АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Cаша Либуркин

Крепкий мужчина


Мне этот человек нравится. На заседаниях писателей-фундаменталистов, когда многие из них под конец уже и лыка не вяжут, речь Наля Подольского всегда осмысленна, походка — тверда, а рукопожатие — крепкое.

Недавно, недели три назад, когда я скучал в «Борее» за бутылкой пива, вошёл невысокого роста плотный седой мужчина, с крупными выразительными чертами лица. Это был Наль.

— Саша, у вас место свободно? — спросил он, расстёгивая куртку.

— Конечно! — обрадовался я.— Садитесь ко мне!

— Подождите, я закажу какую-нибудь еду.

Он вернулся с бутылкой пива, сел рядом и задумчиво посмотрел на меня.

— Послушайте, Саша, а не выпить ли нам водки?

— С удовольствием, Наль, но я, к сожалению, неплатёжеспособен!

— Зато я платёжеспособен,— уверенно сказал писатель и достал из бумажника пятисотрублёвую купюру.— Сходите? Возьмите что-нибудь на своё усмотрение.

Вернувшись в кафе с бутылкой водки, я увидел на столе, на тарелках, тонко нарезанные солёные огурцы, хлеб и котлеты.

— «Зелёная марка» — хороший выбор,— сказал Наль,— а эту бутафорскую медаль на горлышке снимите, она вам будет только мешать. Я родился и вырос в Одессе,— стал рассказывать Наль, пока я открывал бутылку и наливал водку в рюмки,— жил там до восемнадцати лет. Так вот, когда наша семья садилась обедать, на столе всегда было сухое вино. Отец нам с братом наливал лет с двенадцати.

— Не рано?

— Нет, Саша, не рано. Может, вы не знаете, но во Франции детям дают вино где-то с семи лет. Ну что, за встречу?

Мы выпили, и я потянулся за сигаретами.

— Не закуривайте! — остановил меня Наль.— Закурим после третьей. Я тут всех так приучил. Когда же я столкнулся с жизнью,— продолжил он свой рассказ,— ну, знаете, как бывает, захотелось выпить с людьми водки или портвейна, а мой организм не принимает! Я выпью, а он всё отдаёт обратно! И тогда я решил: либо мой организм меня, либо я его!

— И что же?

— Представьте себе, Саша,— с достоинством сказал Наль,— я до сих пор пью не меньше Крусанова. А ведь мне уже семьдесят пять!

— Неужели?! — не поверил я.

— Семьдесят пять, ну, без каких-то копеек.

Я налил водки, и мы выпили за его здоровье.

— Кстати, Наль, это правда, что Павел Васильевич ногу сломал?

— Кто? Паша Крусанов? Конечно, правда. А что вы хотите, Саша? Он же вышел из дома совершенно трезвый! Если бы он хотя бы немного выпил — никогда такого несчастья с ним бы не приключилось! — убеждённо сказал Наль.

— И как он теперь? — спросил я.

— Ему одиннадцать спиц в ногу вставили, но держится молодцом! Мы с ним вчера уже выпивали,— успокоил меня Наль.— А курить я научился сравнительно поздно, когда стал заниматься парусным спортом. Сидишь, бывало на корме, ветра нет, паруса обвисли. Вот и закуришь сигарету, следишь за движением воздуха. Чуть подуло — сразу к парусам, это называется «гонка в штиль»,— объяснил он.

Мы выпили и наконец закурили.

— Потом лет пять я занимался альпинизмом,— снова заговорил Наль.— В горах красиво! Я весь Кавказ объездил, бывал и на Памире.

— А пятитысячники покоряли? — полюбопытствовал я.

— Нет, не пришлось, но первый разряд я выполнил. Саша, зачем вы запиваете водку пивом? — мягко заметил Наль.

— Так вы тоже пиво пьёте!

— Я пью, потому что мне пить хочется, а вам бы лучше закусить. Хотя, как любит говорить Крусанов, «закуска градус крадёт».

— А чем вы ещё занимались? — спросил я.

— Археологией. Я двадцать пять лет на раскопки ездил. Интересное это было дело!

— Отчего же вы его бросили?

— Знаете, Саша, лежишь ночью в палатке, а как заснёшь, какой-нибудь странный сон приснится... Это ведь не очень хорошо — могилы раскапывать! — печально улыбнулся Наль.

— Елена Шварц умерла,— сказал я грустно.— Я слышал её четыре раза. Ах, Наль, она божественно читала свои стихи!

— Я знаю,— вздохнул он.— Кто же из больших поэтов в Питере остался?

— Мякишев,— ответил я, не раздумывая.

— Вы правы, Саша, Мякишев,— согласился Наль.— Давайте помянем Елену Андреевну! Не чокаемся,— предупредил он.

Мы выпили и помолчали.

— Я знал Елену Андреевну, когда она была ещё девочкой,— тихо сказал писатель и закурил сигарету.— Мы с ней часто общались. Она была мистически настроенным человеком. Прекрасно знала алхимию и любила о ней поговорить. А однажды она мне привезла из Москвы подарок. Как сейчас помню: маленькая, худенькая, идёт, сгибаясь под тяжестью какого-то железа... «Это вам,— говорит,— Наль!»

— Что же это было?

— Два топора.

— Два топора?

— Да, представьте себе, Саша, два топора! Один просто топор, а другой — колун!

— Зачем же она сделала вам такой подарок? А может быть, Наль... это был какой-то знак?

— Не знаю, Саша, не знаю... Они у меня до сих пор на даче лежат.

— Слушайте, Наль,— сказал я,— мне кажется странным одно обстоятельство: Елена Андреевна была верующим, православным человеком, а её сожгли в крематории!

— Ничего странного, Саша,— пожал он плечами.— Я вам сейчас всё объясню. Вы знаете, чего больше всего боится петербургская пишущая интеллигенция? Конечно, глядя в глаза, вам никто ничего не скажет.

Наль выпил водки, вытер салфеткой губы и бросил её на стол.

— Нет, не знаю. Чего же боится интеллигенция? — усмехнулся я.

— А того, Саша, что её живой похоронят! Представляете — очнуться на глубине двух с половиной метров под землёй в тесном ящике! Ну, это ещё от Эдгара По, потом от Гоголя идёт...

— Полно, Наль! Что вы такое говорите! — воскликнул я растерянно.— Мы не в девятнадцатом веке живём, когда смерть определяли по отсутствию пульса или не запотевшему зеркалу! Да и вскрытие сейчас всем делают...

Я с содроганием вспомнил жёлтое лицо, плотно сомкнутые губы покойной и добавил решительно:

— Я был на отпевании и видел Елену Андреевну в гробу. Наль, она была мёртвая!

— Не будьте наивным! — резко ответил Наль.— Отчего же покойная завещала себя кремировать? Вы же сами знаете — православных положено хоронить в ограде!

Он откинулся на спинку стула.

— Вскрытие не всем делают, и врачи нам всего не говорят! Налейте водки, Саша!

— Наль, я давно хотел вас спросить,— сказал я, когда мы выпили.— Это правда, что Бориса Смелова, этого гения чёрно-белой, «серебряной» фотографии, перед смертью хулиганы избили?

— Ерунда, Саша, не слушайте никого,— ответил Наль.— Борис Смелов мечтал умереть от водки — и умер от водки! Замёрз на скамейке, на Петроградской стороне. Вот вы сейчас сказали о Борисе, что он был гений. А вы знаете, что такое — гений? Это высочайшая требовательность к себе! Борис Смелов мог огромную фотографию, вот такую,— он широко развёл руки,— выбросить в мусор из-за совсем маленького пятнышка! А вот для другого художника, Бориса Кудрякова, качество было не важно. Ему важнее было уловить состояние!



Я взглянул на часы.

— Вы хотите уйти? — спросил Наль.

— Да, уже поздно, а мне ещё с собакой гулять.

— Я хочу вам дать один совет... как сыну! — сказал он, крепко, до боли, пожав мою руку.— Никогда не оглядывайтесь назад, смотрите всегда только вперёд, даже если вы стоите на краю пропасти!

Через пятнадцать минут, садясь в автобус, я почувствовал себя нехорошо. «Вот чёрт! — подумал я.— И зачем мне надо было водку пивом запивать?» Но я вспомнил мужественное напутствие Наля, его крепкое рукопожатие — тошнота сразу прошла, и я сладко задремал на заднем сидении сто тридцать девятой маршрутки, увозившей меня в глубокое Купчино.

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера