АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лариса Васильева

И скошен поздний хлеб

Собирая воедино стихи разных лет, заметила я в них одну особенность: за годы, в которых они отлежались, с ними случилось нечто. Словно ви?на, окрепли и переменились. Повзрослели. Набрали силу. Но далеко не все.

Журнал, издаваемый Мариной Саввиных, называется необычно — «День и ночь». Он уверенно держит образы природы в своих ещё молодых руках.

Я с удовольствием передаю Вам, Марина, для журнала подборку моих стихотворений, не вошедших в книги. Некоторые даже не изданы. Тематика их типична для моей лирики 70–80-х годов ХХ века. Это были годы моих увлечений словесным рисованием. Есть перекличка с некоторыми строками из «Льняной луны». Стихи «И скошен поздний хлеб» очень близки мне — мотивы общественной вины и невиновности.

С приветом, Лариса Васильева


* * *

Поворотных речек плавни,
зазеркалье озерка.
И повсюду жёстки камни.
И везде трава мягка.


И на всё свои заплаты
времена и люди шьют.
Гор шатровые палаты —
это Северный Приют


зазывает издалёка,
на транзите тормозит,
издали — ласкает око,
близко — холодом пронзит.


Горы издали покаты,
и вершины не остры.
Люди издали богаты,
люди издали добры.


Я всё знаю.
Я всё вижу
на излучине пути.
Отчего так тянет ближе,
ближе, ближе подойти?


* * *

Покрылся бурой ряской
прудок в кустах.
Забор зелёной краской
насквозь пропах.


В саду повисли груши,
красны с боков,
как маленькие туши
крутых быков.


Сидит малыш на грядке,
про всё забыл,
играет с солнцем в прятки,
глаза смежил.


Прикроется ладошкой:
— Ищи-свищи!
Заправлены картошкой
мои борщи.


Янтарно брызжет масло.
Стрижи поют.
И всё на свете ясно
на пять минут.


* * *

А я стыдилась прежде
признаться, что твоя,
следила, на одежде
чтоб не было репья,


лукаво и окольно
ютилась у огня,
тебе бывало больно
за жалкую меня.


Случилось же такое —
ума не приложу —
в открытую с тобою
по улице хожу,


в студёном небе тает
мальчишье:
— Улюлю!
Никто кругом не знает,
что больше не люблю.


Горючий брод


I.

Голосом лучшего друга
мне напевала пурга.
Стихла колючая вьюга,
смолкла — и вся недолга.


Что же мне слышится это
дикое, злое до слёз
в отзвуках лёгкого лета,
в песенном звоне берёз?


Может быть, эта тревога —
эхо минувших обид?
Может быть, гордо и строго
Время со мной говорит?


Может быть, тайны в природе
водят беседы вольнo?
Может, не всякой породе
слышать такое дано?


Чем отозваться на звуки,
явственно слышные мне?
К солнцу протянуты руки,
что обгорели в огне.


II. Облик музы

 

Вот она в нежданном дне
то надвинется вплотную,
дрогнет в левой стороне
и застынет одесную.


Непохожая на тех,
нарисованных иными:
глаз бездонных горек смех,
в шали с прядками седыми.


Говорить она велит
без опаски и оглядки,
господин Великий Быт
перед нею не в достатке.


Не зову её, а жду,
не люблю её — желаю,
принимаю как нужду,
как надежду — отпускаю.


И уходит — не сдержать,
миг назад близка — чужая,
и опять — учись дышать,
плотный воздух разрушая.


III.

Опять весна нас посетила,
опять за песнями гонюсь,
и всех обидевших простила,
перед обиженным винюсь.


Свет неба надо мной прозрачен,
вода речная глубока,
и каждый возглас многозначен,
как плеск волны о берега.


Но почему-то в каждом звуке
и в набегающей волне
я слышу отголосок му?ки,
завещанный веками мне.


IV. Простота

 

Плакали приветливые стены,
улыбался хмурый потолок,
в тщетном ожиданье перемены
ветер страхи улицей волок.


Женщина стояла на пороге.
Озарила потемнелый миг,
обтерлa натруженные ноги
о шершавый серый половик.


Я её сестрою величаю,
мягко отстраняет:
— Погоди,
поднеси-ка мне с дороги чаю,
суетой его не остуди.


Села.
Не корила, не хвалила,
не просила к чаю сахарку,
невзначай мне слово обелила,
обломила чёрствую строку:


— Ладно ли искать в далёкой дали
лебеду, что под твоим окном?
Ладно ль утоплять в густой печали
голубой и ясный окоём?


Ты умеешь мучиться и помнить,
каяться, смеяться, забывать,
полный неожиданностей полдень
можешь синим сумраком назвать —


это время в кровь твою проникло
и гудит, как ветер в проводах,
а ко мне ты просто не привыкла,
да к тому ж не в тех ещё годах.


Слушай!
Не перебивай напрасно:
искренно — не то же, что свежо,
просто, милая, не всё, что ясно,
истинно не всё, что хорошо.


Словом можно в стужу отогреться,
словом можно мир заледенить —
никуда от этого не деться —
вот решай, как дальше будешь жить.


И ушла.
И я не побежала.
Не вернула и не позвала,
молча вслед глядела и дрожала,
будто виноватою была.


* * *

И скошен поздний хлеб.
Закат пошёл по сини.
Черным-черна земля,
и не видны межи.
Мы — дети трудных лет.
А кто в России
дитя нетрудных лет, скажи?


От серого дождя
устали луговины.
Горяч комок земли
в сомкнувшейся горсти.
Никто не виноват —
и все кругом повинны,
но некому сказать:
«За всё меня прости!»


Какой тревожный день!
Какой высокий берег!
Теченью вопреки плывущий плот.
Какой нелепый сон:
зачем-то стая белок,
согнувшись под дождём,
проходит реку вброд,


навстречу ей дугой
взлетает эстакада,
и падают во тьму
седые облака...


На, выпей, дорогой,
из тонкого стакана
прохладной и густой
надежды полглотка.


Нет, сердцу не отдать
тяжёлого богатства:
всё видеть самому,
ни слова не забыть,
и есть о чём рыдать,
и есть над чем смеяться,
и есть кого жалеть,
кого любить.


* * *

Хмурая туча — это я,
если на всех сердита.
Солнечный лучик — это я,
если душа открыта.
Быстрая речка — это я,
если спешу куда-то.
Тёплая печка — это я,
если теплом богата.
Пташкина клетка — это я,
если хитрю с тобою.
Вешняя ветка — это я,
если с твоей любовью.


Снег

 

Упругий красный гребешок
застыл в сугробе оперенья.
Уснул куриный городок,
привыкший спать без сновиденья,
и засыпающий легко,
и просыпающийся просто,
усевшийся недалеко
на жёлтом дереве помоста.


Уходит птичница домой.
Идёт. Ей ветер дует в спину.
На лбу клочок незавитой
скрывает раннюю морщину.
А дома — комнатная тишь,
всё накрахмалено и бело,
как будто белопёрых птиц
она забыть не захотела.


Ей часто ночью снится снег
средь зеленеющего лета
и незабытый человек,
которым сердце не согрето.
Восстав от тягостного сна,
отбросив все его волненья,
привычно распахнёт она
ворота своего владенья.


И шум, и гам, и топот тут
днём ни на миг не умолкают,
и волны белые бегут,
и гребни алые взлетают,
и будто не было вовек
ни одиночества, ни скуки,
и тёплый-тёплый белый снег
доверчиво идёт к ней в руки.


* * *

Тихо. Рассвет занимается.
Белой кувшинкой качается
в вoлнах небесных луна.
Времени вспышка мгновенная —
женщина неоткровенная
к дому подходит одна.


Ключ о замок цепляется.
Дверь, заскрипев, отворяется.
Женщина сбросит платок,
сядет к окошку, расплачется,
будто за счастье расплатится,
горького выпьет глоток.

 

Ах, как отчаянно кается,
слабость клянёт, зарекается,
гордость поругана в ней...
Солнце в оконце заблудится,
глядь, и беда позабудется —
не было б горя сильней.

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера