АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Андрей Дмитриев

Когда-то курили «Беломор». Стихи

Философскую лирику Андрея Дмитриева нужно читать медленно, словно погружаясь в иррациональный мир снов, но вдумчиво — в стихах переплетены многочисленные образы, знания, язык мифологии. Его стихотворения можно посчитать продолжением традиции символизма в поэзии: когда красота становится определением самой жизни, а каждый предмет, на который смотрит художник…, чувство, мысль, действие воспринимаются неоднозначно, многослойно, глубоко — так словно поэт возвещает свою философскую концепцию многовариантного и непознаваемого мира вокруг.

Маргарита Пальшина

 

 

Когда-то курили «Беломор»,

но, глядя на топографическую пачку—

представляли древесный взмах, северный коленкор,

а не кости тех, кем был до них сухо оплачен

этот праздник прогресса — с острожным приветом к нам

улетевшим в трубу разгоряченной жизни,

где даже Максиму Горькому шлёпала по губам

святая пошлятина. И вот — проржавленным механизмом

снова скрежещет старая песня. Красное мясо в глазах—

пережёвано воздухом с примесью углеродистой стали,

хлопают-хлопают — колет выпавшая ресничка, но вновь нельзя

извлечь эту злую занозу. Взовьются кострами

дети порочных связей, дети рабочих версий установочных программ.

Папиросы «Беломорканал» — забиваются пухом и прахом,

ах, как сладок дымок — дым Отечества, отчеств, отцов. За край

горизонта — падает солнце — красное, как задница после солдатской бляхи

отчима. Где-то — Белое море по смыслу должно быть похоже на молоко,

но прежней бурёнки давно пересохло вымя,

и скотник положенный срок — в количестве сорока сороков—

не пережил, и не он эту вилку из чёрной розетки вынул.

 

Тенью призрачной прошлое вниз скользит

по шершавой стене равностороннего дома,

в котором живут люди, в мир плывущие то через Тильзит,

а то через Кенигсберг на плоту — да, на маленьком плоту — мякоть батона

считая всему головой. Достаёт «беломорину» память, катает в пальцах,

приминая костную пыль, чтоб тянулось легче сквозь частокол зубов.

Это — не мы, ну, конечно, не мы — это с далёкой звезды прискакали зайцы

и прогрызли в нас «Беломорканал», бога ловя на слабо…

 

30.03.2016 г.

 

В нашем городе — раны рубцуются долго,

под растрёпанным пластырем — ноет и жжётся.

Провода, что искрятся в нервном течении электротока,

вздыбили волосы света в полутёмном подшёрстке 

шкуры медведя, не нами убитого. Тысячу лет в эфире—

музыку снега перетаптывает реальность

под окнами общежития педучилища, где второкурсница Ира

что-то пишет в строку, а за пластиковой рамой — вяло

двигается отражение нависшего неба. Переходя улицу,

смотрит по сторонам мужчина лет пятидесяти с глазами жертвенного тельца,

держа в руках свёрнутую газетёнку, в которой иногда публикуются

его воззвания к пустоте, а, значит, не имеющие логического конца.

 

В нашем городе — все хотят быть услышанными,

но слух, следуя за вывернутой ручкой громкости,

тонет в шуме и треске. Серебряный самолет, прорезая над крышами

полосу отвоёванного воздуха, перемолотой горстью

осыпается в щели животного страха перед неизбежностью.

На углу — в припаркованном автомобиле — сидит человек внутреннего

сгорания,

где хищный глаз, выпрыгивая из-под дрожащего века,

отдыхает от живописи наскальной?

и в его склонённой голове всё реже и реже

пульсирует мысль, ключ от какой двери таится сейчас в кармане.

 

— Уедем на лето в какую-нибудь местность попроще,

где качество зрения проверяется способностью быть свободным

от маркеров и маячков, удобных рамочек?

— Там зрелые овощи

вытеснят из рациона то, что легло сегодня

в основу волчьего джаза, и оставит нас не в своей тарелке.

— Но не в этом ли прелесть бесхитростной пасторали,

 

 

В нашем городе — от обилия кричащих вывесок

алфавит превращается в расплёсканную акварель,

и с этим неизлечимым вирусом

мы не справились даже в обесцвеченном январе,

а теперь — и подавно. Строители копают траншеи—

пахнет землёй и весною, а мы продолжаем читать по слогам

какие-то заклинания на случай очередного сражения

за свой архипелаг тепла под пятою начищенного сапога.

 

16.04.2016 г.

 

Анестезия, слабея — отпустит боль

в нервный скулящий полёт. Боль — это честное чувство

реальности, беззащитности перед судьбой—

а потому она — пульс острой тревоги. Часто в искусстве—

прослежен путь данной щемящей дрожи,

что скручивает провода на фонарных столбах в жгучую косу,

что проступает липкой испариною на коже

того, кто зашил в ткань плоти её дикорастущий колос…

 

Ночь. Как и положено ей — рыжеет золото ламп,

пьяные окрики кутаются в воротники темноты распахнутой,

и слюнявый рот мокрой дороги, выплёвывая административный кляп,

рычит в бензиновом передозе. Вот тогда-то

и всплывает со дна ядовитая ртуть появившейся судороги—

будто мышцы тяжёлого воздуха свело в затёкшейся пустоте,

и как ни греми на кухне немытой посудою—

не разлить, не подать в постель…

 

Боль — вероломный гость, коллектор из банка

человеческих органов. За ней — появляется страх—

подозрительный тип в сером плаще, на поводке собаку

тянущий так, что скулят даже петли в отпираемых кем-то дверях

перед тем, как на лестнице — соединяющей два измерения—

раздадутся шаги. Чем темнее в окне — тем зорче разум,

но тебя продолжает считать юнцом наступившая зрелость,

предлагая кого-то из Карамазовых

в качестве фотоснимка на собственный паспорт.

А ты — выпал закладкой, и нагнуться, чтобы поднять, как-то предательски лень.

В омуте ожидания теперь только боль — прочерченная красным

линия пламени, проступающего в золе…

 

17.04.2016 г.

 

Однажды — всё это будет смешным, а, может быть, страшным.
Никанор Поликарпыч наденет потёртый пиджак,
поцелует спящую дочку Наташу
и в распахнутый вторник сделает робкий шаг.
А там — за скрипучей дверью, за порывистым майским ветром —
всколыхнётся куст акации — не постриженный и непостижимый,
предчувствуя некий холод или, что ещё явственней, изменившийся вектор
времени. Кто-то будет читать вслух повесть за плотной ширмой,
прячась от сквозняка, у которого — зябкий шершавый язык
и змеиная кожа. Так хочется иногда слышать себя — говорящего на наречии
сгустившейся жизни. Ребёнок отказывается от каши — капризничает: я сыт.
И раскормленной вечности опять возразить ему нечем...

Никанор Поликарпыч — сухощав и сутул, за ним —
водится странная привычка запоминать номера домов и автомобилей,
попадающихся на пути — будто он желает знать, каким
кодом открывается перспектива грядущего или
пока недавнего прошлого. Однажды — всё это будет смешным,
а, может быть, страшным, но сейчас — кажется по-тёплому грустным,
ведь ряд числовой — вроде, как постельный режим

алфавита. Ребёнок шепчет: бабушка, расскажи сказку про храброго мангуста.
А Наташа всё ещё спит. Ей снится недавнее море и птица на круглом камне -в туристической зоне космоса, где на лавочках — сидят загорелые гуманоиды.
Никанор Поликарпыч хранит её фото в грудном кармане —
он шагает в распахнутый вторник, думая, что это он подобрал верные коды...

 

20.04.2016 г.

 

Мимо ходящий прямо, прямоходящий — мимо.

Это — нарисованная улыбка мима.

Город — в вазе собственного звона—

груда попорченных фруктов, но сок — цвета золота—

каплет с надкушенной стороны.

Задели локтем — яблоко уронил.

По тротуару — вдоль анфилад — восклицательным знаком,

когда палец задержан на клавише, и строчка ползёт с одинаковым

интервалом. Меняешь на вопросительный

при виде чего-то вышедшего за рамки, из зрителя

превращаясь в созерцателя—

вот и опять восклицательный…

 

Ходили-ходили — вспоминали истории

про город и про себя, хотя про себя — не стоило б.

Шарики — догоняли ролики

в распахнутой голове, из которой — выскочил кролик,

потом выпорхнул голубь, потом — показалась рука,

держащая письмо — от меня к тебе, наверняка.

 

В стёклах — в мембранах весенних динамиков—

песни пространств отразились, где в куплетах — редеет армия

безликих теней под огнём не зенитного, но в зените солнца.

И нам подпевать придётся.

 

В кулаке — билет на трамвай. Почему-то не выкинул

в урну — решил сохранить улики.

Прямо, прямо, потом налево и снова — прямо.

Будто маршрут до Альдебарана  

начерченный в виде кардиограммы—

вроде как, от всего сердца. В кармане

мелочь — позвякивает. Так бубенец шута

говорит, не шутя, что смыслам грозит нищета.

А в витрине игрушечная собака вылизывает щенка…

 

24.04.2016 г.

Мой дорогой друг, я пишу из мест,

где пепел — проникая в солнечный луч, вальсирует в невесомости

возле окна, где всё, что вызывает зрительный интерес—

подчинено цвету кофты ведущего, однако — в море есть остров

с относительно мягким климатом — с инжиром и цитрусами,

с фауной — живущей сама по себе

в умозрительном будущем цветущего побережья. Выросла

новая ветвь оливы — это коснуться успел

живого пространства бог, или его предчувствие

вызвало бег по прямой сквозь волокна и ткани.

В приморском трактирчике — подают устриц

и вино, что следует в пустоту глотками

по створкам ракушек — босое, как кровь заката.

Приснится ж такое, мой друг. Написано в интернете,

что, чем ядовитее время — тем слаще поют цикады

в акации уже подступившего лета.

 

29.05.2016 г.

 

Вот сидишь, свесив ножки, на краю какой-нибудь крыши,

а внизу — суетится жизнь, просыпанная будто семечки

из порванного кулька. Соседский мальчишка Гриша

выводит во двор собаку — сначала утром, потом в обед, потом вечером—

и они так малы отсюда — с высоты этажей, заполненных спёртым воздухом,

что себя представляешь склонённым над шахматами,

где фигуры сами вольны выбрать клетки себе мелкой поступью—

с муравьиной проворностью. И хотя реальность расшатана

в колбе влажного глаза — лежит на ладони мир—

многоножка, конфитюр, коробка с карандашами, снующие в тексте буквы.

С края крыши — смешно наблюдать за  растерянными людьми,

будто глядеть с моста на какой-то абстрактный Бруклин,

где Маяковский — гордый — влезал на жерла крикливых пушек.

Нет — ты по-тихому, тебе бы — лишь видеть масштаб

и ощущать себя взрослым в пёстрой груде игрушек,

в ребячьем восторге придумывать игры устав…

 

Вот — машина въезжает — блестящий бронзовый жук,

по шершавой коре ползёт на резиновых лапках,

вот — отец бросает мячик своему малышу,

а тот с радостным возгласом «папа!»

принимает подачу, вот — влюблённая парочка облюбовала скамейку,

что-то читает вслух друг другу с перерывами на поцелуи,

вот — бабуля чертит пунктир до аптеки

по линейке асфальта невидимыми чернилами, вот — злую

музыку выключив в наушниках, щуплый подросток

встаёт на углу и слушает, как в окне с георгинами

репетирует оперная певица. Над всем этим вспыхнут звёзды,

когда слезешь с крыши и станешь вровень с другими…

 

Вблизи — оживут тени на лицах, проступят морщины, и цвет

обретут зрачки. Даже вывеска магазина — вернёт своего право

на прочтение в подлиннике. Задерёшь кверху голову — на крыше никого нет,

никого, кто бы, видя дно, тщетно искал место для переправы…

11.06.2016 г.

Я знаю тебя — на языке ты теплилась мёдом

ещё до рождения смысла. Я знаю тебя — ты овсяное поле,

где бродят крестьянские дети, лелея собственную свободу.

Когда-то мы — учились в средней, нет — в усреднённой школе

и пытались любить. Мы — вырезали из ватмана птиц, мы — говорили о снеге,

как о выпавшей доле. Произрастая из глинистых почв,

мы вспоминаем стихи о Вещем Олеге,

когда стремимся предугадать, чем закончится ночь…

 

Из черепа загнанной лошади — выползет змей-искуситель,

обовьет гибким телом мрамор голых ступней

и ужалит — впрыснет глаголы, написанные на арамейском или санскрите,

и я снова увижу тебя, ощутить запах мёда успев.

 

13.06.2016 г.

 

 

 

 

К списку номеров журнала «ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАДВОРКИ» | К содержанию номера