АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Светлана Савицкая

Дед говорил

Сквозьплотнозакрытыевыцветшиепортьерысолнцепробивалосьмощнымнапором, и класс-музей, всегдазалитыйсветом, былизлюбленнымместомучеников. Здесь, наюжнойсторонешколы, обычнопрямо в пролетах и коридорахпроходили в своевремямногочисленныевыставки и конкурсыподелок. И поканеисчезлакуда-тостаренькая и невероятноактивнаяучительницатруда, многиегодыработалкружок «Мягкойигрушки». Обэтомнапоминалистеллажиотполадопотолка с лучшимиподелкамизатридцатьлет! Вотголыепроволочныекаркасы. Вотобтянутыебинтамибудущиетела, похожиенаегипетскихмумий. Воткуклыфарфоровые. Соломенные. Глиняные. Вотизкапроновогочулка. Вязанныедеревья. Меховыегрибы и мышки. Большие и маленькиечеловечки. И даже в полныйрост! Смешные и страшные, умные и глупые, онитеперьжутковато-мистическисмотрелинановенькихучеников, и педагогов, точнонедоумевая, зачемимнадознать о квадратныхуравнениях?

— Повторимсвойстваэлементарныхфункций, — вещалаучительница.

Тимофейслушалее и неслушал. Времяотвременипоглядывалтуда, гденатретьейполкечетвертыйслевакрасовалсяеготрехголовыйкот. Жалость— какаяжалость, чтозавтра-послезавтравсеэтобудетпереоборудовано. Вонуже в углупугаетвсехгигантскаяпапкагеометрическихплакатов …

ТимофейГладышевпокличке «Заяц» держалсяособнякомот 8 «В». Виноюэтомубыланетолькозаячьягуба и неправильныйприкус, но и непохожеенадругихучениковсобственноевидениереальности.

— Ещенерешил, кудапослешколы? — тронулегозалокотьсоседпопартеСагид, тожесвоегородаизгой, потомучтозвалиегонепоимени, а покличке «Нацмен». К томужевсегдавозившийсясовсякимибольнымитварями. Бродячихкошек и собаконперевязывалбинтами. Подкармливал. Вливал в пастьрастворыпрепаратовотглистов. В общем, велсебя «неадекватно».

— Я торешил. Датакихзаведений, гдеобучаютделатькукол, в страненет. В «куколки», какпринято, толькодевкииграют, — злобнопрошипилявилТим.

— В Гуглеискал?

— А толку?

— Гладышев! Ротзакрой! — прервалаихбеседуучительница, — Какиефункциизнаешь?

— Мнеговорить с закрытымртом? — всталТимофей, вызывающеглядянамолоденькуюпрактикантку.

Классзахихикал.

— Хоть с закрытым, хоть с открытым, мненуженответпотеме, — строгоотрезалата.

— Квадратичные, дробно-линейные, арифметическийкорень…

— Оченьхорошо. Садись. Сегодняпоговорим о «Многоборьенеравенств». Итак, записывайте: Линейные и квадратныенеравенства…— Оначутьпокраснела и довольнаясвоейновойучительскойпобедой, продолжилаурок.

— Я составилстратегему, — тихошепталтемвременемСагид, — мояцель, тызнаешь— статьвеликимврачом. Непростоврачом! А самым-самым-самым! Урокибиологии и анатомии— фигнявопрос. МнеинтересныпрактикиИндии, Филиппинскиххилеров, Тибетскихмонахов … Мединститут— понятно, научебуденегзаработаю. Ноонсейчаснеможетдатьполнойкартинкипланетарноговрачевания. Чтобыдостичьглавнойцели, я решилосуществить и освоитьпобочные. А именно: дляначалаустроиться в самуючтонинаестьзачуханную ЦРБ, каким-нибудьсамымчтонинаестьмедбратистыммедбратом, иличтоещекруче— в МОРГ…

— В МОРГ??? — громкоудивилсяТимофей, и подскочилнастуле.

— Тимофей! Тысновамнемешаешь!

— Большенебуду, ЕленаМихайловна! — поднявшись с места, воскликнулпарнишка, — Простите, пожалуйста, я все-всепонялпролинейные и квадратныенеравенства. Этокакнеравенствалюдей. Однилинейные. Другие— квадратные.

Классдружнозахохотал.

Учительницавспыхнула:

— А ты, сталобытьквадратно-линейный, разтакойсообразительный!

— Заяцквадратно-линейный! Квадратно-линейныйзаяц! — веселозадразнилиодноклассникисовсехсторон.

Подростокнесердился. Тожехохотнулвместесовсеминаудачнуюшуткуучительницы. Онлюбилодноклассников. И они, хоть и сторонились, ноотносились к немубеззлобно. Мальчикуказалось, чтовсеониулыбаютсяпо-разному. Каждогоизсверстниковонизображал в карикатурномальбоме, нонепоказывалникомукромеСагида. Онсобиралихвзгляды. Собиралракурсы. Поворотыголовы. Профили и полупрофили. Рожи и рожицы. Могнарисоватьлюбогонапамять.

— Все. Посмеялись. Работаемдальше. Садись, Гладышев! — ЕленаМихайловнастрого и терпеливопродолжалазанятия.

— Тим? — сновазашепталСагид.

— Нунейметсятебе! Хочешь, чтобыонаменяизклассавыдворила? — ОтмахнулсяТимофей.

— Тимка, нупойми. Ты— слабоезвено. ОнаженесделаетзамечаниеКартошкиной, хотятатрещиткаксорока «заяц-заяц, квадратно-линейныйзаяц!», потомукакеепапазамзамазамагородапоземлепользованию. И недернетПетрова, сынкамайора МВД. И мне, даже, если я будуеймешатьизурока в урок, слованескажет! Я нацмен! А онаживетодна, и боитсяповечерамидтидомой. Причем, ейнеясно, к какойдиаспоре я принадлежу. Смуглый и смуглый. Онанасвсех и казахов и киргизов и дагов и айзеров— черносливаминазывает. Я слышал! Ноэто, какбытебеобъяснить, мояпривилегия. И еестратегическаяошибка. Я будусвоимсредииндусов и средитибетцев и средифилиппинцев. А потом я избавлюмиротстарости и болезней! — И неожиданнодобавил, — Пойдемвечером в МОРГ?

— Очумел??? Менятошнитоттрупов!!! Тыхочешьнаврача, а не я. Ты и иди, Парацельс!

— Бабкиобещаютзаоднуночьпростонереальные! — Сагидпоказализ-подпартыновенькийпаспорт, — Теперьпаспортесть, как у тебя. ЗавестиТрудовуюкнижкуобещают! Долетапоработаю, и поеду в Индию… А тысразу в Голливуд и настудиюДиснейделатьсвоихкукол!

— Тамкуколнеделают. ЭтонеСоюзМультфим. В Диснеемультяшкирисуют. Или 3Dграфику… А чёделатьнадо в морге?

— Варитьбомжей.

— В смысле?

— В томсмысле, в прямом. Естьлюди, о которыхниктонезнает. Онизамерзают. В метротам. Наулицах… Нусовсем. Насмерть! Ихнетолькожгут, ихиногдаварят. Дляопытов в мединститутах. Телонадопрактикантуосваивать? Резатьсердце, почки, печень? Вотониотварныеорганы и режут. Скелетыопятьжеполучают…Чтонеслыхалчтолиниразу? Темнота! Нувот. А намничегоненадоделать, простоихвремяотвременипомешиватьба-а-а-льшойтакоймешалкой в а-а-а-громномтакомкотле. И все! Толькоэтосекрет!

— Жутькакая-то. Перестань. Менясейчасстошнит!

— Нукакхочешь! Придется «рыбноеместо» ПашкеизМединститутавыдать. Один я непойду…

ПослеуроковТимофейблаженноподставиллицоосвежающемуветру и реденькомудождю. Каждыйраз, выходяизшколы, емуказалось, чтоонпокидалкамерывременнойтюрьмы. И ничегохужеслова «урок» немогсебепредставить. Ведьчтотакоеурок? 45 минутметодичногонавязчивоговдалбливания в тебяненужнойинформации, закоторуютынаследующийденьдолженеще и отчитаться! Зачемему, мальчику, которыймечтаетбытьскульптором, зачемему, скажитенамилость, линейные и квадратныенеравенства? Дроби? Корни? И извлечениекорней? Какмноговредоноснойинформацииежедневно в видеобязательноговежливогопослушания «изощреннойпыткой» проникает в мозг! Этотгавкающийнемецкий! Этотзанудныйрусский! А этахимия! И этотолько 8 класс! А ещеболеетрудные 9,10,11, а потомдедскореевсегозасунетегопосвоим «солдатскимсвязям» в какой-нибудьлевый «гуманодоидальный» институт…

***

Мыслипрервалисьмгновенно.

Заходя в подъезд, Тимофейнапрягся, реагируяназапахновоймебели, какнатревожныеперемены. И дальше, какчуетсобакаслед, лишьглазамиотмечалмелкийредкиймусор в видесветлыхстружекдосамойсвоейдвери. ЧтотамопятьучудилокаянныйЕгорыч?

— Здесьбудетзимнийсад! — заявилстариквнуку.

Мебельизмаленькойкомнатыбылаубранавместе с вещами. Насерединестоялодвановыхкресла. Междуними— шалашомсложеныножкиотстульев и какие-токниги. В тюливырезанодвабольшихквадрата, черезкоторыечеткосталовиднообрезанныекультитополя.

Тимофейнедоуменновоскликнул:

— Ноэтожемоякомната!

— Иллюзии, дружочек! Иллюзииправятнашимсознанием! — дружелюбно и вдумчиво-длиннопрошамкалстарик, указываяповелительнорукоюнавтороекресло. — Садись, дорогой.

Тимсел. Егоноздриотнегодованияшевелились. Какстарикпосмелбезразрешенияпохозяйничать в комнатеТима? Дед, совершеннонеобращаявниманиянаегореакцию, нравоучительнопродолжал:

— Иллюзияпервая. Мырождаемся и нашаматьэтонашамать. Нематьнашамать. А Бог. Одинонрешает, нашаэтоматьилинет. Поэтому, уходяотматери, мыотнеенеуходим. А возвращаемся к Богу!

— Тычто-лиБог?

— Я! — поднялуказательныйпалец к небудед, и рукаегозатряслась. И ещеТимзаметил, чтолеваяполовинадедовалица и телакак-тостранноонемела и затвердела, чтоли.

Тимофейтревожнозастыл в кресле. Этоужеслучалось с дедомпослепервогоинсульта. Егорычначиналзаговариваться, и так в этомпреуспевал, чтопонималпороюлишьсамсебя.

— Тывсегдапонимаешьменя, Тим? — угадываямысливнука, продолжалдед.

— Нет, — честноответилмальчик. — Кактебяпонять, еслитысамсебянепонимаешь?

— Я тосебяпонимаю! — ухмыльнулсястарый, и чутьповышаяголос, чтобыпридатьмыслямзначимостипродолжал, — Таквот. Иллюзиявторая, Тим. — Нашидети— этоненашидети. Этонашинаказания. Нашипреодоления. Еслионинаснепонимают! Изэтогоследует, Тимследующие. Нашивещи— этоненашивещи. Мыуходим. Вещивыбрасываютнапомойку, илидостаютсятем, ктоэтогонедостоин! Мыничегонезабираем с собой!

— А произведенияискусства? Слова? Мысли? — неожиданногорячовспылилТим.

Дедзадумался. Ноненадолго:

— Мыслитоженетвои! — махнулонрукой. Ножеланиеобъяснитьсвоютеориювозобладалонадвредностью, — ВотсегодняпозвонилатвояматьизПарижа, сказала, чтобы я передалейполныеправананашумосковскуюквартиру. А тебяопределил в интернат. Оначто, хочет, чтобытебятамсгноили, замучили, задушили…??? Этоне я еепотерял, Тим. Этоеепотерялоцивилизованноеобщество. Да-да! Нимного— нимало! А ты, чемтылучше? Думаешь, незнаю, о чемтыподумал? Дазнаю я, Тим! Тыподумалтак, какподумалибытысячитварей, избалованных, эгоистических, невидящихничегодальшесвоегоноса: «ГадкийЕгорыч! Вытащилизмоейкомнатыкровать, шкаф и стулья, и фигнейстрадает с зимнимсадомсвоимдолбанным!»

— Я такнедумал!

— Думал! Думал-думал! — заводилсядед, — Новотведь в чембеда. КтотебесказалТим, чтоэтотвояжизнь, твоетело, твоивещи и, чтоэтотвоякомната?

— Тактыговорил…

— Да. Этобыловчера. А сегодняэто— зимнийсад. И я будуразжигатьздеськостер! Костер— этоединственныйвыходизсоздавшейсяситуации. Я нехочупотерятьтебявследзатвоейматерью…— затряссявсейтеломЕгорыч.

— Костер? — Тимпонял, чтонужнокакможноскореевызватьскорую. Носделатьэтонезаметно, и неспугнутьдеда, чтобытот, наломавшийдровизстарыхстульев, ихнеподжег.

— Да. А чтотутудивительного? Этосад. Вотздесь— дедпоказалнапустыеуглы, — растутдеревья. Вишнизацвели. Завтразаморозкиобещают. Поэтомунадоразвестикостер, чтобыдымомукутатьплодовыедеревья.

— Вишни?

Дедвздохнулароматнесуществующихцветущихдеревьев в пустыхуглахкомнаты, и произнес с упоением:

— В и ш н и!!!

Тимосторожнопопыталсяподняться и улизнуть в коридор к телефону. Какиецветущиевишни, еслинадворепоздняяосень?

— Сидеть! Я ещеневсесказал! — рявкнулвластнодед. — Вишнитоженетвои! Заметь! Тыдаженепонял, чтоихнет! Тынепонял! Тывообщеничегонепонял! Нетвишен!

— Хорошо, нетвишен, — согласилсяТим.

— Правильно! Ониесть. Ноих и нет. Сказанодревними: «Любитевнуков, ибоониотомстятвашимдетям!» Надетяхприродаотдыхает. А внуки… Внуки… О чемэто я? Ахда. И внуки и мыесть. Какбывсеещеесть. Но!!!! Тебянет. И менянет. Мы «другеем»-меняемся-трансформируемся. Мы— трансформеры! Поэтомунаспрежнихуженет.

— Ну, этопонятно,— сталсоглашатьсявнук. — НетЗемли, Галактики и Вселенной.

— Ничертатебенепонятно! Земляесть, и Галактикаесть, и Вселеннаяесть. И Любовьесть, накоторойвсеэтодержится. Толькоздесь в этойтвоейкомнатееенет. Нетлюбви. И нетвишен. А очаг… сейчасразведем. Несиспички!

— Нетспичек, дед, — началвключаться в сумасшествиестарикавнук.

— Да? В-о-о-от! Значит, и огня в этомдометоженет! Тыпонимаешь? Всеправильно! Еслинетлюбви— нет и огня. Неттепла. И заморозкомубьетцвет. … Однажды, когда я былмаленький, матьотдаламоегобархатногокотакаким-тодетям. А этобылмойкот, Тим. Мнетаквсегдадумалось, и хотелосьдумать. А матьотдала. Такмойэтобылкот, илинемой?

Тиммолчал. В мозгумелькнулеготрехголовыйопыт, помещенныйподстекло в математическомкабинете. А дедчутьлинекрикомпродолжал:

— Этобылвообщенекот! А иллюзия! Сначалакусокваты, обтянутыйбархатом с двумязеленымипришитымипуговицами! Потом— рухнувшаяиллюзиясобственности! Любви! Мира! Родства! Ведьмы с матерьюпоругалисьиз-закота. Так, какстранымеждусобою. И война, а немирстоятмежнамидосихпор! Онаумерла— этоневажно! 60 лет, Тим! Потом я выгналсвоюдочь! Потомучтоонатебяникаплинелюбила! Иллюзиясвета, — дедуказалнакультизаокном, — когдавсеравнонаступаетночь. И смертьнаступает, Тим!

— А зачем в новыхзанавескахквадраты-товырезать? — невыдержалТимофей.

— А затем! Чтобытывидел, когдадедатвоегонестанет, чтомирполониллюзий. Смотринатополя, незакрываясьзанавесками! Онидумали, чтоэтоихдети и ихруки. А ветвивзяли и отрезали! Смотринаихкульти! Всегдасмотри, Тим! Вочтопревращаютлюдимечтыдетства, еслинетогня!

— Нучёты к деревьямпривязался?

— А то! Этоткостер. И этотзимнийсад в местетвоейбывшейкомнаты— мояиллюзия, Тим. Что я могуещечто-тоизменить. Можетбыть, насамомделе— НИ-ЧЕ-ГО?... А?

— Положим, ужеизменил… правданемогупокасказать— в лучшуюлисторону.

— Да?! — недоверчиво и скорееутвердительно, чемвопросительнорявкнулдед, поднялся с кресла, даваяпонять, чторазговорокончен, погляделначасы. И какбыл в пижаме и тапочках, так и отворилвходнуюдверь.

— Тыкуда? — раздраженнокрикнулвдогонкуТим.

— Заспичками! — злобноответилдед, волочалевуюногу.

— А деньгивзял?

— С деньгамилюбойсостоится. Тыбезденегпопробуй. Деньги— иллюзия! — проворчалЕгорычуже с лестницы.

Тимсразужебросилсянапоисксвоихвещей.

«Ага. Вотон, мойстол. Илинемойстол. А нуего. Запутал. Мойнемой. Какаяразница? Мненанемурокиделать, а недеду. Значит, мой. Хотяегоконечностол. Дедовстол. Вотмолодец! Накухнюсообразилперетащить… Заразастарая! Ладно. Пустьнакухнепокапостоит. А кроватьгде? Нувообще, прикол! В коридоре у спальни! Чтоэтоонэтимхотелсказать? Так. А чтоон в своейкомнатеоставил? Ага!»

В комнатедедасталоуютнее и просторней. Напротивоположнойотдверистененановенькихстеллажахдедразложилтугорукниг, котораявсегдамешаласвободнопередвигатьсяпоквартире. Запасылитературыдлябудущейшкольнойпрограммыдедберег, какзеницаоко. Получилосьуютно. Топчандедазастеленпледом. Выбитыйдоскрипачистыйковернаполу.

«А кудажеонподевалмойкомп?» — подумалвозбужденноТим, и нашелего в зале в коробкахдлямусора. Тудажевнизголовойбылавыброшенамраморнаястатуэтка, выточеннаяЕгорычемсобственноручнопоформедочери, забывшей о нем в далекомПариже. Белаястатуэткабольшепоходившаянабогиню с длиннымиволосами, загадочно и прекрасноулыбалась.

— Вотстарыйхрыч!

Готовясь к решительномусопротивлению, Тимофейвызволилмраморнуюфигуркуматери, и принялсясобиратьдеталимашины в большойкомнате. Перетащил в неесвоюкровать. Подключилсеть. Зановоналадилантеннутелевизора. Подмел и прибралмелкиевещи, какмог, чтобынерасстраиватьЕгорыча.

«А гдежедед?» — опомнилсявдругТимофей. Зашел в комнату «мифическихсадов». Невольновзглянулнавырезанныеквадраты в тюли. И ахнул! Тополяцвеливишневымцветом! И белыелепесткикружились, непадая.

В мгновениеокаТимофейподскочил к тюли. Снег! Наулицедавнопадалснег! Господи! Этоснег! А какжеон? Егорыч? В пижаме и тапочках? Почемуегонеттакдолго?

«Дедговорил, любовь— нелюбовь. Иллюзия! Насамом, оказывается, деленелюбовь, этолюбовь!» — думалТимофей, накидываякуртку и тревожновыбегаянаулицу. Онуженехотелвоевать с дедом, а лишьнайти. Вернуть. Напоитьгорячимчаем. Успокоить. Накрайнийслучайразвестиогонь в его, точнееуженеегокомнате, а в зимнемсаду, дапустьонделает, чтохочет. Толькобынайтиэтого «иллюзиониста» средиснега!

Ногдетам? Землюпокрыласплошнаятолстаявата. Сумеркисгущались, окрашиваяснежныйпокровсинькой. Дажевыстираннымбельемзапахло.

«Наверное, дед к кому-тоизсоседейзабрелзаспичками. Онжебезденегвышел и безверхнейодежды», — подумалосьТиму. Тревога, холод и одиночествозагналидомой. Безужинапаренексумеречнозаснул. Разбудилутреннийзвонокмобильника:

— Гладышев! Я в школунепойду. Можешьменяприкрыть?

— Нет. Я дедажду. Обзваниватьсейчасначнубоевыхдрузей и подруг.

— Тыгдеживешь? Можно к тебе? Немогу в себяприйтипосленочногодежурства.

— Ну, заходи, тольконепугайся. У насстранненькаяобстановочка. Дедтутнашухарил… мочаему в головустучитвремяотвремени…

Минутчерездесять в квартируввалилсяСагид, топаяногами, стряхиваяснег и бурчаподнос:

— Бр-р-р! Наулицепрямзима! — и вдругвстал, каквкопанный, уставившисьнафотокарточкуЕгорыча, прикрепленную к зеркалуприхожей, — Этокто?

— Дедмойсумасшедший. А что?

— Гладышев! А онвсё… того. Этого. Самого…

— Чтотого?

— Ненадоискать. Тыдеданенайдешь.

— В смысле?

— Пижама у негополосатая?

— Нуда.

— Тим, он в Моргпопалвчера. Ну и … в котел. Сварилидедатвоего.

Тимофейпорастерянномувзглядуодноклассникапонял, чтототнешутит. Заметалсямедленно и дико, кактаракан, посыпанныйдустом, и пошелнеглядя, наавтопилоте в свою-несвоюкомнату с зимнимсадом.

— Материзвони, Тим. Отцу! — прямо в обувидвинулсязанимСагид.

— Отвали! — огрызнулсяТим. — Спички-зажигалкаесть?

— Есть!

Тимуказалнаодноизкресел:

— Садись! Надоочагзажечь.

— Тычёопупел? Пожарныхвызовут! — плюхнулся в креслоСагид.

— И чтожетеперь? — растерянновздохнулТим, и медленноопустилсяпередхолоднымнесостоявшимсякостромнаколени. Видимо, емутоже, какдедувчерабезумнозахотелосьтепла.

Сагидмгновеннооказалсярядомнаколенях:

— Клянусьтебе, брат! Я клянусьтебе! Я незнал! Егоужепривезлискрюченным и окоченелым! Бездокументов.

— Отстань! — мягкодернулсяТим. Сквозьмайкувывернулсякрест и сталраскачиватьсямаятником.

СагидловкопоймалкрестТимофея, и прижал к губам:

— Клянусь, Тим!

— Я несержусьнатебя, отстань. Избавитьмиротстарости и болезнейнеполучится, дажеесливсех в кипящеммолокесварить, — легонькоотстранилсяТим и встал, внимательноизучаяпадениеснежинокнаотрезанныекульти. — Онменяимел в виду… илисебя: тополя с отрезаннымируками…

— Дедажалко? — непонялСагид.

— Незнаю. Жалкоилинет. Онтаккровьмневыпилзапоследниегодысвоимстарческиммаразмом, что я вообщеуженичегонепонимаю. Тодедкакдед. А токаквключит «заумь», такхотьстой, хотькричи «караул!» Делатьточтотеперь?

Сначаладрузьярешилипозвонить в органыпорядка. Нооченьскороотказалисьотэтойзатеи. Какиеорганы? ЦепочкабудущихсобытийвыстраиваласьпротивТима. И грозиладетскимдомом. Отецбросилихдавно. КатегоричныйЕгорычназывалродногоотцаТиматоалкачом, торенегатом, и вычеркнулизсписказнакомых. ТакимжеобразомоноторвалТима у матери, котораявышлазамужза «проклятогокапиталиста», насамомделеменеджерасреднегозвена, жалеющегоденьгинамеждугородныепереговоры. Она и русскийзабыла, наверное, неточтоТима и егопроблемы. Даже в первыйклассотводилегодед. А тутещезвонок, которыйвывелЕгорыча «изколеи». Повсемпрогнозамполучалось, что в Парижоназаберетсына, еслисвистнетнагорерак.

ЕдинственныйдоходсемьисоставлялавоеннаяпенсияЕгорыча. И ненавистный 8 классможетстатьвообщенезаконченнымдляТима. Неговоряуж о 9,10,11… и довеском к кошмару о «гумонодоидальном» институте.

— Невешайнос, Тим! Соображай! Нутыжесамыйсоображалистый в классе! Придумайчто-нибудь!

— Чтопридумать? Денегнет? Нет. Продукты в холодильникезакончились. Замобилуплатитьнадо? Надо. Заинтернет. Засвет. Завсе! Пенсиюпринестидолжнычерезтридня. Такмнееебездеданедадут!

— А заначки у дедабыли? Книжкаилисберкнижка? Счет в банке?

Тимнервнозахохотал:

— В банкахгорохтолько! Небыло у насничего! Какгосударствоободралосберкнижку в Перестройку, таконбольшеникомуневерил. Здесьнажурнальномстоликепенсиюдержал. Видишь? Пусто! Вот. Креслакупилвчерадвановых! Я с негокомп к учебномугодуелевыдрал. Тычё!?

— А тыкуклусделай! — забурчалвиноватоСагид. — Такуюже, какдедтвой в жизни. Ну, усекаешьходмыслей?

— Портретных я никогданеделал!

— А кот? Лицато у котачеловеческие?! Но у тебяжелучшевсехлепитьполучается! Я видел! Почтальоншамолодая? Старая?

— Пожилая. Придурковатаямалёк. Сначаланазваниваетразапотри. Потомкакзацепится с дедомязыком, такневыгнать! Общительная— жуть!

— Давайпоправкунадальность и наплохоезрение. Смотри! — Сагидподнялсяподошел к входнойдвери. — Прикинь. Заходитпочтальонша. А тыей и говоришь: «Ой! Мойдедвообщесбрендил, мимогоршканавалил, веськоверустряпял»! Полюбомузапахостановитлюбогочеловека, еслионнемедик. Остановитпрямо у порога. Тысячуразвидел!

— Прямтак и тысячу, — хмыкнулТим.

— Нухорошо, Пашкаизмединститутанадежурстверассказывал. Не в томсоль. Прикинь. Онаостанавливаетсяназапах, каквкопанная. А намтого и надо. Темвременемтыидешь в комнатудеда. Дверьоткрыта. Почтальонвидиткуклу. Нодумает, чтоэтоживойчеловек. Тыдолженеевключить, чтобыонаеле-елешевелилась. Нележала и несидела, а двигалачем-нибудьтам, рукой, ногой, головой. Тыкакбыподходишькакбы к деду, насамомделе к кукле. КукольныйтеатрОбразцовапредставь! Нагибаешься, закрывсобоюдокумент. Самставишьподпись. В следующийраз— другойспектакль. К примеру, тыеготащишь в ваннутамили в туалет, а онтебязасобойобуглыбьет. Нупредставьвсеэтоживенько… Почтальоншазачистуюмонетуверит. Берешьденьги. Живешьдальше. Схемусечешь? Я всегдаговорил, главное— выработатьстратегему!

— И сколькотакжитьпотвоей «стратегеме»?

— Сколько-сколько? Откуда я знаю, сколько? Пока в армиюнезагребут, если в институтнепоступишь. Тыужекому-нибудьзвонил?

— Нет!

— Нуты и балбес! Дед в тапочкахнаснегвышел и пропал, сердечнымприступомстукнутый. В ночь! А онникомунезвонил!

— А чтобыэтоизменило? — злилсяТим. — Онтакстрашноговорил, какпередсмертью! Я теперьпонимаю, онбылпочтимертв! Вот, еслибы я позвонил, кстати, тотеперь в комнатебездомныхдетейкашуманнуюлопал!

— А теперьбудешьжитьспокойно, безментов и пентов. Долго и счастливо.

— Долго. Ноплохо. — ПопыталсяпошутитьТим, нополучилосьгрустно. — Расскажи, Сагид, какэтобыло. Кактамчеловек, в кипятке?

— Броськурицу в стоградусовпоЦельсию, и увидишь, кактамчеловек в кипятке!—отрезалСагид. — Лучшенедумай. Этонетвоятема. Простопридешькомне в 90 летзакаплямимолодости. Естьтело. А естьдух. Вотчтоважнее. Я хочучерездухлечитьтело. А дляэтогомненужнознать о телевсе! Мойтебесовет. Сделайкуклу. У тебятридня. Да. Подписьнаучисьподделывать. Тыжекласснорисуешь! Потренируйся! И… — Сагидзамялся, — Прости! Я правданезнал, чтоэтотвойдед.

Тимпромолчал. Чтобыэтоизменило? Входнаядверьхлопнула.

Таконсидел в оцепенении, покаснованепозвонилСагид:

— Тимка! Беги к школе! Всеподелкинашинапомойке! Может, котасвоегонайдешьтрехголового!

Позаданиюновогодиректорашколымузейвсе-такипереоборудовали в математическийкабинетпопоследнемусловутехники. Стеллажиосвободилиотпыльныхстарыхкукол, предоставивместошарам, параллелепипедам и квадратам.

Близлежащая к школепомойкаоказаласьзаваленаигрушкамидетскогоизготовления. Тимлихорадочнодоставалмусорныепакеты, набитыеподелкамиучеников, изконтейнера. И «зимнийсад» к вечерупревратился в реставрационнуюмастерскую.

— Я решилтак, — наэтотразСагидзавалилсябезпредупреждения, — Еслитыпопалкакговорят в Китае «вовременаперемен», тебебезменяникак!

— Да, заваливай! — беззлобноответилТим. — Вместебудем «играть в куклы». Пижамудляперсоны я уженашел…

— Считай, полработысделано!

Разбираяпакетыдлямусора, какмешкидлятрупов, ребятаизвлекалиизнебытияпоодной и аккуратнораскладывалипополу «Зимнегосада» петушков и коровок, танцовщиц и Айболитов, какбывозвращая к жизни. В серединепакета с меховымиигрушкамибылнайдентимкинвеселыйкот.

— Правильно. — ЗадумалсяТим, — делаеммычто-то. А нашеделоужененаше. Этоиллюзия, чтоононашеда? К примеру, жизньэтоготрехголовогокота. Онмойилинемой, Сагид?

— Конечнотвой.

— А почемуонстоялтамзастеклом, и улыбалсявсемисвоимитремямордаминавсетристороны в кабинетеалгебры, а потомоказался в черноммусорноммешке? Еслибыонбылмой, разветакпроизошлобы?

— Отстань. Будьпроще.

-… дедговорил…

— Твойдед?

— Откудазнаю, мойилинемой?! Ладно. Смотри. Воткуклы с ростчеловека. В принципе, эта с пустойбашкойподойдет. У неепроволокакрепкая. А лицо…

— В Гуглепогляди у МадамТюссо, каксоздаватьвосковыеперсоны… — сновадалпровокационныйсоветСагид.

К ночионушел. А Тимофей, начитавшийсяумныхвещейизинтернета, скопировалмножествопромежуточныхфотографий, забралсянаантресоль, досталновогодниемаски. Выбралту, котораяболеедругихподходиладляработы, и приступил к растоплениюбелыхвосковыхсвечей, хранимыхдедомнаслучайотключенияэлектроэнергии.

Лицо и шею, какнистранно, Тимслепилбыстро. Свечи «плакали» набледноечело и слезыобразовывалидорожкиморщин. Егорыч, какживойухмылялсянастолькокарикатурно, чтопортретноесходствобылобесспорным! Нановоеувлекательноезанятиеушлапрактическиночь. Носпатьнехотелось. В мастерскойзажегсянекийсвященныйогоньтворчества. Можетбыть, именноегонехваталоЕгорычу. Оглядываясьвремяотвременинакультитополиныхобрубковзаквадратамивырезанными в занавесках, Тимпыталсяпонять, о чемэтодедговорил, и почемувелелнепременносмотретьнатополя…

Дляпарикаидеальноподошлаопушкатимкинойзимнейкуртки.

И какбыло у МадамТюссо в технологии, осторожногорячимтонкимкрючком, всаживалонволосинкузаволосинкой в воск. Онназвалсмелыйрезультат «ПерсонаЕгорыч». Кукла к рассветуужеимелателонапрочномпроволочномжесткомкаркасе, хоть и пустую, новесьмасимпатичнуюголову, покрытуюмаской, гдевосковойкожейугадывалосьлицо, обладающеепрекраснойседойшевелюрой, бровями, ресницами и усами, как у Егорыча. Оставалосьпридатьакварельюнужныеоттенки.

— Тыкак? — спросил, подходящий к парадномуподъездушколыСагид.

— Пижамунадетьпоможешь? — улыбнулсяТим.

— Что, в самомделеполучилось?

— Посмотришь. Ты с дежурства? Кактам?

— Подробноститебелучшенезнать. Могутолькосказать: примернотоже, что и раньше.

Планвосьмиклассниковсработал. Женщина, чтопришлакаквсегдавыдаватьпенсию, несмоглапройтидалее «заготовленной с утрамины» в горшке и предоставилаТимупоставитьнедедов, а свойавтограф. И дажетенисомнениянепоявилосьнаеелице, чтозаоткрытойдверью в спальненастоящийЕгорыч, а невосковаяфигура. А уходя, онапрошептала:

— Святой! Святойребенок! Дедужеподсебяходит. А оннебрезгует! Святой!

Тимтольковздохнулнаэто. Ножитькак-тонадобыло. И онпродолжилсвоиопыты.

Отрабатываявсеновые и новыедеталинакукле, Тимчерезнеделюнаучилеенемногосамостоятельнодвигаться, череддвенеделипроизноситьпару-тройкуслов. А черезмесяц «кукла» ходилапоквартиренашарнирах, правдаприподдержкеТимофея.

И толькорукиникакнеудавалосьдовестидосовершенства, так, чтобы, прямокак у людей. Снова и сноваТимофейдавил и растиралтеплыйвоскпопроволоке, и с такимусердиемвдавливалмассу в «кости», чтоужеказалось, чтофаланги «Егорыча» болятоттимкиногоусердия. Параллельно, аккуратнопосещаяшкольныезанятия, Тимофейпринималиллюзиюзажизнь. А жизньзаиллюзию. Расписывался в дневнике. Зубрилалгебру, русский и немецкийтолько в комнатедеда, положивпередперсонойучебник, чтобытаегопроверяланапредметошибок. ТакТимубыловсе-такилегче. А «ползаяпоинтернету», оннаблюдалмастерстводругихкукольников. Хотелосьпопробоватьсебя и в шарнирнойкукле и в керамике, небрезговалвалянием и гипсом. Новыепланырождалисьодинзадругим. Ведьстоиттолькопопробовать! Всеполучается! И как!!! Завечер, используяготовыекаркасики и помаксимумудеталишкольноготворчества, извлеченныеизпомойки, онмогизготавливатьтри, иногдачетыре и дажепятьпотрясающихвесельчака! Лицо и руки в кукле— самоесложное. ВотэтотеперьудавалосьделатьТимувеликолепно.

Ноновыетехникитребовалиденегхотябынаматериал. Куклы, которыхон «оживлял», паруднейещекрасовалисьнаподоконнике «зимнегосада». Парнишказановолепиллицаизпростогокерамическогозастывающегопластилинаилипластмассы. Лукавые и юморные, онимоглитеперьукраситьсамыйизысканныйдом.

Родиласьколлекция— «КомичнаякуклаТимофеяГладышева».

Сагидомделалисьфотоснимкиэтихшедевров с мобильника, и имжепредлагалисьнасайтепродажэкзальтированныхбогачекБорвихи и Рублевки.

Веселыеподелкисталиохотнопокупать. Новыхкуколждали. Навырученныеденьгионоплачивалуженетолькокоммунальныеплатежи и питание в школьнойстоловой, а иногдазабредал с Сагидом и в «Якиторию». Создалсайт. Целымсобытиемявилосьто, чтопонастоятельномусоветудруга в центреМосквыТимофеюзапаручасовсделалипластикулица, убравдефектыгубы. Онотпустилусики, какЕгорыч. Поставилбрекеты, чтобыисправитьприкус. Но в классеегопо-прежнемудразниликвадратно-линейнымзайцем.

Никтонезнал о тайнедрузей. Казалось, мирунаплевать— былЕгорыч и несталоЕгорыча. Тимнаучился, опятьжепосоветувосточногосвоегоприятеля, даватьмаленькиевзяткивовсехконторах, связанных с документацией. Комушоколадкусунет. Комукоробкуконфет. Комукрасивуюкнижку «отдеда».

Однаждыизполиклиникипришлаврач.

— Онтолькочтозаснул! Ночьнеспал! Выпроходителучшенакухню. Я отвечунавсевашивопросы, — попривычкесолгалТим. И врач, убедившись, чтодедпохрапываяровно «дышит» подпледом, с удовольствиемпопилачаю, поеласушииз «Якитории», которыеТимурегулярнодоставлялинадом, записала «симптомы» в книжечку, приняла в подароквеселуюкоровку. Онаих, какоказалось, коллекционировала. И ушла с легкимсердцем.

ЧтобыпродлитьинвалидностьЕгорыча, Тимупришлосьпоходитьпокабинетам. Помоглатажеврач. Черездвенедели у Тимапоявилисьновыенужныебумаги. А у врача— множестворазных «эксклюзивных» коровокдляколлекции.

— Я выяснил. Причинойсмертидедаявилосьсильноенервноепотрясение, — заявилкак-тоСагид, — Твоя «биологическаямать» хотеластатьполноправнойхозяйкойквартиры, и, скореевсего, мечталаеепродать и распорядитьсяденьгамитамвоФранциидлякакого-тобизнеса. Он и рассвирепел. Натебя, сталобыть, ейсовершеннонаплевать!

— Нутыскажешь! Биологическаямать. А ктотогданебиологическая?

— Я, — серьезноответилСагид. — Я тебялишилрадостикремацииостанков. Значит, будувсегдапредтобойвиноват. Я тебяусыновил. «Приручил». А, значит, я «затебя в ответе»!

— Ты к чемуклонишь, нацменистыймой «Мачих»? — улыбнулсяТим.

— К тому, — наполномсерьезе, необращаянасарказмдругавнимания, продолжалгнутьсвоюлиниюСагид, — Покадед «живой», я имею в виду, в видеперсоны, нужносрочновызыватьюриста и подписывать «дарственную».

— Нафига?

— Этоединственнаяюридическаялазейкадлянаследников. Противдарственнойобратногохода в законеРоссийскойФедерацииещеничегонепридумали.

— Чёопятьспектакльбудемустраивать?

— Придется, Тим. Радизаконавысшейсправедливости! Я решил, чтоонавиновна. Во-первых, переддедом. Во-вторых, передтобой. В третьих, каксказалтвойЕгорыч, передобществом. Поэтомунадоеечуть-чутьпроучить. И, я абсолютноуверен, еслибыбылживтвойдед, онбыдарственнуюподписалпростомухой! Согласен?

— Посадят, если…

— Давайбезесли. Хочешьжитьнаулице?

— Почемусразунаулице?

— Дапотомучто, еслитебя в детдомопределят, тынаследующийжеденьсвалишь! Характер у тебяскверный. Квартирулибоматьотсудит, либосоцотделМосквы. А у менятакоеколичествородственников, чтосамсплюнатретьемярусе!

— Блин! Ну, давайпопробуем…

— Кстати, навсякийслучай. Есливдругувидишь, чтолицочеловекаперекосило, считай, признакинсульта «налицо». Нейрохирургиговорят, еслиони в течениетрехчасовуспевают к пострадавшему, топоследствияприступамогутбытьустранены. Трюксостоит в том, чтобыраспознатьинсульт и приступить к лечению в первыетричаса— что, конечно, непросто. Существуютчетыреосновныхспособа: 1. попросичеловекаулыбнуться (оннесможетэтогосделать), 2. попросисказатьпростоепредложение, например «Сегодняхорошаяпогода», 3. попросиподнятьоберуки (несможетилитолькочастичносможетподнять), 4. попросивысунутьязык (еслиязыкискривлён, повёрнут— этотожепризнак).

— А дедбылнакакомэтапе, еслитакмногомненаговорил, что я досихпореготолкомне…?

— Судяповсему, онзамерзчерезпятьминутпослевашейбеседы… его, действительно, былоспастинереально! Я могутебеэтоконстатировать, какдруг и какпатологоанатом, и какпродвинутыйюзер…

Психологическийтрюк с горшкомсновасработал. Благодарятому, чтоТимофейсильноволновался, и даженеспалвсюночь, куклаисправно «говорила» словапринажимекнопки: «Давай, сынок!», «Всеправильно!» и «Прекрасно!»

Оформлениедокументовпроисходилонадому в присутствиедвухсоседей и Сагида.

Накухне у столавосседалакукла-сиделка «ПерсонабабаТома». Она в спектаклепринималалишькосвенноеучастиедляполнойубедительности. Времяотвременичуть-чутьшевелилась и глубоковздыхала. Никтодаженезаметил, чтонаеевязаныхногахмужскаяобувь.

— О! У васполноесобраниесочиненийГёте! Какоередкоеиздание! — произнесужеуходя, нотариус в коридоре, с завистьюпоглядываянавстроенныйшкаф.

— Подождитесекунду! В нашемдомежеланиегостя— закон! — метнулсяТимофей в комнатудеда, что-топрошепталкукле, и нажалкнопку.

— Прекрасно! — ответилаперсонаЕгорыч.

Сагид с Тимофеемловкоупаковали в подароквсекнигиГёте. «БабаТома» кивнула в знакодобрения. Сагид, поправляяподушкудеду, нажалнакнопку: «Всеправильно!»

— Спасибодедушка! — Бодрячком! Давайте и дальше! Бодрячком! — помахалему с порогадовольныйпосетитель, и аккуратновложилгонорар в бумажник.

Всеучастникисобытиябылирадостновозбужденыпослесделки.

— Тытакловконаучилсяставитьподпись! — шепнулСагид, выносяосточертевшийгоршокпослеуходасвидетелей.

— Этонаавтомате. У наспочеркпохожоказался. Дедто, кактыизволишьвыражаться, самыйчтонинаестьбиологический. И фамилиятаже, заметь! — ответилТим. — Мысли в глазахрисоватьтрудней!

Победа, точнее, «побочныйэффектрекламы» пришланеожиданно. Черезинтернетзаказаликуклу с лицомкакого-тоюбиляра и в полныйрост. Дорого. ТакТимзаработалпервыедесятьтысячевронапортретнойкукле.

— Тыполетишь в Индию, Сагид! — обрадовалсяон. — А потоммывместеотправимсянаФилиппины!

Заказыбуквальнозавалилиподростка. Этонебылоудачей. Иллюзией. Фокусом. Мастерствопришлонесамособой, а благодаряприродномударухудожника, отчасти, философа и кропотливомутерпеливомутруду. Онпочтиневыходилнаулицу, только в школу и домой. Пока «памятьсвежа» сразужеделалуроки, кактребовалкогда-тоЕгорыч. И лепил, кроил, шил, плакал и смеялсянадновымикуклами и потешнымиживотными с лицамилюдей. Прыгалпоквартирепослекаждойудачи. Зажигалсвечи и долго-долго в зимнемсадугляделзаокно, гдеостриженныетополячернымисимволамиодиночествабередилипамять.

Онвыигралтриподрядсерьезныхконкурса и попал в международныйкаталоглучшихкукольников-портретистов. ТимофейГладышевбылприглашен в Луврнаавторскуювыставку. Доверенностьпослучаюегонесовершеннолетияпришлосьделатьтемже «кривым» путем, что и получениепенсии и подтверждениеинвалидностидеда.

— А к материзаедешь? — первое, чтоспросилСагид.

— Заеду, еслионанебудетпротив. Нопрежденамнадобудетзаявить о том, чтодедушелнаулицу и пропал.

— Тыуверен? — переспросилодноклассник.

— Надоеловрать. Я вырос, мама, — пошутил в ответТим. — Теперь я буду «затебя в ответе».

Дело о таинственномисчезновениидедазависло в органах. И «похожебыло» чтоникомудо «этогодела» «деланебыло». Конецпериодаграндиознойтайнойлжидвуходноклассниковбылсопряжен и с трудностями «семейными» хотявотсемьятодляТимадавносталаиллюзией.

Подростокподсчитал, сколькоденегон «занял» у государствадлятого, чтобывыжить. Суммасложенныхпенсийоказаласьменьшестоимостисреднейкуклыегоавторскойработы. Онперевелденьгибезсожаления в ближайшийдетскийдом, и даженесказалобэтомСагиду.

Тяжелобылорасставаться с «ПерсонойЕгорыч», носледыпреступлениянеобходимобылоскрыть. Рукионоставил. Оставилнаполке, какобразец. Снял с чужоговязанноготела, занятогонавремя, пижаму и носки. Бросил в стиркуто и другое.

Отделивголову, Тимсказалей:

— Этотолькоиллюзия, дед. Тыжезнаешь. Телочеловекаемунепринадлежит. Тысейчасрастаешь. И я слеплюизвоскато, чтопотребуетдуша. Хотя, душа, наверное, тожеиллюзия.

Оннеотрываяглазсмотрел, каквоскстекал с маскиЕгорычанаблюдо, подкоторымгорелонесколькосвечей. Лукавыеморщинкивыпрямлялисьпозаконунового «квадратно-линейногонеравенства», послушно и плавнопроходясквозьсито, оставляяусы и брови в металлическихячейках.

ЕщетеплыйвоскТимофейсобрал в ладони и, поглядываянамраморноеизображениематеринаподоконнике, создаллицодевушки, «ПерсоныИллюзии».

— Я куплюдлятебясамоевоздушноеплатье в Париже! — трепетнопроизнесон и удивленнопоцеловалостывающийлобновойпрекраснойкуклы, немногопохожейнаТима.

Визупокультурномуобменудалибыстро. Зубыдолгонехотелиочищатьсяпослебрекетов. Нодорогаязубнаяпаста, наконец, сделаласвоедело. И белоснежная «голливудскаяулыбка» взрослеющегоТимазаставлялавсечащеоборачиватьсянезнакомыхдевушек. Толькоподходить к ним, и заговаривать, Тимпоканесмел.

Луврпотрясколлекциейпроизведенийискусства, собранныхНаполеономсовсегомира. Изяществолиниймраморныхстатуй. Тонкаяработакистистарыхмастеровстанковойживописи. Иллюзиябогатства и мировогогосподства. Всеэтовошломноготысячнымиобразами в мальчишескоесердце и заставиловосхищаться.

ВечеромпервогожедняпребыванияМатьнашлаего в гостиницесама. Как? Непонятно. Зачем? Неизвестно. Вошла, какбудтоонитолькочторасстались. Онузналеесразу. Замер, отворивдверьномера. Хотелобмануться. Нонемог. ТО, чтостоялопередним, тепланеизлучало.

Оказалосьвсепросто. Онасделалазапроспослеизвещения о смертиотца. Ейсообщили, чтонасынавыписанадоверенность о перелете в Париж. НайтиТимофеятруданесоставило.

Когда-тодавно в детстве, сынпочиталееБогиней, гляделнамраморнуюстатуэтку, искусновырезанную и почтиодушевленную, поканепонялпослегибелидеда, чтопреднимпростойкамень.

Парижскаямодасовершеннонеподходиламатери, такпокрайнеймере, показалосьТиму. Темныеобтягивающиебрюки. Растянутаякофтанемыслимогосмарагдовогооттенканавыглядывающейиз-поднеесеройблузе. Обувьнанизкомквадратномкаблуке. Короткаястрижка— темныйежик.

— Этотебе, — открылонкоробку с бальнымплатьемдляволшебнойфеи, оставшейся в «зимнемсаду». Ведьживаяматьлучше, чемвыдуманная.

— Спасибо, конечно, но… — произнеслаженщина, передернувплечамиотнеожиданности. — Я — судебныйпереводчик, и такогоненошу.

— Напрасно, — огорчилсяТим.

Времяподжимало, и матьнервничала, стоя с ненужнойгромоздкойкоробкой в руках в тесномкрохотномномере. Поразговорувыходило, чтоееволновалатолькомосковскаянедвижимость. Онаболезненноузнала, чтоподокументам, квартирадавнопринадлежалаТимофею.

— В нашейквартирезимнийсад! — задумчивозаявилонматери. Емузачем-тохотелосьеепозлить.

— А почемутысомнойнепосоветовался? Этожемояквартира!

— Иллюзииправятнашимсознанием! — ответилТимотвернувшись, ведьединственноечувствоглубокогоразочарованиявместолюбви, которуюонбеззаветнождал, саднилогрудь.

Матьузнавала и неузнавалаего. Очевидно, отфранцузскогомужа и отобразазаграничнойжизни, единственное, что в нейяркодоминировало— чувствоскаредности. И несмотрянато, чтотам у нихбыловсе, онахотелаотсудитьпоследнее у сына. Онапростонеготовабыла к тому, чтопозаконамРоссиипротив «дарственной» неоставалосьнаэтоникакихшансов.

— Иллюзияпервая, мама. Мырождаемсябезотца и безматери. И единственныйнашотецБог. Одинонрешает, нашаэтодействительностьилинет. Поэтому, уходяотмира и привычек, мыотнихнеуходим. А возвращаемся к Богу! Тыпонимаешьпо-русски, мама?

— Нет, — честноответилаона. — Кактебяпонять, еслитысамсебянепонимаешьнипо-русскинипо-французски?

— Я тосебяпонимаю! — ухмыльнулсяТим, и чутьповышаяголос, чтобыпридатьмыслямзначимости, какделалэтодед, продолжал, — Таквот. Иллюзиявторая, мам. — Нашидети— этоненашидети. Этонашинаказания. Нашипреодоления. Еслионинаснепонимают! Изэтогоследует, мамаследующие. Нашивещи— этоненашивещи. Мыуходим. Вещивыбрасываютнапомойкуилидостаютсядругим. Мыничегонезабираем с собой! Ктотебесказалмама, чтоэтотвояжизнь, твоетело и, чтоэтотвояквартира?

— Но я наследница…

— Да. Этобыловчера. А сегодняэто— зимнийсад. И я будуигратьтам в куклы!

Мать с долгимнедоумениемогляделаТимофея, несумасшедшийлион. Светлыйвьющийсячубчутьдлиннее, чемнужно, потомучтоужемешаетглазам, которыебархатно и влажногляделинанее в упориз-подмохнатыхресниц. Шелковыеусикиещенезнаютбритвы. Идеальныеконтурычувственныхгубнеумелонасмешливоискривленыгримасойюношескогомаксимализма.

— В куклы? Ноэтозанятиенедлямужчин! — матьопешила, онаничегонезналаобуспехахсына, о выставках, о немыслимоогромныхгонорарах.

— Да. А чтотутудивительного? У меня в квартирезимнийсад. И в нем, тызнаешь, мама… многокукол. И… Цветущиевишни…

— Вишни? Ты с умасошел!

Тимвздохнулароматнесуществующихцветущихдеревьев, и произнес с упоением:

— Вишни!!! Но, знаешь, мама, Вишнитоженетвои! Тыуехала и забыла о нас. О Егорыче, которыйдопоследнегодняждалтвоейблагосклонности, какверующий в церквиждетлюбвинебес. Обомне, незаконнорожденномублюдкеинвалиде с заячьейгубой, которого в школевсегдадразнили «Зайцем». Тыдавномоглаизменитьмоюжизнь. Операциянасамомделестоиткопейки! Тыбросилатополявозледомаподокном, которыесамасажалакогда-то в детстве! И ветвиихобрубилидворники. Знаешь, мама, каконитам, безрук? Нет? Еслинетлюбви— нет и огня. О чемтытогдамечтала? Тызабыла, мама? Твояжизньбезочага, способногообогретьтак и непосаженныйтобоювишневыйсад— этовообщенежизнь. Тысудебныйпереводчик? Этоиллюзия. Несостоявшаясяиллюзияжизни!

Мать, ошпаренная и обиженнаятихимиразмышлениямикрасавцасына, проворнонашлаподбальнымплатьемчек:

— Лучшесдать в бутик и вернутьденьги… — попробовалаонаперевеститему, — глуповыбрасыватьтакуюсуммузабестолковуютряпку!

— То, чтоглуподлятебя, иногдаможетоказатьсясвященнодлядругих.

— Тыприлетел, чтобыменяобидеть?

— У меняздесьдругиедела. Я тебянезвал.

— Дела? У тебя? Нодеднеоставилнамникопейки. Какие у тебямогутбытьдела?

— С деньгамикаждыйможетстатьчеловеком. Я попробовалбезних, — уклончивоответилТимофей.

— Мнепорауходить, — взглянуламатьначасы.

— Тыэтосделаладавно, — жесткоотрезалпоследнююпуповинусын.

СадыТюильриблагоухалирододендронами. Разноцветныепетуньиколыхаллегкийветерок. Стриженныегазоныпридавалинастроениюстаринныхстатуйоттенкивечноймолодости. ТимофеяпыталсярадоватьПариж, какрадовалонвсегдалюбогочеловека, оказавшегося в пространствеиллюзийбогатства и власти. Фонтаны и скульптурныегруппысмиреннопозволялисобоювосторгатьсягруппамтуристов. А Тимофейнехотелпримыкатьни к однойизних. И занеделюобошелулицыфранцузскойстолицы и берегаСены, разглядываяразноязыких и разнорассовыхлюдей, которыхпонималбезпереводчика, кодируя и заряжаяэскизымыслеформнабудущиемодели. Иногдачто-тозарисовывал, еслизаконФранциинепозволялделатьфото.

Выставкакуколсобираламногозрителей. Куклы в видеегоучителей, одноклассников, соседей, почтальонши, приносящейпенсию, юриста, подписывающегодарственнуюотдеда, дедазамаленькимстолом, деданамаленькомкресле в пижаме и тапочках, деда, глядящего в окнонакультитополей, деда, стоящего в позеНаполеона и указующимперстомдырявящегонебо— всекуклыкромепоследнейволшебной «ПерсоныИллюзии», оставленнойдома, вызывалимассувосторга, и к концунеделибылипрактическираспроданы. Парижскиемодницы, вытянувгубкишептались, глядянаавтора. Подмигивали. Брали с трепетом «сигнатююююр».

Тимофейнепереставалудивляться— почемуне к Джоконде, а к немуприходилиони? Чтопорождалоинтерес? Неужели и вправду, огромноесостояние, оставленноедедом— огоньтворчества, которыйонтакнастойчивопыталсязажечь? Чувствоблагодарностирукам, еговзрастившим, оставленнымтеперьнаполкемастерской, смешанное с глубочайшейобидойнамать, превратившуюсяздесь в прекраснойстране в чудовище, трансформировалось, и каксказалдед «другело», превращалось в чувствоотторжения к окружающему «многоборьюнеравенств» и в остроежеланиеоказатьсяпоскорее в «зимнемсаду» среди «вишен», теперьонпонимал, чтосредиидей, растущих и дающихплоды.

— У менядвехорошиеновости, — встретилего в ШереметьевоСагид. — Первая. Я сегодняассистировалнаоперации у профессораРекрутова. И вторая. Тебябезэкзаменовзачислили в Суриковку! Скромнопризнаюсь, небезмоегоучастия! Поэтомуповодунужновыпить! ТыпривезизПарижавино, брат?

— Да.

— МывыпьемегопередпоездкойнаФилиппины!

— Тыполетишьодин. Я нашелсвойспособизбавитьмиротстарости и болезней.

— Очумел???

— Сагид! Меняужетошнитотдальнихстран!!! И потомтыхочешьнаврача, а не я. — Тимофейоткрылкоробку, и вызволилпрямо в залеаэропортавоздушноеголубоеплатьеиззаточения, — этолучшеевиноПарижа!

Отороченныйизысканнымибрюссельскимикружевами, легкийлионскийшелкосветилпролетыэскалатора. Людиахнули. Сагидзамер:

— Ноэтосвадебноеплатье!

— Да. Для «персоныИллюзии».

— А какжеобещанноевино?

— Иллюзияопьяненияпрекраснымрождаетвдохновение!

— Вотэтумысльтытолькочтосампридумал? — крутнулголовоюсовершенносбитый с толкуСагид.

— Понаследствуперешла,— подмигнулТимвесело. — Дедговорил…

К списку номеров журнала «НОВЫЙ СВЕТ» | К содержанию номера