АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лея Алон

«И вот мы снова на холмах…»





Моя журналистская профессия подарила мне много прекрас-ных переживаний. Впечатления от них подобны облакам в небе, наслаиваются одно на другое, но вместе с тем каждое живёт сво-ей самостоятельной жизнью. Помню серое, подёрнутое осенней дымкой небо Латвии, её бесконечные леса, и мои длинные по-ездки в подготовке репортажей и очерков для газеты… Раннее утро в поле и запах трав в казахской степи. Я и сегодня вижу эту картину так явственно, будто было это вчера, а не несколько де-сятилетий назад. Но только здесь, на этой земле, моя душа ото-звалась на недавно ещё незнакомый пейзаж: холмы и горы в све-те солнца, беспорядочное нагромождение камней, серебрящиеся на ветру оливы, стада разбежавшихся и сливающихся со светом камня овец… Только эта страна, встречи с её людьми, природой, дали толчок к написанию моей первой книги. Но сколько же доро-гих мне образов остались вне её. Подарив книгу Инне Винярской, я написала: «Вы должны были быть одной из героинь этой книги, но я надеюсь на следующую…»
Не раз мысленно я возвращалась к этим неслучайно вы-рвавшимся словам, но что-то вновь и вновь уводило меня к дру-гим «героям», зато прошедшие годы лишь добавляли к её обра-зу какие-то неожиданные детали, и он словно «дозревал» для меня, наполняясь соками жизни. С моих первых израильских лет наши пути часто пересекались. Я встречала Инну почти что «на передовой» – то была постоянная борьба за какой-то новый холм, за рождение нового поселения. И работая на государст-венном радио «Кол Исраэл», я рассказывала о ней в своих ре-портажах. На какое-то время мы расставались, чтобы однажды встретиться вновь.
А познакомились мы в Ткоа.
Ткоа… Так когда-то назывался город в колене Иегуды на гра-нице пустыни. Имя это то промелькнёт в древних книгах, то на-долго исчезнет. Словно птица в небе пустыни, от которой оста-лось одно видение. Вот вспомнили Ткоа в книге Нехемии. Вер-нулись евреи из Вавилонии, и жители Ткоа помогали восстанав-ливать Иерусалим. Вот вспомнили его в войнах Хасмонеев, по-том имя вновь пропало из виду. И вдруг появилось в переписке Бар-Кохбы. А потом, действительно, исчезло на много веков… Как будто навсегда…
Где-то неподалёку от этих мест пророчествовал Амос. Пас овец и вдруг заговорил высоким языком пророков. И зазвучали в его речах грозные предупреждения о разрушенных домах, от ко-торых останутся одни лишь обломки, о полыни на месте былых жатв, о пустоте и опустошении. Но сквозь опускающуюся над землёй тьму он увидел пробивающийся луч света: «И насажу я их на земле их и не будут они сорваны более…» (Амос, 9:15). Эти слова, последние в пророчестве Амоса, выбиты на огромном ок-руглом камне, который словно бы врос в землю Ткоа.
Стоял жаркий летний день. На протяжении всего пути из Ие-русалима и до въезда в Ткоа мы ехали по выжженной солнцем пустыне. Казалось, эта дорога никогда не кончится. Коричнево-пепельная земля, словно выгоревшие холмы, серые скалы, ры-жие камни. Где-то возникали арабские деревни и быстро оста-вались позади нас. Голос редкого жилья прорывался лаем со-бак, криком петуха, блеяньем коз. Иудейская пустыня… Моше видел её с гор Моава и уже знал, что никогда не пройдёт по этой земле. Страна открывалась ему в своей весенней красоте, и он с жадностью и болью всматривался в линию её гор и холмов, в её зелёные долины, навсегда унося в памяти её образ. Мы едем по ней, той самой земле, что видел из своего далека Моше. По ней, обжигаемые солнцем, шли наши праотцы, о ней веками мечтали наши деды и отцы. Она вернулась к нам, земля Иеѓуды, надел, полученный им при разделе страны. Когда-то на самом краю пустыни в этом наделе был город Ткоа… Прошли тысячелетия, и прежнее имя обрело вторую жизнь…
У поселения были всё те же коричнево-рыжие краски, что и у пустыни, над ним всё так же нещадно палило солнце, но уже стоя-ли дома и зеленели деревья. Ткоа родилось в Суккот 1977 года. Ко времени моего с ним знакомства ему было около пяти лет.
Сегодня это уже история. Еврейские поселения, вставшие на холмах Иудеи и Самарии, трудно пробивались к жизни. Волны той борьбы докатились и до нас. Мы – свидетели изгнания из Синая, трагедии Гуш-Катифа, уничтоженных домов Амоны и вы-корчеванных бульдозерами форпостов. Но тогда борьба только разгоралась. Движение «Гуш Эмуним» («Блок верных») опира-лось на идеологию рава Ицхака Иеѓуды а-Коэна Кука и требова-ло от правительства заселения Эрец-Исраэль, проникновения вглубь Иудеи и Самарии. «Это исконно наша земля, и мы вер-нулись», – говорили они.
Инну и Марка Винярских выбросило на гребень волны, и про-изошло это, как уже не раз случалось в их жизни, совершенно случайно. Марк – все называли его Мафа – как-то, возвращаясь домой с работы, присоединился к проходящей в Иерусалиме демонстрации.
Движение «Гуш Эмуним» выступало против политики прави-тельства и Киссинджера, заявившего, что он заставит Израиль отступить со всех территорий, занятых во время войн 1967 года и Судного дня. Всем было ясно, чью сторону держал этот хит-рый дипломат, которого Анвар Садат называл «мой брат Ген-ри». Встреча с «Гуш Эмуним» была для Марка случайной, всё, что с ними произошло потом, – зрело уже давно, и нужна была лишь искра, чтобы внутренний огонь вырвался наружу. Кто зна-ет, что стоит за случайностью… Может быть, это сама судьба приходит к тебе на помощь, как тот камень из русского эпоса, что стоял на развилке неизвестных дорог, и нужно было решить, в какую сторону идти, не зная, что этот поворот тебе уготовит.
Они приехали в 1974 году, вскоре после войны Судного дня. Страна трудно залечивала раны, но к боли фронтовых потерь добавились потери в актах террора. Они жили в Цфате, когда в Маалоте террористы захватили школьников, приехавших из Цфата на экскурсию. Двадцать детей погибли на месте, один умер позже от ран. Дети были похоронены на цфатском клад-бище. Инна с мужем,  конечно, были с теми, кто провожал их в последний путь… Это была и их боль. До сих пор  она  не может спокойно возвращаться к пережитому в те дни… Цфат, где про-ходили первые месяцы их израильской жизни, по-прежнему один из её любимых городов, но самый любимый, конечно, Ие-русалим. Они – одесситы, мечтали жить в Хайфе, там, где море, но экскурсия в Иерусалим решила всё. Они стояли на Маслич-ной горе, а внизу, под ними, лежал город. И сердце само сдела-ло выбор. Я читала стихотворение Инны, посвящённое Иеруса-лиму, и меня поразила полнота и глубина её чувства к этому дорогому и мне городу.

Эти уличные лампы, эти солнечные пятна,
Эти солнечные блики, этих туч осенний бег,
Что играет тьмой и светом, произвольно их тасуя,
Семицветьем украшая, как короною, тебя,
Город мой, Йерушалаим, стен твоих нагроможденье,
Бугенвиллеи роскошный фиолетовый огонь,
Тёмно-розовые камни, полосатые маркизы,
И мечети кипарисов среди женственных олив –
Город мой, Йерушалаим, красота твоя живая,
Древняя и молодая, словно грёза наяву…

Тогда, в Цфате, они сделали свой выбор. И вот теперь вновь стояли на «развилке дорог». Наконец после репатриации у них была квартира в Иерусалиме, работа по профессии на заводе в Бейт-Шемеше. Инженеры – они принимали участие в изготовле-нии моторов для самолётов.
Жизнь входила в налаженное русло: друзья, такие же, как и они, репатрианты, книги на русском языке, музыка…
«Слишком всё гладко», – как-то сказал Мафа в раздумье. Инна хорошо понимала его. Они обрели Израиль, но настоящей душев-ной связи с ним не было. Она лишь должна была родиться…
Неожиданная встреча с поселенцами из «Гуш Эмуним» сбли-зила их с израильтянами. Они принимали их взгляды на буду-щее страны, на заселение земель в глубинных районах, рядом с арабскими деревнями, завидовали их решительности и смело-сти. Но как оставить всё, что уже обретено, и броситься в неиз-вестность? Ведь они уже немолоды. И у них дочь… Всё сложи-лось так, как сложилось, потому что Инна и Мафа во всём были едины: в своей любви к литературе, в своих взглядах на страну, где до недавнего времени жили, и вот теперь – на Израиль. И они решились…
Ткоа… Нет, им ничего не говорило это имя. Спекшаяся, за-росшая сухой травой земля, камни, казалось, навсегда осевшие в ней. Трудно было ходить, невозможно строить. Лишь через год, когда трактор выкорчевал камни, смогли подготовить строитель-ные площадки. А пока Марк Винярский жил в бараке с солдатами из бригады НАХАЛЬ – военизированного сельскохозяйственного поселения. Инна с ещё одной женщиной – обе со своими до-черьми – устроились в цементном двадцатипятиметровом доми-ке. Через несколько месяцев бригаду НАХАЛЬ перевели в Сама-рию, теперь в Ткоа остался костяк будущего поселения: две се-мьи, восемь молодых людей из ешивы рава Ицхака Зильбера и одна девушка. Так продолжалось довольно долго. Начали с чёт-кого распределения обязанностей. Инна стала секретарём посе-ления, Мафа отвечал за техническую часть, и ещё была повари-ха, которая готовила на всех еду. Зарплата Инны и Мафы вместе составляла четверть того, что они получали на заводе.
Секретарь поселения… Пока это был лишь голый холм. Без дорог, электричества, воды, канализации. Всё это теперь «ви-село» на ней. Инна никогда не занималась общественной рабо-той, не была подготовлена к ней, а тут нужно было сразу бро-ситься с головой в воду, ещё не зная хорошо иврит, не имея представления о системе снабжения, толком не понимая, кто за что ответственен. Училась на ходу. Постоянно ездила в Иеруса-лим. Стучалась то в одни, то в другие двери. А дверей этих бы-ло не счесть: поселенческий отдел Сохнута, министерство строительства, министерство образования,  поселенческий со-вет, районный совет… И ещё, и ещё…
У движения «Гуш Эмуним», едва оно родилось, были свои сторонники и противники. Яростные споры взрывали страницы газет и журналов, вспыхивали на демонстрациях. «Нет равно-душных в Сионе», – писал Сол Беллоу, побывав в Израиле.
Я очень быстро определила своё отношение к поселенцам: всей душой я была с ними. И моя встреча с Ткоа и лично с Ин-ной была как бы заранее предопределена. И вот мы встрети-лись. Меня поразила в ней раскованность. Если бы она не гово-рила по-русски, я бы приняла её за израильтянку: во всём её облике было что-то очень израильское… Я даже не могу найти этому чёткое определение. Она не отличалась сентиментально-стью, и её рассказ о поселении был лишён излишней эмоцио-нальности. О Ткоа Инна говорила: «Это была большая дыра, удалённая от Иерусалима, с ужасными дорогами. Первое вре-мя, когда мы сюда ехали, казалось, что это край света. Углубля-емся в Иудейскую пустыню, проезжаем Бейт-Лехем, арабские деревни и едем, едем… Поначалу было неприятно, но со вре-менем чувство опасности атрофировалось…» Она водила меня по поселению. Показала прачечную – они закупили оборудова-ние и принимали в стирку бельё от нескольких детских интерна-тов: создавали рабочие места. А как же иначе? Выезжать из Ткоа на работу было просто невозможно. Древнее Ткоа слави-лось своими оливками, они шли на масло для Храма. Ткоа со-временное стало выращивать грибы. Потом, как во времена Амоса, появились свои овцеводы. За ними – свои виноградари и свой виноградник…
С пустыни дул горячий ветер, она вплотную приближалась к пока ещё не защищённым зеленью домам… Но в Ткоа уже было немало новых людей: присоединилась группа молодёжи из Франции, а вскоре – и из Америки. И когда Инна рассказывала о поселении, люди не были равнодушны, как случалось прежде, а приезжали знакомиться. Порой она удивлялась своей способно-сти убеждать, принимать неожиданные решения, своим душев-ным и физическим силам. Нет, она уже не плыла по течению, но создавала что-то видимое, ощутимое: поселение на своей зем-ле, поселение, которое начиналось с нуля. Теперь были споры, порою очень серьёзные, о его характере. Каким ему быть? Инна считала, что оно должно быть смешанным: для религиозных и нерелигиозных, репатриантов и старожилов, молодых и старых. Но был и другой взгляд и немало поводов для споров и ссор. Трудно бывало ночью. Днём – суета, поездки, встречи, постоян-ная занятость, ночью – тишина. И сон не идёт. И мысли не дают покоя. Хочешь их прогнать, а они возвращаются, и ты продол-жаешь свой дневной спор… И вдруг накатывается давний страх: выдержим ли, не сошли ли мы с ума на старости лет? Не разва-лится ли то, что уже с таким трудом создано? Но начинался но-вый день, и она видела небо и горы. И мир вокруг казался ей совсем другим. В нём были тишина и покой, и он дарил её душе радость. Может быть, в одну из таких минут и были написаны эти строки:
По утрам тут видно так далёко,
Так бескраен этот божий рай!
На востоке, там, где Иордан,
Складки гор так ярки и так сини,
Море Мёртвое блестит как хвост павлиний.
Эх, за что весь этот мир мне Богом дан?

Но то же стихотворение несёт в себе и тревожные ноты, от-ражая всю изменчивость её душевного состояния.

От предчувствий, от тоски сердечной
Бесконечней дух мой с каждым днём.
Вертится земля – как удержаться?
Надо крепко верить и любить.
И надеяться и не бояться.
Просто на земле на этой быть.

Эта первая встреча – всего лишь страница из жизни Ткоа. Видя утопающее в зелени поселение с великолепными домами, коттеджами, раскинувшееся на много метров в округе, в котором живёт более пятисот семей, трудно поверить, что это то самое Ткоа, которое начинали недавние тогда репатрианты: четверо семей и восемь холостяков.
Порою, во время утренней прогулки, я вижу его с лестничной площадки, вознёсшей наш район Иерусалима над всей округой. Оно подобно оазису в пустыне. Внизу, под нами, арабская де-ревня Цур-Бахер, вдали от неё усечённая вершина Иродиона, земля вокруг серая, безжизненная, а чуть в стороне от Иродио-на – чистая яркая зелень. Издали кажется, что это роща, но я знаю, что это два поселения, расположенных близко друг к дру-гу: Ткоа и Нокдим.
Рассказ о рождении Нокдим, быть может, со временем будет звучать как легенда, но в наши дни это просто печальная история о гибели двух молодых людей из Ткоа: Эли Прессмана и Давида Розенфельда. Эли погиб в операции «Мир Галилее» в июле 1982 года, в ту же неделю на Иродионе был убит арабом из соседней деревни Давид. После похорон Давида Инна и группа поселенцев установили напротив Иродиона палатки, Мафа подключил гене-ратор, принесли цистерну с водой, и началась борьба за создание поселения. «Сколько вы собираетесь здесь сидеть?» – спрашива-ли Инну журналисты. «Пока на этом месте не встанет поселение», – отвечала она. «Вы захватили частную арабскую землю», – сты-дила Инну Лея Цемель, адвокат, не раз защищавшая арабских террористов. «Мы находимся на государственных землях», – спо-койно парировала Инна, хорошо зная, что этот участок земли ни-когда не обрабатывался арабами и не принадлежал им. Я следи-ла за событиями на новом форпосте, звонила по телефону, спрашивала, как они выносят эту жару. Инна отвечала: «Дер-жимся… Есть вода, есть туалеты…» Тон её был неизменно бодр, даже шутлив, хотя, конечно, нетрудно представить, каково им было сидеть на таком пекле, не будучи уверенными, что че-рез час не поступит приказ от армии немедленно разогнать их. После семидневного траура к ней присоединились две молодых женщины, две вдовы… И всё-таки поселение встало. Первое его имя – Эль-Давид – несло память о двух молодых людях, павших, защищая свой дом… Позже дали другое имя – Нокдим. Оно – из пророчества Амоса. И напоминает о пастухе овец, ко-торый «получал видения» от Бога и пророчествовал об изгнании и возвращении на эту землю…
…Мы беседовали с Инной и Марком в их новом доме. В уют-ном светлом салоне центральное место занимала прекрасная библиотека: книги – единственное, что они привезли из России, даже любимый рояль Инны – оставили. Мы говорили о том, что было понятно и близко нам троим: о вхождении в совершенно незнакомый мир, который менял многие прежние представления о жизни. То, что совсем недавно казалось главным, неожиданно отодвигалось на второй план. Вот ведь оставили они дом и ра-боту по профессии, потому что прислушались к голосу своей души. Это она однажды спросила у них, как спросил Бог у Ада-ма: «Где ты?»
Быть может, только сейчас Инна понимает этот вопрос: где ты, в своём мире? Свой мир… Мир души, который нельзя обма-нуть благополучием. Как-то совсем недавно мы разговаривали о поэзии, и Инна сказала, что стихи рождаются, когда человек внемлет своей душе. Как подсолнух утром поворачивает голову к солнцу, так душа ищет свой свет, чувствует то, что приносит ей радость, от чего рождается боль, что ей нужно для полноты ощущения жизни… В их будни вошли субботы и праздники, лек-ции по иудаизму, и душа откликалась на это. Инна хорошо пом-нит, как освятили синагогу, как внесли свиток Торы, тайно выве-зенный из Союза и переданный им равом Ицхаком  Зильбером. Изменилось их окружение. Это были люди, составлявшие ядро «Гуш Эмуним». Духовное влияние Рахель Инбар, Дуду Айхен-бойма, Муни Бен Ари, Тамар Адлер, профессора Эзры Зоара было ощутимо постоянно. Все они, боровшиеся за заселения Эрец Исраэль, – Ханан Порат, Зеэв Хевер, Моше Мерхавия, Пинхас Валерштейн, Ури Элицур, – помогали становлению Ткоа. Они несли на себе всю тяжесть борьбы за создание новых поселений. Эта борьба продолжается и сегодня…
И всё же глубже понять Инну мне помог образ человека, ко-торого уже нет и который был её близким другом. Вглядываюсь в фотографию Рахель Инбар в статье, посвящённой её памяти. Даже не зная её биографии, чувствую: она вожак. Высоко под-нятая голова, умный, испытывающий взгляд, чуть ироничная улыбка. Младшая дочь адмора из Слонима, седьмое поколение в Эрец-Исраэль, она приняла решение присоединиться к Лехи немедленно после той чёрной субботы 1946 года, когда британ-ские солдаты в городах и кибуцах, устроив облавы и аресты, конфисковали еврейское оружие. Она была публицистом, писа-телем, поэтом. И немедленно откликалась на то, что происхо-дило в стране. Рахель одна из первых оказалась в центре борь-бы за создание новых поселений. Она сплотила людей вокруг будущего поселения Гивон ѓа-Хадаша, Ткоа, Баркан. Рахель ис-кала и находила людей своего типа: сильных, энергичных, убе-ждённых в своём праве на эту землю. Такой была Инна. И быть может, встреча с Рахель проявила в ней те черты характера, которые до поры до времени были сокрыты от неё самой. Инна обрела душевные силы, уверенность в себе, чувство свободы…
Память ведёт меня к ещё одному этапу борьбы: и вновь лет-ний месяц, теперь уже 1993 года. Над страной нависла тень Ос-ло. Грозная, пугающая тень, которая ещё заволочёт небо тём-ной тучей, но пока это тень, и ещё не всем дано увидеть, что нас ждёт впереди…
Холм неподалёку от поселения Алон-Швут. Один из обычных холмов на дорогах Иудеи и Самарии: от основания и до невысо-кой вершины, словно выложенный из камня. Тот, кто ездит по этим дорогам, не отличил бы его от других холмов. Вдруг он стал печально известен: рядом с ним убили Мордехая (Моти) Липкина, талантливого художника, которого многие знали и лю-били. Внизу, под холмом, на месте, где произошло убийство, ещё валялся шприц, свидетельство о попытках спасти… Морде-хай был одной из первых жертв «нового Ближнего Востока». Мы сидели на камнях. Шумели деревья, поднялся сильный ветер. Четверо детишек Моти были рядом с нами. Старшие сидели молча, и только младшего, которому едва исполнилось два го-да, Илана, жена Моти, никак не могла угомонить… Со дня гибе-ли Мордехая Липкина прошло тридцать дней. Всё это время Инна с группой людей делала попытку создать на месте убийст-ва новое поселение, но безуспешно. Не тогда ли она написала: «И вот мы снова на холмах. И снова нервы на пределе…»
К тому времени она уже давно работала в «Амане» – органе поселенческого движения, среди близких ей по духу людей. Создавала новые поселения, помогала становлению уже соз-данных.
И всё же что-то серьёзно изменилось в атмосфере страны. За каждое поселение теперь предстояла долгая, тяжёлая и да-леко не всегда успешная борьба. Строительство «заморажива-ли», в уже готовые дома не разрешали вселяться.
Её связь с этой землёй становится всё глубже, и оттого боль за страну – острее. Поселенцы всё чаще погибали на дорогах. Им не возводили памятников. Лишь простой камень порой стоял на дороге. Камень – всей своей сутью связанный с этой землёй.
Ткоа уже прочно стояло на ногах. Тылом  Инны была семья. Дочь, шестеро внуков. Мафа.
В одну из спокойных минут, когда душа ощущает свет, исхо-дящий от твоего дома, Инна написала это стихотворение:

В окне моём прозрачный виноград.
Весь сизо-розовый, пчела на нём пасётся.
Лоза упрямая по пыльной стенке вьётся
И ягод давленных настойчив аромат.
Ах, этот август, этот месяц ав,
Он предваряет осени явленье,
Тоску, и страх, и грусть, и нетерпенье –
Уж скоро Йом-Кипур, так страшно величав.
Дни праздников важны, неторопливы,
Хотя и осень, зелен влажный сад,
И Мафа мой, почти совсем счастливый,
Всё пробует – созрел ли виноград…

Мафа ушёл внезапно. Инфаркт… После смерти матери это бы-ла самая тяжёлая утрата. И сегодня, одиннадцать лет спустя, она говорит о муже с чувством тоски и тепла. Во всём они были едины. Им было хорошо вдвоём: «Бок-о-бок, и в молчанье, и в беседе…»
Однажды ночью я возвращалась с Инной в Иерусалим из по-селения, где теперь жила моя дочь. Это было опасное время. Я тревожно вглядывалась во тьму. За деревьями, совсем близко к дороге, прятались арабские дома. Инна вела машину. Не помню, почему разговор зашёл о её семье. Она рассказывала о бабуш-ке, маме. Бабушка её родилась в Румынии, была оперной певи-цей. Приехала в Россию, но вернуться назад, в Румынию, уже не смогла: шла Гражданская война. Мама в шестнадцать лет вышла на сцену Харьковского театра. Она была красива и талантлива, и в неё с первого взгляда влюбился молодой учёный, физик, чеш-ский еврей, коммунист, который, спасаясь от Гитлера, бежал в Советский Союз. «Не туда бежал», – по ходу рассказа добавля-ет Инна. Два года счастья были оплачены дорогой ценой. Отца, строившего «Запорожсталь», арестовали и расстреляли, мать с годовалой Инной сослали в Сибирь. До четырёх лет Инна росла в бараке «мамок», жён врагов народа с крохотными детьми. Женщины в сибирские морозы валили лес: как бы обретали но-вую профессию. Замуж её мать так и не вышла, к своему при-званию не вернулась, работала в цехе по изготовлению гвоздей. Жизнь закалила её, потребовала от неё мужества и силы духа. Ради дочери, оставшейся у неё на руках. И слушая Инну, я по-думала, что, наверное, не раз в тяжёлые минуты жизни перед ней возникал образ её матери…
В ту же ночь, когда я уже давно отдыхала от дороги, Инну ждала поездка в Гуш-Катиф. Она курировала поселения по всей стране. И ей приходилось много ездить. В период интифады на дорогах было особенно опасно. Арабы постоянно бросали кам-ни, порой они перекрывали дорогу электрическими столбами, бочками с бетоном… В одну из осенних ночей, когда стоял осо-бенно тяжёлый туман, она подъехала к солдатскому посту. Уви-дев её, солдаты заволновались: как она поедет дальше? Они обращались к ней не иначе, как сафта – бабушка. Один сказал, что она должна немедленно вернуться домой, другой уговари-вал остаться с ними до утра. Ихье беседер, – чисто по-израильски успокаивала их Инна.
Конечно, она поехала дальше. Её время было рассчитано. Её всегда ждали на месте. Особенно тяжелой бывала дорога к по-селению Шакед. Нужно было миновать Дженин – длинный, от-крытый со всех концов отрезок пути. От камней, которые летели в машину, нельзя было укрыться. Их бросали с расчётом уго-дить в стекло. И однажды камень разбил переднее стекло, и ос-колки рассыпались мелкой крошкой по платью. Времени приво-дить себя в порядок не было: важно было скорее проскочить опасный участок дороги. Так она и приехала в Шакед, вся засы-панная осколками от стекла, но главное – живая. Одиннадцать раз ей разбивали стекло, но Бог миловал… Долгое время Инна ездила по дорогам одна, конечно же – с оружием, которое в её поездках вряд ли могло помочь. После перенесённого ею  ин-фаркта Ури Ариэль заставил её ездить с водителем.

Как нечаянный подарок
Я встречаю каждый день.
Жизнь моя – свечной огарок,
И хоть свет его неярок,
Гонит он кончины тень.

Инна, какой она мне тогда запомнилась, может быть, только в стихах давала выход своим чувствам. Теперь я понимаю, как много скрывалось за внешней сдержанностью, какую самодис-циплину нужно было проявлять, чтобы изо дня в день делать своё дело, изнывать от жары в палатках, которые кочевали с холма на холм всякий раз, когда начиналась борьба за новое поселение, возвращаться домой ночами по опасным дорогам. Но её вели желание помочь людям и любовь к этой земле. Она умела видеть, чувствовать и наслаждаться красотой библейской природы.

Утром заря раскидала столбами лучи в поднебесье,
И среди черни ущелий сверкает алмазом вода.
Облака за холмы зацепились – опять непогоды
                                                                   предвестье
Громыхает раскатами, душу смущая. Всегда
Грозы тревожат. Особенно этой зимою…
Пленницей-птицей колотится сердце в груди.
.............................................................................
Вечер. В нём вся моя жизнь. То, что утром сверкало зарёю,
Пламенем нежным горит на холмах и полях.
Цвет – он лиловый, он серый, пурпурный,
                                                                  лимонный, зелёный,
Он несёт мне покой, и уходит, и тает мой страх.

Историю Рехелим, поселения, в котором жила семья моей до-чери, я знала не понаслышке. Все этапы борьбы за его легитима-цию проходили на моих глазах. И длились они восемь лет. Это случилось в один из осенних дней. Ицхак Шамир дал согласие участвовать в Мадридской конференции, и группа поселенцев из Шило выехала в Тель-Авив на демонстрацию протеста. Как все-гда, когда мы делаем очередной шаг навстречу уступкам, нам то ли с земли, то ли с неба дают понять, чем это кончится.
Поселение Шило находилось на холме. Оно как бы нависло над дорогой, а внизу – широко и вольно разбросались арабские дома. Днём у них был почти пасторальный вид, а вечером в их близости к дороге таилась угроза. В тот вечер стрелявшим по-могли ранние осенние сумерки и проливной дождь. Погибло двое: водитель автобуса Ицхак Рофе и Рахела Друк. После похо-рон подруги Рахелы не вернулись домой. Они собрались на мес-те убийства. Под дождём и холодным ветром женщины несли свою вахту, но армии было приказано немедленно разогнать лю-дей. Единственная уступка, на которую после встречи с женщи-нами согласился генерал Дани Ятом: до окончания шива (семи-дневного траура) на месте убийства останется кто-то один…  Ос-талась Инна.
Осень в тот год было очень тяжёлая. С беспрерывными лив-невыми дождями. Ветрами. Я представляю эту картину: ночная мгла, дождь, одинокая фигура Инны и перед ней свеча памяти в солдатской каске. Однажды днём дочь опоздала встретить меня с рейсового автобуса, и водитель остановил проезжающую ма-шину и попросил довезти меня до ворот поселения. Оставаться на дороге было опасно. Но это случится много лет спустя, когда на холме, над дорогой, встанет поселение, а сейчас Инна одна несла свою вахту: днём и ночью на той самой дороге, где про-изошло убийство.        
Как-то утром рядом с ней остановилась машина. Шофёр, мо-лодой еврейский парень, положил перед ней коробку с фрукта-ми, печеньем: «Это тебе моя мама прислала». Вспоминая это проявление человеческого тепла, Инна в своей сдержанной ма-нере сказала: «Он потряс меня…»
Борьба за Рехелим продолжалась и после шлошим (тридца-тидневного траура). Поселенцы не ушли. Теперь у них было две палатки и два перевезенных ночью через арабские деревни ка-равана. В один из дней к ним присоединилась Геула Коэн, тогда член Кнессета от партии Тхия, друг Инны. Сидела, как и все, под проливным дождём. А когда прибыла армия с твёрдым намере-нием немедленно разогнать вахту протеста, Замбиш (Зеэв Хе-вер) тут же разобрал заранее приготовленные цепи и, привязав ими Инну и других женщин к караванам, защёлкнул замок. Те-перь солдаты не могли оторвать их от земли: словно земля, на которой пролилась еврейская кровь, сама держала их. Как часто она лилась в те годы, когда солнце всходило над «новым Ближ-ним Востоком»…
А мне вспомнился эпизод борьбы за право евреев посещать Маарат ѓа-Махпела – пещеру праотцев в Хевроне, рассказан-ный покойным профессором Бенционом Тавгером. Сегодня не многие знают о том времени, когда евреям разрешалось нахо-диться в ней лишь шесть часов в определённые дни недели, хотя у арабов был свободный вход. И тогда профессор Тавгер решился на отчаянный шаг: приковал себя и младшего сына це-пью к могилам праотцев. Последовал арест, а спустя короткое время порядок был изменён.
Только тот, кто близко столкнулся с историей борьбы за за-селение Земли Израиля, понимает, каким усилием оплачен ка-ждый шаг и каждая победа. Слишком много унижений мы по-знали, слишком часто опускали свою ни в чём не повинную го-лову, и, как видно, теперь её нелегко держать высоко поднятой.
Написал Ури-Цви Гринберг: «Мы сгорблены и мы горим…»
И тут же, как напоминание о нашей высокой миссии:

Наказ нам дан: нести с собою пламя вечного огня,
Что пригибается под ветром, но не гаснет…

Когда Инна уходила на пенсию, Хаим Фогель написал ей от имени всех, с кем она проработала почти двадцать лет в «Ама-не»: «Дорогая Инна! Ты была с нами и в радости, и печали: в созидании, в строительстве, в интеграции репатриантов… Мы учились у тебя бескомпромиссности в достижении цели. Береги себя. Ты ещё очень нужна в борьбе за Эрец-Исраэль».
Недавно Хаим Фогель проводил в последний путь сына, не-вестку и троих внуков, убитых террористами в поселении Ита-мар. У тех, с кем все эти годы Инна была рядом, слова о любви к своей земле не расходились с делом. Эту любовь они переда-вали детям и внукам…
Мне трудно вспомнить прежний облик Инны. Я уже давно привыкла к Инне сегодняшней, с собранной назад копной седых волос, внимательным, чуть ироничным взглядом из-под очков. В сегодняшней Инне больше мягкости, как-то явственней прояв-ляется доброта, которую так хорошо чувствуют близкие к ней люди. Она помогает конкретным делом. Теперь в Ткоа живёт немало её друзей. И когда я думаю о ней, вспоминаю слова Сент-Экзюпери о Гийоме в «Планете людей»: «Он из тех боль-ших людей, что подобны большим оазисам, которые могут мно-гое вместить и укрыть в своей тени. Быть человеком – это и значит чувствовать, что ты за всё в ответе. И знать, что уклады-вая камень, помогаешь строить мир».
Вокруг оазиса всегда живительная влага, и тень, и много зе-лени. Только он сам не чувствует, что обладает особой силой притяжения. Он живёт так, потому что иначе не был бы оазисом. Это его суть.
Не раз я испытала на себе умение Инны слушать: сосредото-ченно, не торопясь с ответом. Её совет всегда взвешен, она не пытается успокоить или обмануть тебя лёгкостью решения – просто вносит ясность в вопрос, который тебя тревожит.
Недавно, рассказывая о своём увлечении хокку – трёхстиши-ем, древней формой японской поэзии, Инна дала мне почитать только что написанные ею строки. Японские поэты умели в трех строках передать мысль и выразить чувство. Это подобно скульптуре, где отброшено всё лишнее, всё предельно просто и выразительно. Инна пишет их с лёгкостью и с каким-то детским озорством:

*  *  *
Трудно думать длинно,
Хочется – лишь три строки:
Сказала – и всё.

*  *  *
Хокку – игра ума.
А что – не игра?
Нет ничего, что «не».

А вот ещё одно трёхстишие:


*  *  *
Этот запах! Нет ничего
Свежее осенней розы
На ржавом кусте. Октябрь.

Осень… Её тоже нужно уметь встретить. Насладиться свеже-стью утра, запахом трав, красотой расцветшей розы на поры-жевшем кусте. Осень – не только грусть расставания…
Быть может, именно Дом творческого наследия Ури-Цви Гринберга, созданный Геулой Коэн, где после выхода на пенсию работает Инна, дал ей возможность вернуться к тому, что все-гда составляло часть её души: к творчеству. Инна всегда писала стихи.

Стихов писание – игра
И праздности услада,
Забава резвого пера,
Души моей отрада.
……………………..
И благодарна я судьбе,
Что на исходе лет
Дала такой подарок мне,
Хоть я и не поэт...

Подруги любили её насмешливую лиру. Порой шуточный стиль пародии, порой эпиграммы. Свои стихи она никогда не издавала, но кто-то из друзей сброшюровал их на плотной и красивой бумаге. Эту тетрадь Инна дала мне почитать, и её сти-хи помогли мне глубже понять её. Она умеет взглянуть на себя острым глазом, как бы со стороны. И порой кажется, что она смеётся над собой, чтобы не дать завладеть печали. Уже много лет Инна переводит стихи израильских поэтов на русский язык: Наоми Шемер, Натана Йонатана, Ханы Сенеш, своего друга Ра-хель Инбар, но главное, конечно, Ури-Цви Гринберга.
В моей библиотеке книга Зеэва Султановича «Ури-Цви Грин-берг. О Боге. О мире. О времени нашем», изданная Домом на-следия Ури-Цви Гринберга. Это единственная в своём роде творческая биография национального поэта, включающая много стихов Ури-Цви Гринберга. Инна подарила мне её. Читая над-пись, я невольно улыбаюсь: узнаю её. «Нет, я не Зеэв, я дру-гой», – шутливо пишет она. И тут же вполне серьёзно: «Я, Инна Винярская, счастлива, что кое-что перевела из великой поэзии Ури-Цви Гринберга для этой книги».
…Помню, как открыла для себя поэзию У.-Ц. Гринберга в пе-реводе Пинхаса Гиля. Это был незнакомый мне поэт, далёкий от моих поэтических пристрастий, в которых властвовал Блок, завораживая меня музыкой своего стиха. Я читала стихотворе-ние Ури-Цви «Видение святой субботы в небесах» и чувствова-ла, как в сердце закрадывается боль. И не уходит.

Мама! Солнце надо мной, но холодно здесь сыну твоему.
Холодно мне в мире без тебя.
И без отца, который весь – сияние напева.

И сегодня, спустя годы, я испытываю чувство глубокой печа-ли, перечитывая эти строки. Это холодное солнце, и лунная сер-на, и сияние напева, и тенеты из синеты и золота создают впе-чатление холодной лунной ночи, и одиночества, и неприкаянно-сти в мире… Еврейская судьба, еврейское одиночество и боль…
Наверное, те же чувства испытывала и Инна. «У него нет почвы для лирики, – говорит она. – У него есть почва для страданий».
«Я перевожу Ури-Цви Гринберга запоем, настолько он меня поражает. Его поэзия – неугасающее пламя».
И в этом горении – вся Инна.
Зеэв Султанович включил в свою книгу переводы Пинхаса Гиля, Эфраима Бауха, Григория Люксембурга. И только Инна Винярская была среди них новым переводчиком, опубликовав до этого всего лишь одно стихотворение поэта. В книге в её пе-реводе не только много стихов, но одна из самых известных по-эм Ури-Цви Гринберга: «В конце дорог, в конце путей стоит раб-би Леви Ицхак из Бердичева и требует ответа у Всевышнего».
Я люблю стихотворение «Приниженный день» в её переводе. И сам его выбор говорит мне о многом. В этом стихотворении –  не только провидение. В нём проявление еврейской гордости и еврейской боли. За львов, забывших самое главное: язык, на котором говорят львы.

Видел я сон, и были во сне львы
Что с гор высоких и светло-туманных спускались
И за лисами рыжими крались
Чтоб гнилого поесть винограда
И месяц на небе взирал
Как охвостьем у лис стали они
И шёл я за ними
И на их языке им кричал:
Львы, эй львы!
Но уже языка львов
Не понимали они.
И горько я зарыдал
И во сне ударил меня
Шар огня
И… день настал.
Когда сегодня я встречаю Инну за рабочим столом в Доме, носящем имя Ури-Цви Гринберга, или на подготовленных ею литературных вечерах, посвящённых выходу новых произведе-ний израильских русскоязычных писателей, я думаю, что это духовное продолжение того, что она делала все эти годы. Нуж-но было пройти тот путь, что она прошла в Израиле, чтобы ей открылось истинное величие Ури-Цви Гринберга, его «ноша бо-ли и ноша  радости». Для неё это не поэтический образ, а сама жизнь, её личная ноша боли и ноша радости.

ДУДОЧКА

Как я любил эту дудочку – мамин подарок!
Держал даже ночью в руках, и она засыпала со мной.
Лишь вечером в пятницу и назавтра – в субботу
Я, сердце скрепя, клал её в ящик, соблюдая святость субботы.

Синий, и алый, и золотой – это были её цвета,
И помню я жести запах и цвет,
И была она для меня,
               словно мёд и нард в кувшине золотом,
И словно держу я щегла в ладони моей.

И вот однажды под вечер я в поле молиться пошёл
И, услышав стрёкот сверчка, ответил ему,
В дудочку дуя, и замолчали кузнечики все…
И подошел ко мне сзади гой, хозяин поля того,
И наклонил… макушку мою и лицо мне измазал землей,
И – той дудочки нет у меня с тех пор.

Как подсолнух утром поворачивает голову к солнцу, так душа ищет свой свет, чувствует, что приносит ей радость, от чего ро-ждается боль, что ей нужно для полноты ощущения жизни. Инна обрела себя только здесь, только на этой земле. «Я никогда не любила громких слов, – сказала она мне. – Но сейчас они мне не кажутся громкими. Они для меня естественны».

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера