АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Анна Матасова

СМЕРТЬ И ОВОЩИ: Александр Кабанов




Путь помидора
Часть первая


Говорят, что смерть – боится щекотки,
"Говорят..."  Все начинается с вечного разговора: сначала – слово, потом – смерть, потом – страх, потом – щекотка. Щекотка вообще значимый символ (процесс?) в стихах Александра Кабанова – и как возможность умереть от смеха, и как снижение, превращение душевной боли в легкое, хоть и неотвязное покалывание:

То, что раньше болело у всех – превратилось в сплошную щекотку... (1)

Первое, что мы слышим дальше: смерть – боится.
Обычно это мы ее боимся.
Однако автор с первой строчки переворачивает устойчивый образ и сразу выбирает абсолютное оружие против Смерти (пусть будет с большой буквы, потому как, забегая вперед, Смерть тут не какая-нибудь абстрактная "баста", а лирическая героиня). Кабанов – поэт парадоксальный, каждую его строчку стоит покрутить в уме, как кубик-рубика (кубик или Шарик, мог бы добавить сам автор – и этот Шарик непременно цапнул бы вас за пальцы в следующей строке). И если у него здесь смерть боится щекотки, то где-нибудь в его книгах щекотка наверняка боится смерти. А всего верней, это сам автор боится и щекотки, и смерти, потому и стирает пальцы на клавишах, догоняя свои страхи:

Боюсь стихов, как смерти, как щекотки,
и ежевику пробую с земли. (2)

Итак, Смерть боится:

Потому и прячет свои костлявые пятки.

Пока все просто. Смерть цепляется за щекотку, та – за пятку, ведь именно так учил нас бессмертный Гомер. У каждого есть своя уязвимая пята. Ею владел не только Ахиллес, были и до него героические младенцы, которых богини держали за пятку над аццким отжигом бытия. "Уязвимая пята" мелькает тут и там – вот Эвридика сошла в Аид, укушенная змеей в пятку. Даже великий Кришна погиб, уязвленный то ли в пятку, то ли в левый палец, а индийская версия будет подревней греческой. Главное, что пятка, эта черная дыра, существовала на теле героя всегда. Ну а если не пятка – то другая какая дырочка. В великой неуязвимости всегда есть точка, сквозь которую проникает смерть. А кроме того, и пятка, и щекотка – это еще и прыжок в детство. Кто ж ее не боялся, кто от нее пяток не прятал? Так с первых двух строчек мы проваливаемся одновременно и в мифологию, и в собственное начало, в замирание и задыхание, в борьбу и хохот. Но это еще не все.
В этом месте я хочу увести цепь ассоциаций от очевидной ахиллесовой связки  к славянскому язычеству. Есть ли у нас архетипический островок, на котором соединялись бы понятия "щекотка и смерть"? Есть. Это образ женского духа воды и плодородия – берегини, русалки, мавки (навки). Образ размытый, древний, однако ярко сохранившийся в фольклоре – и в русском, и в украинском. Если совсем коротко, то как только наступают летние русалии, "зеленые святки" (на которые накладывается церковный праздник Троицы, и которые заканчиваются Купальской ночью), русалки выходят на берег, качаются на деревьях (именно поэтому у Александра Сергеевича русалка "на ветвях сидит"), бегают по полям, чешут свои длинные космы, смеются, ловят путников (желательно, молодых мужчин). Власть русалок над царством растений несомненна. Русалки управляют дождями, они повелевают ростом колосьев, они связывают воду (в том числе и небесную) с подземным царством, выпускающим наружу зеленые побеги. Во время русалий в старые времена никто не купался – себе дороже. Ведь коли встретят русалки добра молодца, не важно где – у воды ли, в кущах ли – не пощадят, подхватят под белые ручки, затянут в свой круг, защекочут насмерть. "Защекочут" часто прикрывает собой "залюбят" или, скромнее, "зацелуют". Вероятно, это остатки древнего жертвоприношения, неизбежной смерти бога Ярилы, отдающего свою силу-ярь зацветающей ржи. Силы жизни и смерти переплетаются, меняясь местами, тень и свет поглощают друг друга. Зеленые святки включали в себя и "Навью Троицу", во время которой потусторонний мир смешивался с миром живых. Души мертвых кружились в русалочьем хороводе и навещали родичей, которые готовили им баню и угощение. Мавка-навка – дева из навьего (потустороннего, мертвого) царства – часто выглядела как живой мертвец. Впрочем, в язычестве любое женское божество может обернуться как богиней смерти, так и богиней жизни. Как берегиней, так и убийцей.
Таким образом, утверждение "смерть боится щекотки" отбрасывает сразу несколько теней. Первая, перевернутая – угроза самому быть защекоченным до смерти, умереть "от щекотки", от навьей жадной любви. Нечисть любит до смерти, но с неудержимой эротической (читай – жизненной) силой. Кроме того, смерть от щекотки двойственна, она соединяет в себе и мучение и страсть, и пытку и удовольствие. Вторая тень – это страх самого автора, страх и желание его испытать. Но к этому мы  еще вернемся. А третья тень – это смех. Щекотка – это ведь хихиканье и смешки, повизгивание и возня. То есть при встрече с лирическим героем Смерть должна лопнуть от хохота. Надо сказать, что ирония никогда не изменяла Александру Михайловичу. Пока же отмечу, что дальше в стихотворении русалочья тема, тема потоков, цветов и плодов, будет ненавязчиво всплывать на берегах разных рек, где явятся перед нами всяческие овощи и фрукты, зреющий и созревший уже урожай.
Вообще в стихах Александра Кабанова чаще возникает именно растительное царство, он относится к деревьям и травам, помидорам и винограду с особой нежностью. И насекомых там больше, чем птиц и зверей, о чем можно было бы написать солидный научный труд. Однако здесь, по этому стихотворению, не осмелится проползти ни единый жучок. Здесь только сады, а в садах – Он и Она. И третий лишний – Автор, он же – Творец. Третий день творения, плавно переходящий к познанию добра и зла.

*
Двинемся же дальше по темным коридорам смертельных страхов.
Хочется уже представить себе эту Смерть, но интрига раскрывается не сразу. "Костлявые пятки" – первый кусочек ее тела, вот так, с пятки, мы  наконец-то видим Смерть-женщину, до этого мы о ней только слышали с чужих слов. Понятно уже, что она – прекрасного полу. Но вдруг она окажется какой-нибудь гремящей костями старушкой? Мы все равно узнАем ее по ноге:

потому и прячет свои костлявые пятки:
то в смешные шлепанцы и колготки,
то в мои ошибки и опечатки.

Вот и первые вещи появляются, кости обрастают бытом и шмотками. Конечно, после щекотки в строке непременно кто-то должен был хихикнуть, например, священные белые (а какие же еще?) шлепки. "Колготки" и "смешные" вообще склоняют к образу юной особы, но кто знает, может, старушка-смерть с костлявыми конечностями тоже перебивается теплыми колготами( Однако, почему дальше она из реальных шлепанцев проваливается в ошибки и опечатки? Опечатка – как знак смерти? Ошибка – как оставленный ею след посреди белого безмолвия? Пометка автору: "Вот здесь, Александр Михайлович, гуляли вы, а вот здесь – обратите внимание – стояла я, верней, высунулась на минуточку, смазала строчку и растворилась вся в белых тапках. Помяните же меня в своих рифмованных молитвах". Смерть присутствует в тексте и прячется в ошибках-опечатках автора. Запомним.

*
Между прочим, конкретно с этой строки в стихе зримо появляется Автор, до этого невидимый. Он, его ошибки и опечатки. В нынешнее время ошибки и опечатки авторы делают на компьютерах. Поэт барабанит по клавишам, внезапно – черт, тьфу! – ладно, потом исправлю. В этом месте из стихотворения выплывают и светящийся монитор (да будет свет в конце концов, помимо белых тапочек), и клавиатура, по которой лихорадочно бегают... да, они самые, пальцы. Раньше на поэтовы пальцы не смотрели так пристально, как сейчас. Раньше писали перышком, ручкой, карандашом – ладонью. А теперь – пальцами. Они у лирического героя наверняка "компьютерные" – тонкие, бледные, с гладкими отполированными подушечками. Кинжалы, а не пальцы, разве что серебряными пулями не стреляют. Итак, пальцы пробегают перед нами по четвертой строке. А дальше Кабанов берет в свои нежные руки боевой топор русского мата:

Нет, не все поэты – пиздострадальцы, -
думал я, забираясь к смерти под одеяльце:

Редкие нецензурные выражения у этого автора обычно обозначают полюса, крайние точки сборки, особенно в вопросах любви:

Расставляй запятые в этой строке, где хочешь,
пей из рифмы кровь, покуда не окосеешь.
Мне не нужно знать: на кого ты в потемках дрочишь,
расскажи мне, как безрассудно любить умеешь (3)

за хребтом ненасытной ебли – золотится спина любви,
пожалеешь отдать рубашку, позабудешь сказать: замри! (4)

Отечество, спасибо за труды!
Любил (*бал)? Не видно с корабля. (5)

А порой мат у него совершенно сознательно снижает высокие истины. "Любовь и ебля" в современном мире существуют рядом, трутся боками, часто прикидываясь друг другом. Карнавал то и дело превращается в апокалипсис, тот оборачивается спасением мира, а кончается все пьянкой и танцами на Лысой горе. И "пиздострадальцы", которые тут явлены во множестве, страдают, конечно, не для красного матерного словца. "Не все поэты – пиздострадальцы", – ударное, аховое противопоставление, которое сразу отделяет Героя от толпы. Пиздострадальцы пиздострадают дальше, а Поэт (в пару к Смерти я тоже буду обозначать его с большой буквы) делает первый шаг из шеренги слабаков (недаром они все прихлопнуты женским началом, не буду повторять это сакральное слово на п...) навстречу судьбе. И если в первом четверостишье перед нами была лирика, то теперь поперло нечто эпическое. Ибо дальше начинается действие вселенского размаха, дальше  под одеяльцем встречаются добро и зло, герой и его подвиг.
Как известно, Любовь и Смерть обожают назначать друг другу свидания в стихах:
- Дорогая, встретимся после пятой строчки, ага?
- Ты чего, я не могу вот так сразу...
- Ну, хорошо, хорошо. Жду тебя у последней мужской рифмы. Смотри, не опаздывай.
Александр Кабанов – большой мастер сталкивать их на всех углах поэтического мира:

Кока-кольные пенятся колокола
и фырчит раздраженно фрамуга:
Жизнь была - не была? Смерть была – не была?
И за что они любят друг друга? (6)

Я конечно забегаю вперед – но вы "зацените масштаб трагедии", как говорит циничное младое племя. Ест Герой, есть Путь, есть великое Предназначение, есть Смерть, есть Любовь. Битва неизбежна. Толпа "пиздострадальцев" замирает на трибунах в едином порыве. Начинают пока белые – ведь в первой строке явлена Смерть – но кто победит в конце?

эх, защекочу, пока не сыграет в ящик,
отомщу за всех под луной скорбящих -

Лирический герой сразу берет быка за рога и начинает атаку. Он решительно залезает к Смерти в ее темное царство (под одеялом у нас вечная младенческая тьма). Смерть перед ним кротка и беззащитна – ни когтей, ни клыков – она прикрывается одеяльцем, как дитя малое. Герой непреклонен и жесток – он судьбоносно шевелит пальцами. Лезет ведь с ужасными намерениями, гад: защекотать. И не просто так, поиграться, а до смерти. Поэт снова (снова – потому как толпа "пиздострадальцев"-неудачников напоминает о былом) хочет убить Смерть. Война началась. Угроза неотвратима. Он беспощаден. Это месть за всех "под луной скорбящих". А кто под ней не скорбел, под луной-то? Да все. Особенно мертвые, которые уже пережили самое страшное. А уж поэты – все поголовно скорбят, и живые, и неживые (только представьте себе эту толпу духов и мертвецов в стихе – мертвых, конечно, больше, а уж мертвых поэтов – и подавно). Толпа взывает к Герою – он великий Мститель, они смотрят ему вслед, а он (перед прыжком) сурово оглядывается назад. То, что наш Герой – мститель, прямо оговаривается в стихе: "отомщу за всех". Он противопоставлен "пиздострадальцам" – очевидно, тем поэтам, которые не способны на героический поступок, а могут только повествовать о своих страданиях, попросту – "пиздеть".

у меня ведь такие длииинные пальцы
охуенно длинные и нежные пальцы

Вот оно, оружие пролетариата, вот чего не хватало "пиздострадальцам" – пальцы-то "охуенные". Чистый спирт восхищения плюс обозначение мужского начала. И, конечно, начало это смертоносно, как эльфийский меч. Но что будет теперь со Смертью? Как она умрет? В чем смерть Смерти? В каком кощеевом яйце? В каком ( компьютерном?) надкусанном яблоке? Отвлечемся. Уйдем с основной линии огня. Тут есть еще одна ассоциативная связь, едва заметная, но есть.  Ее рождают слова "сыграет в ящик" и "пальцы". Ах, эти "длииинные и нежные" пальцы, без сомнения, чертовски музыкальны. А ящик, в который предстоит сыграть смерти – это ведь черный ящик, а черный ящик – это ведь рояль. Так что герой тут еще и маэстро. Сам момент игры повторяется дважды. Дважды его пальцы соприкасаются с музыкой, дважды пробегают перед нами. Сначала по клавиатуре – извлекая слова и ошибки. Потом перед кроватью, собираясь сыграть на ее теле. А следом выплывает и черный ящик, в который смерть сама готова сыграть, чтобы стать там черной последней нотой.

*
Если современный эпос и существует, то он очень, очень краток. Эдакий мини-эпос. Нано-эпос. В четырех или шести четверостишьях. Александр Кабанов улавливает эпические короткие волны времени, вон даже книжку одну свою назвал: "Бэтмен Сагайдачный. Крымско-херсонский эпос". Вот и из этого короткого стиха разворачивается эпическая битва героя со смертью, короткий рывок в драконье подземелье (в данном случае – в пододеялье). Что поделаешь, современность предполагает маленькие подвиги. Автор, который стоит за спиной Поэта-героя, об этом ведает:

Знаешь, не все мы умерли или умом поехали.
Нас заманили в сумерки дудочкою ореховой.
Мы опускались в адские, брошенные котельные,
и совершали подвиги маленькие, постельные. (7)

Мы оставили Героя на краю подвига – когда он сходил, пошевеливая пальцами (на подушечках которых застыли музыка и слова) прямо в изначальную тьму, в детское логово. Что же дальше?

Но, когда я увидел, что бедра ее – медовы,
грудь - подобна мускатным холмам Кордовы,

Ну, все ясно. Сюжет вильнул влево, мы в ловушке. Вместо подвига нас ждет порно. Героиня раскрылась – во всех смыслах. Мститель замер на краю женской пропасти, пораженный (убитый наповал, чего там) ее сияющими прелестями. Так Д’Артаньян возжелал спасти Миледи от казни. Так Персей остановился, любуясь прекрасным лицом Горгоны, отразившимся в зеркальном щите. Но они преодолели свои слабости. А наш герой, между прочим – Поэт. Когда это поэты меняли любовь на войну? Так что подведем итог первого сюжетного хода. Коротко говоря, Герой-мститель встал на тропу войны, захотел сразиться со Смертью, которая явилась ему в облике молодой прекрасной девы (в облике языческой богини-дочери, если рассматривать ее в паре богиня-мать – богиня-дочь). Смерть спрятала свои костлявые пятки скелета, и подвиг кончился провалом (в черную тьму, под одеяло), а там "месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит". Похоже, что Смерть победила.
Дальше – сплошные молочные реки, кисельные берега. Мед, а следом – мускат. И мед и мускат (и прочие вина) в поэзии Александра Кабанова ни единой каплей не случайны. Мед – не столь частый гость его стихов, хотя пчелы там не переводятся (а где пчелы – там и мед, там и яд). Но я хочу подробней остановиться на "мускатных холмах Кордовы". Откуда у хлопца испанская грусть? Неужели только ради рифмы? Испанские мотивы в стихах Кабанова прощупываются смутно, разве что:

Испанскую закуришь пахитоску
а за окном херсонская тюрьма (8)

А вот сами мускатные холмы как знак вечной женственности – это, пожалуйста, сколько угодно:

Вот - ее виноградное вымя,
комсомольский значок уколол. (9)

Се – Азиопа, ею был украден
и освежеван древний бог,
из треугольных рыжих виноградин -
ее лобок.
И мы в мускатных зарослях блуждаем,
когорта алкашей.
Овидий прав: так трудно быть джедаем
среди лобковых вшей. (10)

Когорта алкашей тут узнаваема – она сильно смахивает на толпу "пиздострадальцев". Да и будущий герой – Бэтмен и джедай – уже встал во весь рост среди треугольных зарослей. Впрочем, "здесь любой виноград - бытовая возня в темноте"(11). Вот и следует прямо за мускатными холмами бытовая возня:

отключил мобильник, поспешно задернул шторы,

Герой обрывает связи с внешним миром, не просто готовясь к любви\сексу (это-то понятно – кого в постели обрадует верещащий мобильник?), но готовясь наглухо замуроваться в своей личной любовной "пещере". Смерть пряталась под одеяльцем, герой прячется в комнате, торопливо зашторивая окна. Дверь, надо полагать, он закрыл еще раньше. Они  в комнате (в могиле?) одни. Вот сейчас они и сыграют вместе, вот сейчас его длииииинные и нежные...  И...

засадил я смерти - по самые помидоры.

Нда.
И засадил.
Вот так в стихе появляется САД, украшенный помидорами (он же – засада). Это не просто нижние мохнатые помидоры Героя. Это еще и те самые помидоры из всем известного: "прошла любовь – завяли помидоры". Два устойчивых выражения накладываются на скрытое, корневое значение слова. Так слова дорастают до собственной глубины.
Я лично вижу это строчку, как кадр: Герой шагает по мускатным холмам, под медовым истекающим сладким соком солнцем – и сажает, сажает помидоры между виноградных лоз (нет, не "алюминиевые огурцы на брезентовом поле", хотя они тоже вспоминаются), помидоры и виноград. Политые мускатным вином и солнечным медом они поднимаются вверх (к потолку? к крышке гроба?). Между прочим, помидоры – это "яблоки любви" по-французски, а яблоки – это призраки рая.
Рай впереди, я вам обещаю.
Так любовь героя перетекает в плодово-овощные работы. Так мы переходим из комнаты в мускатные округлости, тут пространство и время рвутся, как во сне. Только что задергивал шторы – и вот уже сажает помидоры на золотых холмах, причем сразу спелые. Они тянутся вверх, как маленькие закатные солнца, поднимая над собой одеяльце-небо. Ящика больше нет, разве что ящик для сбора урожая, полный яблок любви. А Герой-то, оказывается, еще и садовник. Тут кончается второй сюжет маленького эпоса. Мы пережили добро и зло, черное и красное, свет и тьму, щекотку и помидоры. Дальше стих снова резко виляет в сторону:

…Где-то на Ukraine, у вишневом садочку

Многоточие говорит о том, что тут имеет место монтаж. Автор сделал его нам. Или, как любезно указывали в старинных романах, "прошло время". Только что мы упивались раскаленным солнцем в мускатах и помидорах – и вот вам, пожалуйста, Украина. Причем перешедшая на английский шрифт – конечно, с одной стороны, она теперь самостийная и европейская, но с другой – мы же не в ЛондОне?
Порасуждаем.
Зачем? Зачем менять? Ну, во-первых, чтобы  просто обозначить смену языка, другой код, другую точку – ведь дальше строка говорит уже чисто по-украински. А, во-вторых, мы ведь читаем Александра Кабанова. Думаю, что не только смерть тут играет в прятки, автор тоже не дурак спятать концы  в воду или в виноград. Ведь "на УкРАИине" совершенно открыто, в самом центре помещен «раи». Он же – "вишневый садочек". О символике вишневого сада в русской литературе говорит не буду, там кто только не гулял. Но уверяю вас, что Смерть мы в стихе больше не встретим, потому что Смерть уже умерла... Смерть умерла – и теперь она в раю. Раскаленные мускатные холмы завели нас в вишневый сад у-краины, у-края, у-рая... А почему Смерть умерла? Почему мы больше не увидим эту, несомненно, гарную дивчину? А потому что она "понесла":

понесла она от меня сына и дочку,
  
Я специально подчеркиваю глагол:  не зачала, не родила – а "понесла", это важно, потому что понесла она в ведрах (колыбельных, колышущихся на ходу):

в колыбельных ведрах, через народы,
через фрукты –овощи, через соки-воды…

Представьте себе эту картинку, это красиво. В падающих розово-белых лепестках идет девушка (забегая вперед, скажу – у нее золотая до попы коса), ведра качаются, из каждого выглядывает белобрысая (а может, и черноволосая) головенка. Понесла, понесла-а, через высокие горы, через молочные реки, через вечные сады и вечную соковыжималку. Удались помидоры, хорошо завязались.
Шагаем с корня на корень дальше. Понесла она "через на-роды", ибо хоть в таком демократичном виде, но "роды" должны были состояться. И если все заканчивается на "соках-водах", то за углом нас поджидает тот самый легендарный киоск, про который сказано: "У киоска соки-воды стоят хмурые народы". Значит, через медовое море, сквозь мускатные пьяные холмы, через спелые (никогда не завянут!) помидорные заросли, через вишневый цветущий сад, через живую и мертвую (а какая еще может быть в двух колыбельных ведрах?) воду – через фрукты-овощи, к тому самому киоску "соки-воды", спасителю от жажды, полному под завязку и вином, и кровью, и прочими волшебными напитками. Пиво ведь тоже часто спасает от смерти, а вокруг всегда бродит когорта-другая хмурых "пиздострадальцев". И через них – тоже.

Не стреляйте в пианиста
Часть вторая


Говорят, что осенью - Лета впадает в Припять,
Опять говорят. С этого все началось, этим и закончится. Несла-несла смерть и принесла (и обсудить уже даже успели). Все, здравствуй осень. Время сбора урожая, фрукты-овощи сложились в ящики, соки-воды вытекли из бутылок и превратились в реки. Кончились сюжеты, исчезли герои. Но напоминаю, это Александр Кабанов, по нему надо ходить, буквально цепляясь за слова. Сначала лето, потом осень, потом опять Лета. В райском саду протекало четыре реки, тут две – половина рая. Но Лета – это поток из ада (то есть – из рая смерти). С ней сливается Припять – мертвая река, напоминание о Чернобыле. Чернобыль, кстати, еще и  горькая полынь, "трава забвения", а кроме того, это зелье, которое отлично отпугивает русалок. Припять тянет за собой Украину (совершенно реальную географически) и обозначает "мертвый рай" – Чернобыльскую зону. В междуречье темных вод, вытекающих из смертельной реальности 20-го века и вневременного ада, на этом инфернальном перекрестке, открылся сельмаг:

там открыт сельмаг, предлагая поесть и выпить,
и торгуют в нем – не жиды, ни хохлы, не йети,
не кацапы, не зомби, а светловолосые дети

Сель-маг – магическое место, сказочная скатерь-самобранка, открытая на все четыре стороны. Сельмаг этот, конечно, родственник волшебному киоску, живящему целые народы – но пошире, помощней, ассортиментом побогаче. Выпить – и помидором закусить неувядаемым. Кстати, Поэт бесследно исчез во время монтажа, перелетный Отец, бродяга мускатных холмов. Смерть еще разочек прошла перед нами, хоть и почти не касаясь земли, а вот Герой совсем растворился в виноградной тьме. Но не бесследно.
Автор перечисляет: на свет божий, следом за любовью, явились не жиды, не хохлы, не йети. Все перечисленные – создания вполне легендарные, и йети тут – самая молодая живность в списке легенд. Ну а к ним, чтобы уж точно всякой твари по паре, прибавляются еще кацапы и зомби. Триединство "жиды-хохлы-кацапы" появлялось в стихах и раньше:

Снег заносит: кацапов, жидов и хохлов -
и другие не хитрые вещи. (12)

Мир живых, между прочим, перевешивает, зомби здесь печально одиноки, но, может, это оттого, что мертвыми бывают и кацапы, и жиды, и даже йети, а зомби – это ожившие мертвецы, редкая тварь. Перебрав всех поименно, автор показывает пальцем – вот. Дети. Светловолосые. Истинные арийцы, значит. (Картинку с колыбельными ведрами можно подкорректировать – все-таки  из них высовываются две белобрысые мордочки). Повторюсь, что как только появились дети – Смерти мы больше не увидим. Она их "понесла" и принесла, и ее песенка спета. Потому что рождение жизни – это смерть смерти, она умирает при родах. Но кого же она родила? Кто явился из медового пламени этой войны?

у девчонки – самые длинные в мире пальцы,
у мальчишки – самые крепкие в мире яйцы,
вместо сдачи, они повторяют одну и ту же фразу:
«Смерти – нет, смерти – нет,
                                             наша мама ушла на базу…»

Девчонке достались пальцы, мальчишке – яйцы. А мамы больше нет. Поэт ее до смерти защекотал, хотя и не так, как собирался вначале. Она все-таки сыграла в ящик, в огромный плодово-овощной ящик. Называйте его, как хотите – База или Рай, главное, что там всего вдоволь, любого фрукта и овоща. Особенно, думаю, помидоры там хороши. «И в том убо острове неизреченному Божию строению всякы овощь на вся времена никогда же оскудеваеть, зане бо ту ово цвететь, ово ж растеть и ово обымають собирают» («Слово о рахманех и о предивнем их житии» инока Ефросина (XV)).
Казалось бы, вот и вся история. Подведем ее странные итоги.
Смерть, которая ничего не боится, боится щекотки. Герой, который пришел ее порешить, вместо этого уединяется с ней в кроватке и черти-что вытворяет там вместо убийства. А кончается все равно нашей победой – умерла Смерть, умерла от любви (или от щекотки?), умерла, короче говоря, от жизни. Рай Смерти (тот, который Ад) прорвался в мертвую зону Украины – но все мертвое ожило, расцвело, обернулось вишневым садом. Зона оказалась райской базой, помидоры теперь никогда не завянут. Приходите выпить муската на вечных поминках. Там вам скажут очевидное: "Смерти нет". И еще ударно повторят два раза: "Смерти нет, смерти нет".
Смерть умерла.
Аллилуйя.
"Пиздострадальцы" могут спать спокойно.

*
Но все же, все же... В странных  детях уже прорастают семена другого будущего. Возьмем мальчишку с его яйцами. Казалось бы, яйца – те же самые помидоры. Но все сложнее, ведь яйцо не только символ жизни, но и хранилище собственной смерти, кощеевой иглы. Вырастет мальчишка – и встретит свою Смерть, и кто кого по итогу уведет в мускатные заросли, нам отсюда не видно. Главное – что встретит и полюбит, и засадит, и далее по тексту, поэтовы яйца это гарантируют. И длинные пальцы девчонки тоже дадут о себе знать. Теперь самое время вернуться в начало, ведь пальцы, как мы помним, это оружие, несущее абсолютную гибель (для смерти) или вечную жизнь. Именно пальцы поэта извлекают из клавиатуры слова (и делают опечатки). "В начале было слово", пусть даже и в мониторе. И было это слово с ошибкой, и в ошибке пряталась Смерть. Пальцы первыми соприкоснулись с ней. И были они "охуительные", несущие самый жизненный корень русского языка, тот самый, без которого любые помидоры бессмысленны. Вот теперь поговорим об ошибках и опечатках. У Александра Кабанова это одна из любопытнейших тем:

Я - воздух свободы, который предательски зыбок.
Я - новая жызнь - из классической чящи ошибок. (13)

Если  верить Каббале, тот весь этот мир – одна большая ошибка. Он изначально испорчен, отсюда все наши беды. В ошибочном мире существуют теневые области, куда не добралась божественная  энергия. Через ошибку-дырочку просочилась в мир смерть. Но ведь другого – безошибочного – мира мы не ведаем. И живем, только пока Бог (или Поэт?) ошибается:

а мы ночных крылатых рыбок
собою кормим на лету
и щастье всех моих ошибок
шипит у лебедя во рту. (14)

Однако и сам Поэт – это ошибка смерти, ох, не зря она прятала от него свои пятки. Поэт – та самая дырочка (или трубочка), сквозь которую просачивается жизнь. Поэт – это слабость смерти, это высокая слабость любви. Смерть ведь тоже ошибается, любит – и умирает. И прячется потом в поэтовы пальцы, чтобы неожиданно выглянуть между букв. Все это светловолосая девочка и унаследовала. И я  уже догадываюсь, кто из нее вырастет.  

...вот и смерть промелькнула с косой —
золотой, деревенской, до попы. (15)

Эпилог

Не так уж много в этом стихотворении оттенков, визуально переданных цветов. Сначала все заливает прозрачный лунный свет, потом – мгновенная чернота (под одеяльцем), потом золотистый – медовые бедра, мускатные холмы. Золотое свечение сменяют сумерки любви за задернутыми шторами. А потом много красного и белого – помидоры, вишневый сад. И две черные реки.

От последнего к самому первому
ты бежишь с земляникой во рту
и проводишь губами по белому -
непрерывную эту черту. (16)

Стихотворение всегда ведет в две стороны. По нему, как по тропинке, можно выйти "в люди", в общее человеческое поле, в коллективное бессознательное. А можно заглянуть прямо в голову к автору, в данном случае – к Александру Кабанову. Это внутри него Смерть ждет Поэта и умирает от любви. Это он сам – божественная ошибка, пятка мироздания, сквозь которую вечно хлещут в наш мир то Лета, то Припять, то просто мускат из горла:

Чья секундная стрелка спешила
приговор принести на хвосте?
Это - я, это - пятка Ахилла,
это - дырочка в нотном листе. (17)

Фрейд утверждал, что все ошибки и опечатки всплывают из тьмы подсознания. И смерть, которая оттуда выглядывает, до сих пор спит в темной голове автора. В конце концов, у каждого из нас в голове свой череп, и мы в любой момент можем начать с ним разговаривать. Добавлю, что в язычестве не было разделения на "ад" и "рай". Мир делился на земной и потусторонний, "тот свет" и "этот свет". Смерть воспринималась как граница и переход. Похороны порой смахивали на свадьбу, а свадьба – на похороны. Смерть сама по себе была залогом будущего рождения, воплощением Великой Матери, которая принимает своих детей обратно в утробу. Могила превращалась в колыбель.
Это стихотворение – ключ, который идеально подходит к замку под названием "Тема любви и смерти в творчестве Александра Кабанова". В его стихах любовь часто смертельна, он считает, что верней и надежней всего нас убивают любящие нас. Но и смерть там далеко не проста. А по большому счету, и то и другое – единая река, перетекающая от смолистого берега к золотому:

Не все ль равно, улыбка или пасть
в твоих садах последует за мной? (18)

А напоследок, чтобы умножить печали этого мира, скажу, что Кордова – самое горячее место Испании, "андалузская сковородка", центр фламенко (танца необузданной женской души) и корриды. Именно из Кордовы собрался в Америку Христофор Колумб. А из Америки к нам обратно приплыли помидоры.

это русский толковый словарь в переплете из кожи
всех погибших поэтов на этой чудесной войне. (19)

И не стреляйте, пожалуйста, в пианиста, он играет, как умеет.


Список цитат:

1. И чужая скучна правота, и своя не тревожит, как прежде...
2. Ночные плавни, жизнь на сеновале...
3. Оглянулась, ощерилась, повернула опять налево...
4. Одуванчиковые стебли: оцелованные людьми...
5. Молчат ниверьситетские сады...
6. Это – палеолит, это - Днепропетровск...
7. Из перехваченного письма (Крымские твои сумерки, узник пансионата...)
8. Отечество тушеным пахнет луком...
9. Это будет приморский поселок...
10. Азиопа (Се – Азиопа, ею был украден...)
11. Сбереги обо мне этот шепот огня и воды...
12. Открывая амбарную книгу зимы...
13. Я Саша, я - папа, я унтер небритый  и старый...
14. НРЗБ (под грифом падалью секретно...)
15. Вечность кончилась, слава — стиху...
16. Дробь
17. Это будет приморский поселок...
18. Молчат ниверьситетские сады...
19.  Вспоминаю, чему обучали меня...


К списку номеров журнала «ЗАПАСНИК» | К содержанию номера