АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Елена Оболикшта

АНДРЕЙ САЛЬНИКОВ: поверх неровностей


«Приходил ко мне мало ли кто» - первая книга Андрея Сальникова. Книга – только схема пройденного пути, как бы уже выведенная формула. В лучшем случае – честнее – реальная часть пути. Но если вслушаться с полным доверием – можно пройти немного вместе с автором и побывать там, где мог оказаться только он ещё до всяких стихов. Стихи дают нам в свёрнутом виде всё – подробнейший отчёт за каждый вдох и выдох. В этой книге, на мой взгляд, самое важное – позиция человека, по самому высшему счёту – именно языковая позиция. Это книга человека, который имеет мужество говорить не из какого-то параллельного мира, где автор видит и возделывает сады собственной исключительности (хотя бы и от невозможности быть иным), не из такого мира, который сознательно обживается, чтобы туда можно было сбежать или посмотреть как сквозь линзу на самого себя… Сальников говорит изнутри самого реального, что с ним происходило и происходит, глядя вперёд прямым и честным взглядом. Несмотря на то, что «империя опять берёт своё», здесь петляет пластилиновый трамвай, «темнота заразительно верует в свет», идёт снег, ближе к земле становится дождём, и вот уже трамвай проносится мимо, скрывается из виду, стук его становится отдалённее, тише, а рядом, едва уловимо, как сердцебиение, остаётся:

Ещё не поднимаясь над утратой
Не угадав взаимосвязь корней
Не делятся на памятные даты
Ветра полей…

     Казалось бы, здесь, в первой книге, речь автора ещё только обретает себя как голос, как звуковое тело, часто остывая на уровне мысли и повествования, но встречаются и такие точки кипения, которые относятся уже к особому состоянию не просто жизни, но языка. Этим рельефом или мерцанием, на мой взгляд, интересна любая поэтическая книга – она не может и не должна быть ровной (когда не поставлена такая цель изначально), сам по себе выдох – почти не бывает ровным, в нём всегда слышны и сердечные перебои, и паузы, и сомнения, и, наконец, слова, которые ищешь, забываешь и находишь вновь, теперь уже самые точные. Они и есть, наверное, ответ на то, «как быть с неправильным собой». И тогда приходит смирение с тем, что не только ты можешь сказать о чём-то в стихах, но стихи могут говорить сами по себе:

Говорящие словом бледны пред нашествием знака
Он велик и могуч и везде подменяет язык
И строка за строкой полегли в бесполезной атаке
Только слово не штык

Язык – первоматерия для поэта. Язык, а не знак, для которого уже всё определено и объяснено, который используется всего лишь как удобный инструмент для достижения любой (как правило, неязыковой, непоэтической) цели. Именно такая «подмена» знаком языка и является болевой точкой для поэта, который никому ничего не должен (да и не может) объяснять, доказывать с помощью слова-штыка. Для поэта язык – способ открывания мира, если не сам мир. Стихам же  предшествуют слух и тишина, поэтому поэзия – это особенность нашего слуха, вслушивания. А для этого нужно быть способным открывать мир каждый раз заново, т.е. не делать из языка кирпичи (круглой или треугольной формы), а бережно и осторожно  обращаться с самим его веществом, обогащая его новыми качествами, раскрывая и разворачивая его ко всем сторонам света. И тогда поэт может услышать, заметить, записать и обратить наше внимание:

Постойте, послушайте, выбелен звук
Над вечным покоем Нерли

В книге Сальникова,  поверх всех неровностей её рельефа, есть абсолютный, очень ответственный голос поэта, для которого нет проблемы поиска себя, слепого перебирания языковых слоёв для  обозначения своего присутствия, нет крика, небрежности, одышки. Скорее, наоборот, есть единственно возможная (та самая, «последняя») прямота и смирение с самим собой, и оттого – особая внимательность и чуткость, тонкость и чистота слуха, пусть не всегда ещё находящая верные слова, но вызывающая абсолютное доверие  – «смех и печаль почти пустопорожни», «нам осталась свобода полёта, раскольничье, птичье…», «…Поэта не станет, Слово пребудет».  Неровность книги в данном случае – пример именно проступания настоящего, своего, уже вполне осознающего себя голоса, но не поиска. Здесь уже есть ожидание и, как написал Роман Тягунов –  надежда получить ответ:

И часто нет ни памяти, ни дани –
Не через двести лет, а через год,
Ты знаешь, но опять же, между нами
Наверно нужен новый пароход
Надежда на ответ, на белый звук, на пароход из облаков:
Вот тебе и огонь, вот тебе и вода
Слово-облако катится в жизнь

В единственную, первую и последнюю жизнь, где у дома стоит судьба – сначала с распущенною косой, а потом с косой отточенной, – но не спешит заходить в дом, в котором живёт поэт. В дом, вылепленный из звучаний и пауз, из сомнений и нечаянных прозрений, и наконец, из выдоха стихов. Этот дом не опустеет, даже если его покинет главный обитатель – поэт. Этот дом всегда будет населён, а заглянет – мало ли кто.  Всё может запомниться, всё может остаться. Ведь есть такой дом, перед которым останавливается даже судьба:

Вот и тут, покурил, помолчал
И ушёл и, как в воду, пропал
Уходя, не накинул пальто
Приходил ко мне мало ли кто

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера