовсе беззубое, и просто неторопливо лижет нас своим шершавым языком, пока не дойдёт до кости. Иногда словно хочется сказать кому-то – «от безумия львов телу моему избавиться помоги», но потом думаешь – ну что же, стучаться лбом об алтарь? Ангело-русские словари составлять?..

Вот есть у меня пакет с клубничкой, видели наверняка такие; лежат в нём аккуратно свернутые и разложенные по другим пакетам и файлам какие-то выписки, анкеты, ксерокопии к недоделанным статьям и проектам. В голове это держать не хочется, а в пакете с упорядочивающей немецкой надписью – самое место. Его брат-близнец имел иную судьбу, и сейчас коротает ночи где-то в сельском доме, километрах в сорока от Татищево, Саратовская область. Если бы они снова встретились, про них можно было бы снять какой-нибудь индийский фильм. Почему именно этот одинаковый пакет оказался в Москве, в тёплом ящике, заботливо протирается от пыли – а о судьбе второго точно такого же я даже и задуматься боюсь? Все мы знаем, что ответов тут быть не может, стеклянный вкус клубники короток, а жизнь состоит из сомнений. Если бы на все вопросы в мире были однозначные ответы, он существовал бы в виде таблицы.

Когда усталость сердца у меня, когда тяжело и надо верить в лучшее – я задумываюсь: знаете, вот пишут, что полиэтилен разлагается 500 лет. Может, пройдёт время, случится, уж я не знаю, ну вот всё, найдутся все вторые носки в мире, гуманизм станет ещё гуманнее, я помру, бумажки все эти чьи-нибудь добрые руки из пакета вытряхнут, и понесет его ветерок, словно ангелы подули, на юго-восток от московских помоек, и пакеты эти встретятся. Хороший был бы конец.

А иногда, знаете, увидишь далёкого человека, и такое ощущение бывает, что холодок по спине – и я вот это всё сочинил когда, про пакеты, задумался – а, может, это твой ангел тебе дует в спину? – давай, мол, шагни, шагни, и ты шагаешь, и падаешь, и думаешь: «ну, блин, жизнь... да уж, Веронезе сделал бы из этого золото. Большой был всё-таки мастер…»

 


Лягушка, отворившая им двери. Эссе о принуждении


Всем известная история гласит: «Упали две лягушки в кувшин с молоком. Одна лягушка не нашла в себе силы бороться и сразу утонула. А вот вторая решила побороться за жизнь, и так активно барахталась и била лапками и хотела выбраться, что взбила масло и выпрыгнула из кувшина!»


Амфибия даёт нам пример мужества, которое я бы назвал онтологическим – мужества существовать в ситуации, для этого просто не предназначенной, уводящей тебя куда-то в чащу нераспутываемых обстоятельств, вдаль ото всяких смыслов, которые можно было бы со своим существованием связать (в законченной форме мы можем встретить пример такого мужества у Камю в мифе о Сизифе). Своим бессмысленным упорством лягушка возвращает себя к тому, что она есть, всё же чудом продираясь сквозь чащу и выпрыгивая из кувшина в старый добрый мир-со-смыслами. Она повторяет подвиг барона Мюнхгаузена – вытаскивает себя из ситуации, в которой в буквальном смысле слова не на что опереться.


Но не поспешим возрадоваться – эта история прекрасна, пока мы верим в непредвзятость наблюдателя. Рано или поздно он опомнится – и осторожные руки подхватят лягушку и посадят её в следующий кувшин. Жаль лягушку, но ещё больше жаль её напрасное мужество как нечто такое, что может быть от неё отчуждено и инструментализировано. И дело не только в масле, которое ей суждено теперь взбивать: такое принуждение носит, по крайней мере, очевидный характер, и поумневшая лягушка добьётся рано или поздно гибкого графика, страховки и профсоюзов, ну или в самом худшем случае организует подпольное общество защиты прав потребляемых.


Cлушатели этой истории становятся такими же потребителями её судьбы, как и владельцы молока, превращённого её усилиями в масло – потребителями её труда. Эта сказка осталась бы старой доброй героической историей, если сегодня можно было бы верить в отсутствие наблюдателя, распоряжающегося ей в своих интересах – а скоро такие надежды могут исчезнуть совсем, и проблема как раз в том, что в отсутствие внешней силы можно будет обоснованно не верить, что и предвосхищают любители теорий заговора.


Такова обратная сторона медийного натиска – камеры не только соблазняют новыми местами и предметами, но и вторгаются и подглядывают, и делает это не писатель, всей своей судьбой завоёвывающий право высказываться – делает это теперь любое анонимное существо. Интимное и искреннее оказывается таким же выгодным товаром, как многомиллионные голливудские постановки. Влюблённый обнаруживает себя порноактером, потерявшийся в своём несчастье – участником реалити-шоу, восхищающийся техникой – человеком в очереди за iPhone или человеком, продающим свою почку, чтобы встать в эту очередь. Что бы ты ни сделал – во всем грозит замерещиться привкус обмана, и это сжимает сердце до ужаса, потому что дальше возможен только паралич.


Это не смерть мифа о Сизифе – происходящему просто не находится подходящего слова. Сизифу не отказывает его сердце – но ничему другому он доверять больше не может, ни глазам, ни сознанию, ни Другому. Каждое сердце – это и есть Сизиф сегодня, который вдруг понимает ладно бы тщетность, но какую-то чужую, жуткую, рассчитанную кем-то выгоду в себе, но всё равно катит, катит свой камень. 


Когда лучшей судьбой оказывается быть пародией на самого себя, начинаешь успокаивать себя тем, что ты по крайней мере накормлен и в тепле. Весь мир на булочке с кунжутом уже положен в коробку и протянут мне. Так я стал сыт.

 

Молчание – самое простое из достоинств, но промолчать здесь – показаться умнее, но не поумнеть. Влияющие на нас силы становятся настолько огромны и, что ещё печальнее, перестраиваются так быстро… Тут не то что вывод какой, тут не знаешь, что и самому себе посоветовать.

Если вам предложат убить человека, чтобы стать гением, застрелитесь и тем самым накажите человечество.

 


Хлопок одной двери


Некоторые говорят, что терпение и труд всё перетрут – но ведь не поймут, не осознают, а именно что сотрут в порошок, и ничего уже не останется, кроме пыли, труда и терпения. Вот то печальное, что я узнал о терпении и труде на регулярных примерах нашей необъятной.


Впрочем, иногда видишь обратное – стоит мужик, прищуривается, руки у него в боки, шапку набекрень пододвинул, размышляет о своём чём-то. По всему чувствую – «пох*й» близится. Вот сейчас он поднимет руку и скажет… Вот сейчас…


Так вот оно у нас, не то что в других странах, более сдержанных и чопорных, где team-work, законопослушность и конструктивная критика. Русский «пох*й» - reset для всякой ситуации. Произнести заветное слово, хлопнуть дверью – и, скажем, уехать в деревню, чтобы пить там водку в холодной избе до состояния осенения. Полагаю, так мы манифестируем во всём этом бардаке наш русский дзэн. Хлопок одной двери.

 

Статистика

Жизненный опыт и примитивные навыки работы со статистикой подсказывают: то, насколько мы вожделеем женщину, обычно прямо пропорционально тому, насколько она привлекательна, но совершенно не коррелирует с тем, насколько красивы мы сами.


 

                Кофе

            Спустился я тут кофе попить давеча, в шанинском корпусе – первый раз за день, но только к вечеру. И наша продавщица, скучавшая без дела милая гречанка, вдруг посмотрела на меня, как смотрит в боевиках один положительный герой на вовремя появившегося другого, столь же положительного, с таким характерным скупым кивком и улыбкой самыми уголками – мол, я не сомневался, что ты придёшь.

Чувство это было таким сильным, что я ей чуть было не сказал: «я не подведу», отсчитывая мелочь, словно заряжая патронами карабин.

Куда она делась-то, кстати? Там новая теперь.


 


О Бразилии, 2014, на следующий день после


Я сейчас пришёл домой, налил себе чаю, смотрю - а на столе стоит маленькая пластиковая мисочка, а в ней крошки от сухариков, которые ешь, когда пьёшь пиво, когда смотришь... ну сами понимаете... Я их собрал в ладошку и съел. И вы знаете - у этих крошек узнаваемый вкус победы! Потому что когда твоя команда выигрывает, ты потом идёшь, например, мыть посуду, берёшь - и съедаешь эти крошки - и думаешь "хорошо-то как"...


Поражения учат нас быть внимательнее к тому, что вокруг. Должны же они быть зачем-то нужны!?


 






1 Но не под Солнцем! Правильно это читать как раз «ничто не вечно на Земле», в «подлунном мире», а не, например, в Солнечной системе в целом.



2 Пишут, что патография – «исследование творчества личности с точки зрения развития её психики с учётом нормальных и патологических характеристик, а также исходя из взаимосвязи творчества и психических отклонений».



К списку номеров журнала «ВАСИЛИСК» | К содержанию номера