АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Николай Переяслов

Ты где, Мисюсь?

КАЗАХСКАЯ НОЧЬ

Душно и звездно. В небе высоком –
жаркой лепешкой повисла луна.
Веет поэзией, древним Востоком,
кто-то вздыхает тайком у окна.

Шелест ли, шепот ли, шорох ли сада –
слышу, как, нежно склоняясь ко мне,
ночь, как искусная Шехерезада,
новую сказку плетет в тишине.

Сквозь темноту – то яснее, то глуше,
точно вдали где-то локомотив, –
ночь раздвигая, вплывает мне в душу
сладкий, как дыня, восточный мотив.

Азия! Песня моя золотая!
Звонких кузнечиков переполох!
Степь вспоминает улыбку Абая,
и – ветерок пробегает, как вздох…

Как старики говорили когда-то:
в каждом из нас, кем себя ни зови,
чуть поскреби – и найдешь азиата
с духом кочевника в жаркой крови.

Не потому ли, Россию любя, я
чую, как манят меня из Москвы –
строчки Абая, просторы без края
и беспредельность ночной синевы…

*  *  *
Ну зачем это вроде мне –
все снега да снега?
Как махновцы, по Родине
разгулялась пурга.

Мчится белая конница –
не рассмотришь копыт!
Только свист за околицей,
затухая, висит...


В ПОЕЗДЕ

Зима. Что делать мне в вагоне? Я встречаю
проводника, несущего мне чаю,
словами: «Мы опаздываем?.. Нет?..
И не найдется ль свеженьких газет,
чтоб, в новостях пошарив хорошенько,
узнать, что стало с Юлей Тимошенко,
не взорван ли иракцами Багдад,
и что в Москве – дожди иль снегопад?..»

А за окном – застывшим кинокадром –
висит орел над степью, как кокарда;
спаял ледок речные берега;
и во всю ширь – снега, снега, снега…

Вот зимний дуб – без листьев, как бесполый, –
стоит один среди равнины голый.
Вот у окна – лежит моя страна,
вся до краев сиянием полна…

А я сижу – то ем, а то скучаю,
то, влив в себя стакан крутого чаю,
гляжу в окно, где вот уж много дней
мелькает профиль Родины моей.

Куда я мчу? Куда мой путь струится?
Кому я нужен где-то там, в столице,
где нынче сплошь – лишь банки, казино,
и жизнь мелькает кадрами кино,
сварганенного, словно в Голливуде?..

Гляжу вокруг – кругом простые люди:
смеются дети, дремлют старики
(советских строек передовики).
Вагон летит через поля и чащи
моих Мордовий и моих Чуваший,
моих Удмуртий в снежной пелене.
Душа грустит, душа в тоске томится.
– Эй, проводник! (А лучше – проводница.)
Налей-ка снова, что ли, чаю мне…

Россия! Русь! Я всю тебя приемлю –
пусть грусть моя тебя не отпугнет.
Такое небо и такую землю
ну где еще моя душа найдет?

Я век готов через леса и горы,
через тоски томленье, день за днем
лететь, лететь через твои просторы
и пить твой свет, дрожащий за окном…

Уйди, тоска! Хоть даль и не знакома,
но это – Русь. И я тут всюду – дома.


ДЕКАБРЬ-2008

Замызганный, словно дикарь
иль воин, бежавший из плена,
дождливый московский декабрь
плетется в грязи по колено.

И весь свой мучительный путь
он грезит с момента побега
о том, чтоб упасть и уснуть
в постели хрустящего снега.

Но тянутся тучи, темны,
дождями шурша над ночлегом.
И лишь воспаленные сны
заносит кружащимся снегом…


МОСКВА В НЕПОГОДУ
Валентину Распутину


Вьюга свирепствует. Ветер – ретив.
Стрелы летят из незримых тетив.
Колко нам в лица впивается снег
под сатанинский стреляющий смех.

Бешеной конницей скачет пурга.
Злобно кидает на город снега.
Выйдешь из дома, а дальше – куда? –
белая всюду кружится орда…

Мир обезумел! Покинув Сибирь,
тысячи вьюг пронеслись через ширь,
чтобы, навеки затмив синеву,
черною ночью ворваться в Москву.

Город защиту не выставил впрок.
Сны безмятежные видит Боброк.
И не примкнули к оглоблям штыки
князя Димитрия рати-полки.

В мутном сиянии желтых огней
мечутся призраки снежных коней.
Черные окна в испуге блестят.
Белые копья вдоль улиц свистят…

Жадно гляжу я сквозь тьмы полотно –
чье там за вьюгой мерцает окно?
Это – молитвенник в келье не спит,
молит о тех, кто в сраженье разбит.

Тихо сочатся молитвы слова,
но – от тех слов оживает Москва,
и, совершая невидимый путь,
горние силы втекают ей в грудь.

Сколько б ни билась пурга о порог,
мир погубить не попустит ей Бог.
Утро наступит. И солнце, восстав,
выбьет врага за пределы застав.

Ляжет на попранный мир тишина.
Станет ночная тревога смешна.
И – словно белые ризы Христа –
сладко заплещет в глаза чистота…


МУЗЫКА МАРТА

Мезень. Мазай спасает зайцев.
В душе тоска. Ты где, Мисюсь?
Мазками солнца, всем на зависть,
март, как Малявин, пишет Русь.

В лесу капель звенит мазуркой,
с берез струится сладкий сок.
А ну-ка, подходи с мензуркой –
прими для бодрости глоток!

Восстав над сумрачными снами,
взамен зимы сухой и злой,
март птичьи песни, точно знамя,
вознес над мерзлою землей.

Смыв, как застывшую мастику,
снегов заумную мазню,
он, словно мальчиков Матисса,
ввел в хоровод березок «ню».

Еще морозец бродит низом,
но, уже чуя ток в крови,
март бродит кошкой по карнизам,
горланя песни о любви.

А в вышине – над крыш дворцами,
над хором кошек и собак –
мизинец Моцарта мерцает,
как Марса тлеющий маяк…

Как в сотый раз журнал «Мурзилку»,
листая мокрый старый сад,
весенний ветер, рот разинув,
в просторы устремляет взгляд.

Там, вдалеке от шумных улиц,
раздеты за год догола,
березы белые, сутулясь,
спят в ожидании тепла.

Мазай мазуриков ушастых
везет, в долбленку погрузив.
Спроси его, что значит счастье, –
он лишь покашляет в усы!

Несутся сахарные льдины
по мутной мартовской воде…
Русь и поэзия – едины.
Мезень… Мазай…
Мисюсь, ты где?..

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера