АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Караулов

Тяжко летом в душном помещении. Стихотворения


ОТТЕПЕЛЬ

И черна же эта яма,
рваные края.
Это родина моямо
ямоямоя.

Что за оттепель и слякоть,
будто на века.
Ни снежка тебе не сляпать,
ни снеговика.

Так живётся в междутучье
птицам всех господ.
Их потом стальные крючья
тащат в ямный рот.

УТРО

Рано утром поливальные машины
рвутся в битву, как слоны у Гавгамел.
Рано утром настоящие мужчины,
сердцем львиные, идут на опохмел.

Взоры удочками гнутся через поручень,
там навалена землистая вода.
Посмотри, какие милые чудовища
рассыпают бриллианты навсегда.

Человек, похожий на горбатый мост,
ковыляет в гору по горбатому мосту.
А горбатый мост, похожий на драконий хвост,
хлещет по воде, сверкает медью на свету.

РЕПЕТИЦИЯ


Как играет виртуоз Вертяшкин!
Это ли не дивная игра?
На его раскидистой рубашке
в сто цветов цветут прожектора.

Знает он, чего и как добиться,
с юных лет имеет в жизни цель,
а Свеклову хочется забиться,
заскочить в какую-нибудь щель.

Чёрт-те что на сердце у Свеклова:
зимний день, река Березина.
Оттого витийствует сурово
режиссёрша Жужелицына.

– Не искусство! Это не искусство!
Неживой, невнятный волапюк!
(Это – словно молния мангуста
промелькнула в обществе гадюк.)

– Кто сказал? Мария? Где Мария?
Нет Марии в зале никакой.
Лихорадка, бликов малярия,
сядь в партер и нервы успокой.

Что теперь, Свеклов? Поди, напейся,
в чебуречной выбей два стекла.
Лейся, песня. Песня, сука, лейся.
Эх, Мария, где же ты была?

Я побреюсь, завтра стану старше.
Подпишитесь за меня в беде,
Инночка, ночная секретарша,
и Сергей, спасатель на воде.

АССОРТИ «ГУНИБ»


В частном доме, где-то в Дагестане,
по углам сидят боевики.
Обложили гады-христиане.
В этот раз, похоже, не уйти.

А хотя – какие христиане?
«Отче наш» не знают назубок.
Что им делать в этом Дагестане,
где из камня слышится пророк?

Не прорвутся братья на подмогу.
Саданёт в окно гранатомёт.
Магомед оторванную ногу
на крылах к Аллаху понесёт.

И комроты лермонтовским слогом
проорёт в нахлынувшую тьму:
«Выходите, суки, на дорогу,
ты, и ты, и ты, по одному».

И комроты мне укажет строго,
безбородый юноша Аллах:
"Что ты блеешь лермонтовским слогом,
если не был в этаких горах?"

Я скажу: «Есть грех, и есть привычка,
только как я в этом виноват,
если я – придуманная птичка,
не фотограф и не аппарат?»

«Врёшь ты всё, вон кучер твой и бричка,
и твоя столичная родня.
Я один – сверкающая птичка.
Смертный воздух целится в меня».

ОТ СТОЛИЦЫ К СТОЛИЦЕ

Не спи, не спи, Радищев,
не та теперь пора.
Твой брат Лука Мудищев
не вздремлет до утра.
То тискает Анюту,
то Фёклу загребёт
и не найдет минуту
подумать про народ.
И ты не думай, барин.
Покуда ночь идёт,
любуйся, как стожарен
и млечен небосвод.
Вот там твоя Россия,
и не смотри вокруг
на избы лубяные
и выверты старух.

Пусть кучер, твой географ,
печётся о земном,
о сирых и убогих.
Ты ж будешь астроном.
Сверкает сквозь потёмки
твоя звезда, пока
к развратной экономке
крадется брат Лука.

Стозевно или обло
рычит из темноты?
Отеческие ёбла,
и казни, и кнуты –
забыто всё до слова,
и бричка по буграм
летит от Бологого
к звезде Альдебаран.

ИЮНЬСКИЙ РЕМОНТ

Я знаю все летние дни наизусть,
летящие в небе цитаты.
Таджики работают, молится Русь,
воруют и врут депутаты.

Бордюрные камни таскает таджик
и технику гонит дворами.
Стоит, улыбается русский мужик,
с утра причастившись дарами.

Он ласково молвит «алейкум салям»
работнице в жёлтом жилете
и смотрит, как треплют листву тополям
его нерождённые дети.

Сквозь грохот и гвалт на чужом языке,
сквозь крик коммунального бека
он слышит, как колокол бьётся в силке
у батюшки Мельхиседека.

Компрессор гудит, содрогается дом,
таджики дробят мостовые.
А в небе святое стоит на святом
и гордо плывут кучевые.

ДЕКАБРЬ

И вот октябрь, обкормленный сластями,
на пристани пускает пузыри.
И вот ноябрь, чужими новостями
обугленный, сожженный изнутри.
И вот декабрь, огромный, как корабль,
и неприютный, как пустая фабрика.
И в целой бухте больше ни кораблика.
Никто не хочет. Скалывая лед
с мостков, смотритель щурится и ждет:
Никто не хочет? Мягкие каюты.
Тебе я руку подаю. Ты
поднимаешься, и мы идем на борт,
и нам не страшен черт.
О многопалубный
декабрь! О айсберг весь в огнях,
где мы смешаемся с прогулочными парами.
Мизинец мой возьми. Не потеряй меня.


КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Ночь настала, ночь поцеловала
на подушке вышитую прядь.
Серый мыш торчит из одеяла
и совсем не хочет засыпать.

Дождь шуршит, как будто тьму тетрадей
заполняют сном ученики.
Время им, в сырое небо глядя,
списывать задание с доски.

Там на выбор оба варианта
перьями раскрыть разрешено.
Осторожно, даже воровато,
серый мыш исследует окно.

Одному – очарованье взрыва,
притяжение бездонных шахт,
а другому – синий огнь залива,
золотое пение в ушах.


ИВАНОВ

Как прекрасны в своём обличии
итальянские херувимы!
Эти яйца, еще не бычьи.
Эти щёки, огнём палимы.

Хорошо и легко в учении,
в услужении небесам.
Неестественное влечение
пробуждается по часам.

Так непросто собраться с мыслями,
растирая белильный цинк.
С Аполлоном под кипарисами
расцветаешь, как гиацинт.

Лишь бы Родина, мать-и-мачеха,
слала денюжку на труды.
Эти мальчики, эти мальчики,
выходящие из воды.


ОРГАНИЗОВАННО ВСТРЕЧАЯ РАССВЕТ

Люблю я бедные брега,
где пели мы про бригантину.
И предрассветные стога,
и туч небесную скотину.
Но не люблю я пионер-
вожатую: она кобыла.
У ней был повар кавалер.
Меня она не полюбила.

На фотографии тех лет,
не сохранившейся – нет чуда! -
я завернулся в тёртый плед,
напоминая мудо с пруда.

Пасу я палочкой в золе
своё картофельное племя,
а кто-то палочкой в заре
мешает краски в это время.

И вот уж падает рассвет
железной гирей на постройки
и всё поёт про свой корвет
грядущий всадник перестройки.

ЭВТЕРПА

… говорят, законная любовница
мэтра поэтического слова,
а на вид – бесплодная смоковница.
Впрочем, есть ребенок от другого –

пусть не мэтра, но кому-то гения
и самозабвенного задиры.
Не отводит взора от колен ее
третий, тоже пользователь лиры.

Всем давать – давалка истончается,
как истертый мэтром амфибрахий.
Между тем, сезон уже кончается
для Эвтерпы в вышитой рубахе.

Разлетятся все родные-близкие,
казнокрад словес на казнокраде,
сочинять таврические, римские
и калифорнийские тетради.

Каково? Лелеешь эту публику,
служишь их немытому Приапу,
и никто не скинется по рублику,
чтоб сыночка вывезти в Анапу.

Тяжко летом в душном помещении,
от жары и дыма аллергия.
А зато в подборках – посвящения.
(В книжках их заменят на другие.)

ШАНСОН

Кричали: шансон, шансон.
Весёлые времена
выбиты пробкой вон
из бутылки вина.

Закрыли клуб «Пироги»,
где виделись мы с тобой.
Теперь поёшь: помоги
на суповой набор.

О нищенка! Трёх рублей
я тебе не подам.
Онищенко мне велел
беречься подобных дам.

Ступай на Столешников,
там пой себе свой шансон
для серых кромешников
и разных южных персон.

Где свора грязных собак
сражается за батон
в рубашечке от Ван Лак
с барсеткой от Вюиттон.

Я не хочу видеть тебя.
Не ври, что ты жизнь моя.
Ты просто куча тряпья.
Похабная нота «ля».

ЦЫГАНКИ


Из подкладок, из самых изнанок
надрывается хриплый комок:
берегись, опасайся цыганок,
их гремучих монист и серёг.

Это сердце из пазухи пазух
умоляет: подальше держись
от оборчатых и разноглазых
привокзальных гадалок про жизнь.


Мало было тебе, что у Яра
каблучки цокотали о стол
и змеиная рифма «гитара»
выползала на красный подол?

Я боюсь говорливого шелка,
не хочу голосить на миру.
Я забьюсь в потаенную щелку,
незаметно и честно умру.

А не то понаскочат, патлаты,
что есть сил зазвонят в бубенцы
и умчат меня вихрем в Карпаты,
навьим поездом на Черновцы.

ВЕЩИ

Помимо хранилища каши и щей,
в моём отмирающем тельце
есть камера чьих-то забытых вещей,
зовущих и ждущих владельца.

Над этим сокровищем, словно Кощей,
я чахну, а после кончины
я стану одной из забытых вещей
во чреве другого мужчины.





ИЗ ДЕТСТВА


Мальчик толстый, кудрявый, еврейский
мешковато бежит по росе.
Папа любит читать юморески
на шестнадцатой полосе.

А поднимет глаза от газеты –
сразу в сердце прорежется плач:
нужники вместо тёплых клозетов
и обмылки малаховских дач.

Просто хочется выть от ублюдочности,
от пригорков в собачьем говне.
«Нету будущности, нету будущности
у Илюшеньки в этой стране».

Мама рыжики ест в маринаде
и читает журнал «Новый мир».
Папа будущность видит в Канаде,
потихоньку штурмует ОВИР.

Я не знаю, уехали, нет ли.
Больше их не встречал никогда.
Слово «будущность» – в книжке поэта
разъяснилось мне через года.

Оказалось, что будущность – это
когда ты осторожно войдёшь,
в непонятное что-то одета,
как советская вся молодёжь.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера