АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Ёлтышев

Табак для дёсен. Стихотворения



Родриго


Зловещая пустыня океана,
надменных звёзд застывший хоровод
над парусом Родриго де Триана,
пассатом увлекаемый, плывёт.

Уже тоска всё сердце исколола,
качалась мачта — сон одолевал,
но родину грядущей кока-колы
он раньше Христофора увидал.

Исполнил «Тьерра!» в стиле а капелла
и ощутил сквозь радостную боль:
за ним — три дерзновенных каравеллы,
Севилья, Изабелла и король.

Над «Пинтой» закружили альбатросы,
вождь инков Виракочу призывал,
а выкрик ошалевшего матроса
Колумбом вписан в судовой журнал.

Но Христофор схитрил одномоментно,
в журнале нужный росчерк произвёл:
от короля пожизненная рента
и мелкий бонус — шёлковый камзол.

Родриго не перечил адмиралу,
и без того в испанских кабаках
лихого парня-первооткрывалу
поили и носили на руках.

Несложно жить, познав секрет ремёсел,
и он корпел во славу мастерству,
до боли сжав в тисках беззубых дёсен
трофейную табачную листву.



* * *
С детства запомнились эти слова:
хлеб береги — он всему голова!

В омут мучительных дум погружён,
замер над хлебницей с острым ножом
и испытал оглушительный стресс:
как, неужели я головорез?




* * *
Пропал внезапно человек,
изволил как бы испариться;
его искали пять коллег,
родные и майор полиции.

Куда он подеваться мог?
Как всё туманно и зловеще;
не посылают и намёк
его разбросанные вещи.

Вдруг за обшарпанным трюмо
искусным бдением майора
находится его письмо:
«Ушёл в себя, вернусь не скоро».

И вопрошают все, скорбя:
когда ж он выйдет из себя?



* * *
         С. К.

Радушно потчевал писатель
двух типографских работяг —
бутылку горькую поставил
на остывающий верстак,

где незадолго до радушья
старательно, как птицу влёт,
его растраченную душу
упаковали в переплёт.

Хмельным огурчиком похрумкав
под говор тостов проходных,
тираж по рюкзакам и сумкам
сообразили на троих.

Упал в пакет остаток пира,
под грузом пыжится спина...
Проспект, автобус, лифт, квартира.
Усталость. Дальше — тишина.



* * *
Морской залив я гладил мерным брассом,
ленивый вал созвездия качал —
тогда я кóмпас называл компáсом
и километры в мили обращал.

Удобно под одной стандартной схемой —
на клеточки расчерчена земля,
но не в ладу с метрической системой
овраги, перелески и поля.

Мы так легко всё лишнее забыли,
но держит память, видно, неспроста,
чему равны взволнованная миля
и рваная российская верста.



Капельница


В палате гнусно пахло вечностью,
висок пульсировал с утра,
но, нежно вспыхнув белой свечкою,
ко мне явилась медсестра.

Так незаметно и по-доброму,
улыбкой горести прикрыв,
бахчисарайское подобие
перевернула на штатив.

И сердобольно, и играючи
она склонилась надо мной
и слёз фонтан непросыхающий
вонзила в вену мне иглой.

Спасение и наказание
я в одночасье испытал —
чужие беды и страдания
сквозь сердце с кровью пропускал.

Потом лениво на поправку
пошёл, минуя ад и рай...
А капельницу на заправку
отправили в Бахчисарай.



Татарка


Из платья — словно из шатра,
и не бывает слаще мига,
когда сдаюсь я до утра
в твоё пленительное иго.

И ненасытна, и чиста
грудь, не познавшая креста.

Как выдержать твои глаза?
Молчат столетия об этом...
Знать, до сих пор Темир-мурза
летит на гибель с Пересветом.



Чукча


Я чукча, я живу в яранге
и вытворяю чудеса:
я сполохи, как бумеранги,
завихриваю в небеса.

Я упорядочил движенье
пяти блуждающих комет,
я увеличил напряженье
того, чего в природе нет.

Я в гости к белому топтыге
полярной ночью прихожу
и вековую мудрость Книги
на зверский рык перевожу.

Я опроверг мудрёным утром
всем надоевший постулат,
Тунгуску ослепил салютом
мой мыслетронный агрегат.

Когда в команде нашей, «Челси»,
вратарь был списан за газон,
то это я, невольник чести,
держал ворота весь сезон.

Потом по тундре на оленях
пронёсся с кубком УЕФА —
как ликовали населенье,
земля и пятая графа!

Чукотский дух могуч, как крепость,
бодрит, ядрёный, как зима,
и наш национальный эпос
едва вмещается в тома.

А в первенстве по анекдотам
мы честно выбились в финал
и соревнуемся с народом,
что прежде лидерство держал.

Врагом пленённый Абрамович
мне крикнул: «Кореш, выручай!» —
и в обречённом этом зове
такой был тягостный отчай,

что вмиг оленем беспантовым
я в части воинской возник,
где на штыке у часового
дымил дурманящий шашлык.

Спасён Роман, кругом подлодки
спят, эхолоты отключив...
И лишь дрожит кадык Чукотки,
когда она всей мощью глотки
лакает Берингов пролив.

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера