АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерия Жарова

Литературное междуречье



Волжский мессидж

«Волга» №5-6 ничем не порадовала по части прозы. Все представленные образцы это какие-то тягучие бессюжетные записи. Рассказ «Чемоданы за борт» Вадима Ярмолинца – про то, как двум русским дедушкам в Америке не дали две русские же молодухи – гораздо лучше прочих. Но всё равно для самостоятельного рассказа не хватает силы. В цикле смотрелся бы намного лучше.

«Десятая годовщина» Александра Кузьменкова – очередная попытка познакомить историю с сослагательным наклонением. По мнению Кузьменкова, если бы декабристы получили, чего хотели, мы бы всё равно оказались глубоко в заднице. Никакой собственно политической аналитики. Повесть состоит из размышлений персонажей, хорошо, что думают они на языке той эпохи – разговорные обороты, жаргонные словечки из французского, всё это, конечно, забавно. Можно почитать только ради этого. А что до смысла – поскольку в альтернативной истории трудно что-либо как доказать, так и опровергнуть, оставим в качестве развлечения для альтернативных историков.

Рассказ Татьяны Щербины «Аргус (одноклассницы)» даже не является рассказом. Смысл такой: Татьяна Щербина гораздо лучше своих бывших одноклассниц, которые в школе казались образцами для подражания, а теперь недостойны ей ноги мыть. Зачем-то вставлены словечки из олбанского. Видимо, для придания тексту горькой иронии, для лицемерного низложения пафоса, как часто его и используют до сих пор.

О повести Анны Лавриненко «Там, где нас нет», может, у меня и было бы какое-то другое мнение, но первый абзац… Первый абзац!

«Утреннее солнышко, … будит город. Первыми – листья деревьев, птиц и насекомых…» Птицы и насекомые с листьями сразу дают понять, что перед нами постапокалиптическая фантастика при участии мутантов. Дальше: «…оно (то самое солнышко – В.Ж.) будит грязный снег, … заставляя снег плакать; следом наступает очередь бездомных животных и дворников». Чёрт с ними, с бездомными дворниками (хотя им, вроде, жильё полагается от ЖКХ). Но почему «солнышко» заставляет их плакать? С таким началом до чтения не доберёшься.

А дальше всё очень нудно. Бессвязные сюжетные линии, вернее, бессюжетные. Зачем всё это нужно, что автор хотел сказать, кроме того, о чём впрямую написано?

В разделе «Путешествие» Сергей Соловьёв напевает «Индийские мотивы». Конечно, это путешествие не по Индии, а по Соловьёву. Сколько мы уже такого читали – эти бесконечные «…а ты сидишь и смотришь на меня, сок манго блестит на щеке. Год назад, когда джунгли были гуще, ты так же сидела у дверей хижины, только вместо манго был индийский кетчуп, а я…» Будто читатель обязан сразу знать, кто такая эта «ты» и почему именно манго.

Вот пьеса Марины Палей «Сальса для одиночек» очень хороша. Театральность во всём, балаган, бутафория... Пьеса как театр, а не как жизнь. «Трагикомедия-триптих на троих» называет её автор. Это действительно выигрышная подача – три сценария с разными сюжетами и с разными персонажами, которых играют одни и те же актёры. В такой подаче три разных сюжета и три разных смысла сводятся к одному за счёт «искусственного» объединения через исполнителей, и получается совсем новый, четвёртый смысл.

Поэзия до драматургии сильно недотягивает. В этом номере современные поэты никак не обходятся без помощи знаменитых учителей.

У каждого, наверное, рано или поздно возникает соблазн обратиться к наиболее запомнившимся строчкам из классики и обыграть их по-своему. Иногда это получается удачно, как ответ мэтру, но чаще выходит, что в оригинале-то эти строчки были уместнее, лучше поданы, лучше осмыслены. А задумываться надо не о том, с каким бы переподвыподвертом пересказать чужие афоризмы, а о том, чтобы создать свои – такие, которые через пятьдесят лет будут цитировать и переосмысливать в своих стихах потомки.

Здесь результаты такие: от Сергея Трунёва достаётся Цветаевой и Шмульяну, Борис Лихтенфельд  замахнулся на «наше всё», Игорь Караулов не удержался от реверанса Хлебникову.

Евгения Изварина традиционно использует саму себя (и не только в этой подборке).

Павел Гуменюк будто бы никого не использует, зато использует типичную современную манеру письма – акынство с намеренной нелогичнстью сюжета. То есть, чужого нет, что хорошо, но нет и своего, а это уже плохо.

А Полина Стрелкова использует традиционные взрослые заблуждения о подростках. Потому что когда дети пишут про ангелов, взрослые умиляются. И не надо думать, что дети не знают, что именно больше всего умиляет взрослых.

Публикация участников группы СМОГ оправдана рассказами Леонида Коныхова, что касается Вячеслава Горба, писать ему было намного интереснее, чем нам будет читать.

Стихи же СМОГовцев будто под копирку написаны. Владимир Пожаренко немного отличается, Юрий Каминский в некоторых моментах. Остальные все как один. Что ещё раз подтверждает – как бы ни была хороша литературная группа, её влияние может оказаться губительным. Особенно для поэзии, потому что в поэзии так важно именно то, что чаще всего копируется – форма, изобразительная манера. Так что недолгая жизнь СМОГа скорее хорошо, чем плохо.

О современной поэзии Андрей Пермяков беседует с Евгенией Вежлян и Викторм Куллэ.

К сожалению, интервью с Вежлян дано без перевода. Как мне кажется, это не вполне политкорректно – ведь «Волгу» могут читать и те люди, для которых манагерский новояз – неродной язык. Поэтому юзабилити текста может быть неадекватным целевой аудитории.

«Артикулировать мессидж», печатать поэтов, «репрезентативных для тех или иных тенденций» и всерьёз рассуждать о «формирующемся тренде» – это смешно, ценю юмор. Когда же дело доходит до «подумать», всё хуже. Например, разберём с точки зрения логики заявление:

«Тот факт, что толстые журналы занимают вполне определенное и незаменимое место, подтверждается хотя бы тем, что если мы возьмем и завтра изничтожим все толстые журналы, на их месте послезавтра возникнут другие толстые журналы. То есть место, занимаемое ими, абсолютно закономерно».

Подтверждать гипотезу не проведённым ещё экспериментом это очень круто. Надо физикам посоветовать, а то они всё голову ломают. Это же будет переворот в научном мире.

В общем, беседуют они себе, беседуют, а потом вдруг Пермяков спрашивает, поэт ли Вера Полозкова.

А Евгения Вежлян, сказав сперва о предмете вопроса пару расплывчатых общих фраз, заканчивает:

«Но сейчас меня этот вопрос волнует не очень сильно. Я работаю в отделе прозы журнала «Знамя», и состояние нашей прозы меня сейчас заботит гораздо в большей степени». То есть полчаса рассуждений о поэзии, а потом «извините, я на тракторе». Хороший следователь сразу бы отметил, что тут что-то не так: после вполне невинного вопроса человек ни с того ни с сего уходит в глухую несознанку.

А что касается деятельности Евгении, то я вот думаю, что каждому своё. Культура для интеллигенции, а пролетариату и манагерам нечего лезть в интеллектуальные дебри. Не надо пролетариату (и манагерам, да) быть культурно образованными, ни к чему это. Только производительность труда снижает.

Интервью с Виктором Куллэ читать намного приятнее. Он сразу вызывает симпатию ответом на вопрос Андрея Пермякова: «Каким образом, по-Вашему (всё же здесь надо бы со строчной, не официальное же письмо, ну да ладно – В.Ж.), происходит легитимизация поэта в литературном пространстве?» Виктор Куллэ отвечает: «Я не очень знаю, что такое легитимизация». А ведь мог бы тоже рассказать нам про «социокультурное явление», «мессидж» и «тренд».

Пермяков удивил. После того, как Куллэ говорит, что «мейнстрим в поэзии – это бред», дескать, мейнстрима быть не может, Пермяков, как не слышит, спрашивает: «Что, на ваш взгляд, ныне относится к мейнстриму и насколько необходимо его наличие?» Ну как же – вопрос-то заготовил, не пропадать же. А может, не расслышал просто. А может, недопонял, ну что я цепляюсь, право слово…

Жаль, но тут я не могу в полной мере согласиться. Мейнстрим сейчас есть во всём, его не может не быть, человеческая натура такова, ей нужны ориентиры.

Среди литературной критики привлекла внимание рецензия Виктора Селезнёва на книгу Валерии Новодворской «Поэты и цари». Восторгаясь и рукоплеща, Селезнёв  готов простить Новодворской полную литературную безграмотность и невежество «за ее вольный полет за правдой, за ее бескорыстную любовь к литературе и к свободе». Я всё же надеюсь, что это ирония такая, но что-то она слабо читается, может, и нет её вовсе.

Кинообзор Ивана Козлова в этот раз слабоват. Защищая «Алису» Бёртона, Иван упирает на то, что это самостоятельная поэтика автора и надо её принять. Но ведь дерьмовость не в этом заключается, а в том, что даже в выбранной поэтике кино ничего из себя не представляет. Бог с ним, с оригиналом. Но это же дешёвый голливудский рецепт и ничего больше. Сюжет примитивен, философия банальна, смысл пережёван и вложен зрителю в самый пищевод, любая «умная мысль» тщательно проговаривается, а то тупой зритель не поймёт, не заметит, что у нас тут «философская пятиминутка». Перекатанные под копирку «семейные приключенческие фильмы-сказки». Зачем делать такую ерунду после того, как уже снята, например, «Бесконечная история»? Вывод один – вся суть фильма только в спецэффектах, и оценивать его можно только с этой, сугубо технической точки зрения.

Правда, есть мнение, что ругать Голливуд нынче модно среди обывателей, поэтому интеллектуал должен его хвалить. Отчасти это так – многие «слышат звон» и радостно повторяют за другими: «Фу-у-у-у! Голливуд бяка!» А почему бяка, сами не знают. Это, кстати, к вопросу о разделении: культуру интеллектуалам, фабрики рабочим, а прочим – офисы и «Аватар».

Ладно, про «культуру для избранных» это, конечно, грубая провокация с моей стороны. Но…



Невское право

Журнал хорошо делать, когда номер приурочен к дате. Тематика есть, голову ломать не надо, только материалы собирай. В мае у «Невы» поводов было достаточно – главный, конечно, это годовщина Победы, а также юбилеи Иосифа Бродского и Ольги Берггольц.  

Очень много мемуаров о войне. Некоторые называются воспоминаниями, некоторые – рассказами. Суть не меняется. Самое отрадное в этих воспоминаниях – даты рождения авторов.  Восемнадцатый, двадцать первый, двадцать второй… Но по-настоящему интересных воспоминаний мало.

Воспоминания – сложный жанр. Неважно, кто в центре повествования – сам автор, его друг или близкий родственник. Если это не маршал Жуков, само имя которого – гарант права на биографию, то автору придётся ещё доказать читателю, что его персонаж достоин биографии, что он интересен не только самому автору, но и совершенно незнакомым людям. То же самое и с событиями. Незначительный в историческом плане эпизод может оказаться судьбоносным для отдельного человека. Но тоже надо доказать, что это так. И тут всё зависит от таланта рассказчика. Петру Горелику заинтересовать не удалось. Не удалось и Нине Королёвой – но она в принципе отличается умением даже об интересных вещах рассказывать невыносимо пресно.

Хорошую тему не смог развернуть и Георгий Левицкий. «Закон и суд после войны» – воспоминания ленинградского судьи, в которых Левицкий ограничивается монотонным перечислением рассмотренных дел, при этом ключевые моменты, на которых можно заострить внимание, сделать выводы, построить скелет текста – проскакивают в общей куче.

Воспоминания Леонида Столовича о блокадном и эвакуационном детстве читаются интереснее. Стихи его, конечно, никуда не годятся, и современные немногим лучше детских, приведённых в воспоминаниях, разве что умнее. Но с другой стороны, именно творчество помогло человеку пережить трудные годы, не сломаться. От эстетического вопроса мы уже переходим к этическому. Право на жизнь таких стихов? Да, есть право. Читатель сам рассудит, в конце концов.

Военную тему продолжает Наум Синдаловский с фольклорными портретами полководцев Великой отечественной. Конечно, одними полководцами не ограничивается – ленинградский военный фольклор  представлен в полной мере, дополняя исторические факты народными толкованиями. Фигуры Ворошилова, Жукова, Жданова и других деятелей обрастают байками как правдивыми, так и совершенно фантастическими. Легенды, домыслы, суеверия растерянного народа. Когда нет информации, рождаются слухи. И на основе этих слухов можно составить вполне цельную картину жизни, что Синдаловский и делает.

Павел Вайнбойм (это уже не из военного) заявлен как эстрадный автор, писавший тексты для Аркадия Райкина. Не знаю, что он там писал для Райкина: судя по рассказу «Поперечное сечение Шкафа» юмор у Вайнбойма странноватый, язык вязкий и несмешной, и вообще понимание «смешного» сильно занижено. Это тот случай, когда в анекдоте надо обязательно объяснить, над чем смеяться.

Самой удачной публикацией можно назвать документальный роман Александра Ласкина «Дом горит, часы идут». Русский студент-эсер Николай Блинов был убит, защищая житомирских евреев во время погрома. Его жизнь, подчинённая эпохе, жизнь страны в начале ХХ века, террор, назревающая революция в изложении Александра Ласкина, мастера-документалиста – это короткие, в два предложения (а то и в одно) абзацы, но такое построение текста придаёт не обрывочность, а рубленую чёткость и вместе с тем полноту. Увлекательное и полезное чтение даже для тех, кому трижды плевать на студента Блинова со всеми евреями и террористами заодно.

Иосифу Бродскому достались две публикации. Обе хорошие, но хочу остановиться только на одной. Анна Ковалова представила главу из так и не написанной книги «И.Б., сосед по коммуналке».  Отрывки из эссе поэта «Полторы комнаты», фрагменты интервью чередуются с воспоминаниями и исследованиями. Не сложилась книга в задуманном формате, потому что самого «И.Б., соседа по коммуналке» больше не существует. Не может существовать, когда нет никого, кто бы мог так о нём сказать.

Единственное, что осталось: «Ну, сначала мы с ним в длину прыгали — кто дальше. А потом выросли. Вот так, нормальная была жизнь».

Только стихов в майском номере нет. Многословное подражательство (уже даже неприлично говорить, кому)  Александра Хабарова, колченогие строчки «на актуальные темы» Николая Переяслова и Михаила Головенчица, стихи о Родине Евгения Каминского.

Вообще-то очень обидно, что «стихи о Родине» – это уже клеймо.  А кто виноват? «Про Родину» пишут в основном так, что вместо патриотических чувств возникает только омерзение и тоска. Первое же стихотворение Каминского начинается со строк: «Я помню, как все жили полукривдой,/оправдываясь робостью при том...»

Продолжать по-Лоханкински можно до бесконечности, и как теперь воспринимать всерьёз поэта с его «поэзией»? А слова «Тогда одни горбатились на БАМе,/другим был выбор: водка иль игла…» вообще без комментариев. Как же мы не вымерли-то, а? В общем, за патетическими словами ничего не стоит, пустозвонство одно. Флажки для недалёких читателей – Колыма, истина, ложь, Христос, держава… Когда хорошо дрессированный читатель такой флажок видит, у него сразу рефлекторно умственное слюноотделение должно начаться. На этом многие псевдоправдорубы выезжают. И мои любимые прозаики «новые реалисты» тоже, кстати. Только у них флажки другие – менты, бабло, власти…

Очень огорчило стихотворение Головенчица «Маэстро», про Рахманинова, как он прощался с руками после концерта. Такая тема загублена! Пересказал в столбик зацепившую историю и решил, что этого достаточно. Недостаточно! Эдак мы и в газете прочитать можем, не отвлекаясь на посредственную технику. Соблазны, опять соблазны… Не только тема делает стихотворение. Она вообще едва ли не на последнем месте. Потому что тема это как раз то, что мало зависит от поэта, она из объективной реальности. Разглядеть её – только первый шаг. А испортить бесталаннстью проще простого.

Нет, нет поэзии в «Неве»…



Уральские восторги

Публикации, посвящённые 65-летию Победы, майский «Урал» вынес в отдельную рубрику. Это правильный ход, а то в «Неве» всё перемешалось, а «Волга» вообще не вспомнила.

Очень достойная подборка стихов военных поэтов «Я верю слову и свинцу». А вот  «Герои подвиги навырост примеряли...» поэтов послевоенных – гораздо слабее. Почему – трудно сказать. Вряд ли дело только в теме.

Литературовед Владимир Зубков в статье «Ожидание? Прощание?» поднимает тему прозы о Великой Отечественной войне, сравнивая произведения авторов-фронтовиков с книгами писателей не воевавших.  Подкрепляя слова примерами, анализируя тексты, Зубков сожалеет, что новой художественной литературы об этой войне уже не будет.

А нужна ли она? Участников событий остаётся всё меньше, некому больше писать. Попытки современных авторов редко успешны, да оно и понятно. Вторая мировая, наверное, дала литературе всё, что могла, пора идти дальше. Но так по-бабски хочется, чтобы военная литература умерла как жанр «за неимением информационного повода»…

Из исторических текстов наиболее заметен «Случай против тайны» Владимира Каржавина – о случайностях, изменивших не только ход Второй мировой войны, но и всю историю.

Перейдём к остальному, не имеющему отношения к славной годовщине. Сначала проза.

Повесть Елены Георгиевской «Луна высоко» – мрачная, наполненная презрением и злобой на весь мир. Особенность текста – повествование в настоящем времени. По идее, настоящее время должно заставить читателя ярко представить себе происходящее. То есть, если лестница «была» скользкой, то и чёрт с ней, была и была. Но если «лестница скользкая» здесь и сейчас, то надо это непременно увидеть. Потому и пьесы пишутся в настоящем времени. Плюс иллюзия того, что автор вроде как сам ещё не знает, что будет дальше, а наблюдает, и вместе с ним читатель подглядывает, следит за сюжетом, не стараясь заглянуть вперёд – зачем, если ничего ещё не случилось?

Но в повести «Луна высоко» ни интереса, ни симпатии к героям не возникает даже в настоящем времени. Не буду же я подглядывать за первым встречным, если он ничем не привлёк моё внимание. А текст жутко затянут, подробен и сочится ядом. Не будем его лучше трогать.

Прочитав окончание копрофильского романа «Накопитель Радлова», я передумала отдавать сценарий Дэвиду Линчу.  Надо его дать старшему товарищу Линча Яну Шванкмайеру.

С прозой всё. Посмотрим, чем порадует поэзия.

Поэзия радует антологией клуба «Лебядкинъ». А в самой антологии больше всего радует вступление руководителя клуба Андрея Санникова. Оно настолько восхитительно, что хочется его процитировать:

«20 или 25 уже лет лезет, продирается из здешней земли — и не какой-нибудь тростник, а железный кустарник. Рождается девочка в какой-нибудь районной Ревде/Сысерти или мальчик в секретном каком-нибудь номерном (Берией придуманном) Челябинске-138 и сразу пишут так, что с ума сойти. Как будто мама им в колыбели кальпидиевские антологии читала, а не про не ложися на краю пела…»

Не знаю, от чего там «с ума сойти». На деле – зацепиться не за что. Нормальный такой состав будущих «репрезентативных поэтов». Рыбно-ангельская тема объединяет всех авторов. Да и вообще, как часто в подборках «Урала» – одно длинное стихотворение. Мы уже касались вопроса «полезности» всяческих литературных объединений в связи с публикациями «Волги», так что не будем повторяться.

Выделяются только две Марины – Марина Чешева и Марина Лихоманова Первая чуть искреннее, вторая чуть злее, но обе отличаются и этим хороши. И всё-таки разделить восторг Санникова не могу.

Как не могу разделить и восторг Константина Комарова, рецензирующего книгу стихов Андрея Василевского «Всё равно». Куда-то понесло Константина Комарова, далеко и высоко. Что делать, работа есть работа.

Итоги мая: драматургию ищите в «Волге», публицистику в «Неве», поэзию в «Урале», но разборчиво. А прозу? Прозу в библиотеке…

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера