Вячеслав Карижинский

Тростниковая поэма и другие



ТРОСТНИКОВАЯ ПОЭМА


«Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он – тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной: достаточно дуновения ветра, капли воды».
Блез Паскаль

«Жив я, – говорит Владыка Господь, – я нахожу удовольствие не в смерти нечестивого, а в том, чтобы нечестивый отступил от своего пути и жил. Отступите, отступите от своих злых путей – зачем вам умирать?»
Иезекииль 33:11


I

Любимец ли народов и царей,
отшельник ли, носящий власяницу,
твоя душа прибудет в эмпирей
на птичьей погребальной колеснице,
и, подарив дыхание цветам,
не сможет ни о чём поведать нам…
Лишь запоёт по осени тростник
о том, как стал мой брат последней спицей,
симфонией давно забытых книг,
и дном Земли, и облаком для птицы.

Пока живёшь, мой мыслящий цветок,
прислушайся:
далёкий предок-Бог,
что был людьми и временем убит,
с тобою непрестанно говорит
не словом, что бессильно перед тленьем,
но ритмом твоего сердцебиенья.

«И кто же Он? Который из богов?
Не лучник ли небес сладкоголосый?»,
ты спросишь,
но, увы,
у взрослых слов
ответов нет на детские вопросы –
есть «альфа», что всегда равна «омеге»,

но, формулы забыв и образа,
однажды я глядел Ему в глаза –

они принадлежали человеку…

А Бог смотрел немой, застывший фильм,
не находя решающего кадра,
и, покидая ветхий эпистиль,
врастал в живые тени кинотеатра,
который есть у каждой из дорог
(какую ты ни выбери окрестность),
найдёшь его, как нас находит рок,
узнаешь по афише «Бесконечность».

Повязанный зеркальной киносетью,
упрятан зов далёких звёздных волн
в темнице высотой с могильный холм
и шириною в три тысячелетья.

Ах, не беда, что взять не можем в толк
мы замыслы чужие и прозренья.
В потоке снов найди своё теченье,
не бойся грёз, недремлющий цветок!

II

«Но кто тогда сжигает города
и поит злаки серными дождями?
Его не полюблю я никогда –
и мало будет сечь его бичами
за камнепады, голод, саранчу,
детей Нисана у подножья рая!»

Мой друг,
о нём я ничего знаю
и знать, скажу по правде, не хочу.

В грядущем – воскрешение химер
и дым в пустой святыне постиженья,
где нежный шелест тростниковых эр
жрецами будет предан всесожженью.

Подступят слёзы – плачь!
И пусть поют
в тебе валы космических цунами
о нас, дрожащих чёрными телами,
когда несчастья в двери громко бьют.

Иди туда, где ложь,
где голый меч
разит всечасно женщин и младенцев.
Ты – эхо титанического сердца,
Ты – состраданья косвенная речь.

Прямою речью быть нам не дано
В чужом и незаконченном кино.

III

Как ночь тиха…
Таит усталый мир
шептанья лун, беседы древних лир,
межзвёздных ветров томные валторны.
Израненным небесным светом полны
рассыпанные Веспера стада –
я их не позабуду никогда.

Прислушайся:
травою шелестя
по полю бродят их большие тени
и утреннего ждут богоявленья,
как маму ждёт бессонное дитя;
и голосом Медведицы Большой,
взошедшей над остывшим медвежонком,
о тростнике, безвременно сожжённом,
вздыхая тяжело, поёт прибой.
Не узнаю глаза твои, мой друг,
в них поселились первородный дух
и отрешённость юного пророка,

а я прочёл последний кадр Бога.

Любимцем ли народов и царей,
отшельником ли в серой власянице
ты станешь –
береги души криницы,
ступая в море блага и скорбей.

А заповедей всех одна важней:
неравнодушным быть
и, сизарей
в незримую впрягая колесницу,
стать тростником, последней ломкой спицей,
входящею в мистерию любви.

Живи и мысли! Чувствуй и живи!


ВЕТРОВОРОТ

Мне чудилось, захватывала тьма
Окрестную покорливую нежить,
И пела Сирин, чтобы не утешить,
А чтобы дотемна свести с ума.
Упала с неба чёрная звезда.
Земля была готова расколоться.
От ветра беспощадного в колодце
Мутилась, выла пенная вода.
Я ждал, когда закончат дикий пляс
Визжащие, покошенные ставни,
Не верил, что меня сейчас не станет,
И этот час – последний, смертный час.

Но колдовской затих ветроворот.
Запахло прогоревшею полынью,
И причетом недобрым на латыни
Меня позвал незримый кукловод,
Тряся напрасно стынущий фантош
Лежащего, безжизненного тела.
Но то, что стало мной, не очерствело –
Живи, душа, и ложь свою итожь.

Стоит за дверью хмурых духов рой,
Отринутых землёй и небесами,
И бледный конь со смольными глазами,
Поеденными трупной мошкарой.
В глухой избе скрывает чёрный шёлк
Истлевшие бесхозные иконы,
А на пороге, будто бы на троне,
Теперешний хозяин – сытый волк.
Безмолвием кричит дверной проём,
Похожий на пустого гроба абрис,
И молится, слезами заливаясь,
Седой ребёнок в зеркале моём.


* * *
…на берегу океана
оголённой душой,
лишённой тела,
нечто, ранее бывшее
человеком,
читало стихи,
с морскою сливалось пеной,
за которой, словно
за сетчатой занавеской,
холод и тайна
прятали свои
мраморные глаза.

Детские обиды,
насилие и память
разбегались по небу
стаями птиц,
рубиново-
и фиолетовокрылыми
сновидениями.

В лабиринте
невидимых струн
Эола
играли в прятки
частыми перекличками
забытые родные голоса,
убегая от злых
материнских
оранжевых
солнечных
ласк,
пока на океанском берегу,
кишащем чайками и мухами,
бродяги делили между собой
оставленное тело.

…и ранили пенные,
мраморные стихи
отогретую солнцем
повседневность,
в которой кому-то
хотелось бы жить.

Скоро небо опять
станет знакомым и пасмурным,
и серебряный свет его
снова прольётся
на старых коней
и деревянную лодку,
дающих опасные крены,
плывущих своей неподвижностью
в окаменелой, сломанной карусели,

и никто там уже не спрячется,
никто не пройдёт
по неровной дороге
вдоль жнивья,
от которого убегают,
налетая на лица
и прячась в волосах,
медвяные ветры
старого лета,
первые всполохи
юной осени.

Поздно, поздно…
Так говорит нечто,
ранее бывшее человеком,
и слышит в ответ
«и всё же…»,
как будто слышащий слушает,
как будто есть, кому слушать.
Кто-то всегда говорит,
напрасно зовёт
из будущего,
которого нет,
в прошлое,
которому нет дела.
Поздно, поздно.
Так говорят
матовые глаза,
околдованные пеной.
И снова ответ:
«безобразно»,
«красиво»,
«не похоже совсем».
А она говорит
жуя и кромсая,
а он говорит
бросая землю,
а они говорят…

Однажды, попав
в рыболовную сеть,
вы успеете всё обсудить,
блуждая слепыми глазами
по небу,
на берегу океана.