АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Андрей Дмитриев

Бутылочное горло осени. Стихи

* * *

Всё в мире – смысл. Каменная пыль

пришла в движенье – снятым с полки томом

возбуждена. В бутылке моря миль

на дюжину застолий хватит. Дома –

куда ни глянь – тряпичные тела

и пуговиц глаза. Должно быть, детство –

здесь тихо тлеет, и его зола

ещё тепла, ещё находит место…

 

За дверью – шум, предметы, кувырком

летящие во мрак из-за кавычек,

слова и цифры, под половиком

асфальта – ключ, крикливое величье

масштабов… Смысл – тянет смысл

за ниточку из гулких недр событий

и очертаний. Солнце сеет рис,

надев восточный долгополый свитер.

 

Шуршит бумага, льётся монитор

живым стеклом в подставленные руки…

Но кем ты был и кто ты до сих пор?

Смешной циркач, который старым трюком

уже не удивит лубочный зал.

Однажды ночью к нам сентябрь причалит,

и спустится по трапу стрекоза,

вновь с муравьём решив начать с начала…

 

* * *

В окнах – лампочек спелые груши. Сентябрь

ночью кажется чёрной землёй, что скрывает

корни новых растений. Кривого серпа

острый холод в ладони ночного трамвая

ищет стебель потолще, чтоб лёг вдоль межи,

как единственный смысл подобных движений

в направлении тьмы. В пустоте этажи

виснут гроздьями света над мёртвым ущельем.

 

Посвист ястреба, шорох гремучей змеи –

остывают в просыпанной соли сюжета

и, пока этот сор со стола не смели –

всё, что длило тревогу, полтавскому шведу,

показав, как положено, Кузькину мать,

станет горькой приправой, а нам – штукатуркой,

обвалившейся в тёмном подъезде, где вспять

обращаются тени под возгласы «Шухер!».

 

* * *

Выпадут зубы у старой собаки,

глаз обнажит обретённую мель –

схватишь в обнимку для танца сиртаки

все эти вздохи, что грели досель,

все эти блики усидчивой лампы

в тесном кругу – но ударишься лбом

в кафельный колокол – тихою сапой

в тень прокрадёшься, захлопнешь альбом.

 

Бедные рыцари ржавых уключин

вдаль проскрипят о победном конце –

больше их смазать не выпадет случай –

вёсла сгниют в плоскодонном лице.

Каменный куб городской кофемолки

длинную ручку над крышей вознёс –

время вращается, лунного волка

чуток и долог разбуженный нос…

 

* * *

 

В когтистой лапке трепыхалась мышь.
Лицо гвоздилось острыми чертами,
проросшими, как медленный камыш,
в воде сюжета – между вечерами
и зорями. Необъяснимый вдох
рвал кислород на лоскуты и блики, 
и с этим новый завершал виток
вокруг куста садовой земляники. 
Ждал рамок ладно скроенный портрет,
но на стене сгущались лишь пейзажи
былых владений, в общий винегрет
покрошенных, чтоб горечью пропажи
воспламенять сентиментальный ум –
не жаться к ним щекою с длинным шрамом –
покуда сохнет краска, но валун
лица себя ещё нашарит…

* * *

Крикливым павианом истерит

больная пятница, желая спелой крови,

ведь у плода, созревшего на вид,

суха изнанка, и под кожей кроме

застывшей лавы ничего и нет.

Глухие джунгли, вспоротые слухом

о скорой лихорадке, в глубине

уже рождают близкую по духу

тайгу…

 

Цыганка зорко смотрится в ладонь,

как в зеркало – находит очертанья

готовых прыгнуть в пляшущий огонь

миров, что долго тлеют вечерами

в конце убитых временем недель.

Вокруг кольцо пожара всё плотнее,

но в нём есть брод, где тщетна параллель

с привитой кем-то сумрачным идеей

всех обнулить…

 

* * *

Ни добрый Винни Пух, ни злой Кащей

не обещают сказку сделать былью,

и ты живёшь средь мудрых овощей

и говорящих памятников, пылью

покрытых. В старом цинковом тазу

плывёт луна под шёпот заклинаний,

готовых вызвать бурю и слезу

своими всемогущими руками.

 

Что есть реальность? Прошлогодний дождь

вколотит гвоздь в облезлую фанеру

усталого двора, в который вхож

учёный кот – цепной защитник веры

в окружность дуба. Выйдя на балкон,

вдыхаешь смерть, как перепрелый воздух,

а выдыхаешь – сумрачный закон

нескладной сказки, где все рыбы – фосфор…

 

* * *

Картонный ястреб вырезан искусно –

не менее искусно, чем цыпленок

из рисовой бумаги. В небе пусто –

лишь облака из ваты дно циклона

тоскливо устилают. Дождь из лейки

уже грозит папье-маше природы,

и стянут мир прозрачной лентой клейкой,

но стал теснее с новым оборотом.

 

В такое время глаз – ленив и влажен.

За бутафорской чередой событий

и очертаний видит он пропажу   

восторга, что невидимые нити

весь этот сон поделочный и хрупкий

в движение приводят так изящно.

Всё смято и надорвано, но скупо

проявится в истлевшем настоящем.

 

* * *

Бутылочным горлышком осень поёт

про холод стекла, про осадки,

что в сводной таблице который уж год

ведущему портят осанку

во время прогноза погоды. Дожди

колышут мембрану предчувствий,

и та трансформирует в голос души

сырые вибрации густо.

 

За городом – жуть оплетает столбы

и кости валежника, воском

ветра начищают свинцовые лбы

до тусклого блеска. Ни войска,

ни грозной орды в сиротливых полях –

лишь комья сгустившихся красок

в границах холста, лишь пустот кабала

где воет забытый Некрасов.

 

И вся эта ширь беспросветного сна

то с шелестом, то с придыханьем

волной обнимает, не глядя в глаза,

раскидистый город, где храмы

в соседстве с бетонной болванкой тепла

растут золотыми шарами

на сломанных ветках, где частью тебя

тень потчует борозды шрамов.

 

Дощатое время… Зарыться в листву,

зашить зябкой кожи прорехи,

пустить в лес отсутствий живую лису

с безумным и огненным мехом,

чтоб в этом пожаре сгорела дотла

охапка опавшего страха,

чтоб с этой стихией плясало дитя

до честного пепла и праха…

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера