АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Ефимов

Феномен войны

 

II-8.  ВОЙНЫ  ЗА  НЕЗАВИСИМОСТЬ

 

 

В этот час, в этот час, в этот миг

над карнизами кружится снег.

В этот час мы уходим от них,

в этот час мы уходим навек...

На чужбине отцы голосят:

«Никаких возвращений назад!»

                               Иосиф Бродский

 

 

  Вплоть до Века Просвещения порыв человека к бессмертию повсюду реализовался в его религиозной жизни. Мой Бог, моя вера – это то, что было до меня и пребудет после. Пока я принадлежу своей церкви и сражаюсь за неё, я могу повторять за поэтом: «Нет, весь я не умру». Но научные открытия 16-17 веков пошатнули многие догматы христианства. Под их напором церковь начала дробиться, утрачивать былую цельность, терять монополию на обладание абсолютными истинами, на причастность к вечности. Душа человека начала искать новых путей к бессмертию, и отсюда вырастало новое мистическое осознание важности национальных корней.

  Твоё племя, твой народ, говорящий на твоём языке, бережно хранящий заветы предков, традиции, обычаи и, в то же время, глядящий с надеждой на бескрайние горизонты грядущего, – вот что давало надежду продлить индивидуальное существование за могильную черту. Именно поэтому, начиная с 18-го века, религиозные войны сходят на нет, и их место – по частоте, свирепости, кровопролитности – занимают войны за национальную независимость.

  В  этих войнах почти исчезает загадочный иррациональный элемент. Мы видим народ, племя, национальное меньшинство, обуреваемое естественным порывом, имеющее ясную цель. Оно было бы радо достичь этой цели мирным путём, но так как верховная власть в государстве, по разным причинам и под разными предлогами, препятствует освобождению, народ берётся за оружие.

  Первой в ряду европейских стран, возникших в результате войны за независимость, стоит Голландия, сражавшаяся за выход из Испанской империи чуть не сто лет – об этой войне вкратце было рассказано выше, в главе «Религиозные войны». Попробуем теперь вглядеться в несколько других исторических примеров долгих освободительных войн, приведших к образованию самостоятельных государств наших дней. Возможно, такой обзор поможет нам глубже понять природу сепаратистских войн, полыхающих сегодня.

 

Соединённые Штаты Америки

  Выше уже говорилось о том, что обе главные войны, протекавшие на территории Северной Америки, можно отнести и в разряд «гражданских», и в разряд «сепаратистских». Попробуем задаться вопросом: «А что бы произошло, если бы правительство в Лондоне 1776 года и правительство в Вашингтоне 1861 года позволило недовольном районам своих стран мирно отделиться»? Скорее всего, в обоих случаях войны удалось бы избежать. История знает такие примеры: мирно отделилась Псковская республика от Новгородской в 14-ом веке; Швейцарские кантоны порвали свои связи с германскими княжествами; в 20-ом веке без войны распалась на два государства Чехословакия; а Россия так просто отпустила на волю вольную 15 народов. Но в Америке всё произошло так, как произошло. Поэтому оставим обе войны в тех категориях, к которым их отнесли историки.

  Читателя, желающего расширить свои знания о возникновении США, я отсылаю к своим документально-историческим романам «Бунт континента» и «Джефферсон».1 Здесь же мне хотелось бы выделить несколько важных моментов, не получивших до сих пор должного освещения в исторических исследованиях.

  Первый момент: религиозный аспект противоборства. Он остался в тени, потому что на первый план вышли речи, призывы, трактаты, статьи, дебаты отцов-основателей и участников первых конгрессов, которые, в большинстве своём, чаще посещали масонские ложи, чем церкви. Но народная масса крепко держалась верований своих отцов и дедов, то есть пуритан, пресвитериан, гугенотов, баптистов. Для неё доминирующее положение епископальной церкви, поддерживаемое королевским губернатором, было в тягость. Тем более, что Лондон часто отправлял в колонии священников не первого сорта – с подмоченной репутацией, в чём-то проштрафившихся или даже спивающихся.

  Другой малоосвещённый повод для недовольства: попытки парламента регулировать отношения колонистов с индейцами. Лондонские гуманисты, начитавшиеся трактатов Руссо о равенстве и уверовавшие в сочинённого им «естественного человека», то есть доброго и благоразумного дикаря, понятия не имели о том, что представляет собой жизнь поселенцев на западной границе. Коварные и безжалостные нападения племён, убийства женщин и детей, сдирание скальпов они интерпретировали как естественную реакцию на иноземное вторжение. Они даже не знали, что индейцы не имели такого понятия: «провести границы и не пересекать их». Делить территорию для них было такой же нелепостью, как делить свет, дождь, воздух.

  Многим колонистам, участвовавшим в войне с французами в 1755-1763 годах, обещаны были в виде вознаграждения незанятые земельные участки на необжитых территориях. Но эти вознаграждения оставались только на бумаге. Вступить во владение участками колонистам запрещалось, если королевский чиновник объявлял это нарушением прав туземного населения.

  Вся декада, предшествовавшая началу войны, была заполнена отправкой жалоб и петиций королю и парламенту, демонстрациями против введения налогов, организацией различных обществ и бойкотов импортных товаров и другими мирными акциями протеста. В парламенте, хотя и раздавались голоса в поддержку американцев, они оставались в меньшинстве. А когда в Бостоне был выброшен в море с кораблей груз чая, обложенный ввозной пошлиной (1773), правительство решило, что пора применить силу. В колонию были присланы войска, а бостонский порт закрыт, что лишало торговый город средств к существованию.

  Четвёртое июля 1776 года принято считать датой основания США, ибо в этот день была торжественно оглашена «Декларация независимости», подготовленная Джефферсоном и утверждённая конгрессом, собравшимся в Филадельфии. Но на самом деле к этому моменту война уже тянулась больше года, в основном на территории Массачусетса. Когда в апреле 1775 года британское командование послало полк солдат в Лексингтон и Конкорд для захвата арсеналов колонистов и ареста «главарей бунтовщиков», оно не ожидало, что перед посланными подразделениями как из-под земли вырастут отряды ополченцев и полку придётся отступить после кровопролитных стычек с ними.

  Осенью того же года в Массачусетс прибыл генерал Джордж Вашингтон с войсками, набранными в других колониях, и осадил британский гарнизон в Бостоне. Не могло быть и речи о том, чтобы штурмовать хорошо укреплённый город. Армия американцев состояла из необученных добровольцев полных энтузиазма, но понятия не имевших о том, что такое дисциплина. Вольнолюбивые охотники, фермеры, рыбаки, ремесленники совершенно не привыкли к тому, чтобы кто-то с утра до вечера говорил им, что следует делать.

  У осаждавших нехватало пороха, оружия, продовольствия, зимнего обмундирования. Окрестный лес скоро вырубили на дрова, и солдаты мёрзли в наспех вырытых землянках. Если доброволец получал из дома какое-нибудь тревожное известие, он считал себя вправе устроить себе отпуск, да ещё прихватить с собой ружьё, чтобы подстрелить какую-нибудь дичь по дороге. С наступлением весны можно было ожидать прибытия мощных подкреплений из Британии. Необходимо было что-то срочно предпринять до этого момента.

  Из всех предлагавшихся ему планов Вашингтон выбрал тот, который содержал элемент внезапности. За триста миль к западу от Бостона, в отбитом у британцев форте Тикандерога были захвачены в качестве трофеев великолепные мортиры, гаубицы, кулеврины – всего около шестидесяти стволов. Полковник Генри Нокс с небольшим отрядом и с бескорыстной помощью жителей городков, расположенных на пути следования, сумел провести через заснеженные горы караван тяжёлых саней, нагруженных грозной артиллерией.

  Теперь предстояло осуществить второй этап задуманного плана. К юго-западу от Бостона находились Дорчестерские высоты, с которых открывался вид на гавань, где зимовал британский флот. Было ясно, что любая попытка захватить эту выгодную позицию и начать устанавливать батареи, вызовет убийственную контратаку осаждённых, которую будет невозможно отбить на неукреплённых позициях. Решено было использовать приём, описанный в английской книге по фортификации: переносные бастионы.

  Делались они так: из двенадцати брёвен длиной в человеческий рост сколачивался пустой куб, который заполнялся связками хвороста. Такую конструкцию можно было легко разобрать, погрузить на подводы, доставить в нужное место и собрать заново. Удара ядра подобный бастион выдержать не мог, но вполне защищал от пуль и картечи.

  В глубокой тайне три тысячи солдат были отправлены в окрестные горы заготавливать фортификационную новинку. В разобранном виде бастионы подвозили по ночам к Дорчестерским высотам. Чтобы заглушить стук колёс, в назначенную ночь начался массированный артиллерийский обстрел города. И наутро изумлённые британские моряки увидели нечто непостижимое: на вчера ещё голых холмах выросли вражеские редуты, ощетинившиеся пушечными стволами.

  «Немедленно атаковать!», приказал адмирал Хоу. Но его офицеры указали ему на то, что холмы слишком высоки и ядра корабельных пушек их не достигнут, а без мощной артподготовки атака по голым склонам холмов под огнём картечи обернётся бессмысленным кровопролитием. Было решено вступить в переговоры с осаждавшими. «Если вы дадите флоту и гарнизону уплыть беспрепятственно, мы не станем сжигать город», предложили британцы. Осаждавшие согласились на эти условия, и в марте 1776 года английский флот, перегруженный войсками и семьями тех американцев, которые остались верны королю (лоялисты), покинул гавань Бостона.2

  В дальнейшем ходе войны Вашингтону тоже удавалось одерживать победы над регулярной британской армией только тогда, когда можно было напасть на неё врасплох. В боях за Нью-Йорк осенью 1776 года это оказалось невозможно, и британцы смогли захватить город, в котором лоялисты встретили их с восторгом. Во время отступления через колонию Нью-Джерси американская армия таяла не только от вражеских пуль и ядер, но и оттого, что у ополченцев кончались сроки службы и они уходили домой. В декабре осталось лишь две с половиной тысячи солдат, отброшенных за реку Делавер. Британцы считали, что эта оборванная, замерзающая толпа не представляет никакой угрозы и в течение зимы она растает сама собой. Этой самоуверенностью врага и воспользовался Вашингтон.

  Из сообщений лазутчиков он знал, что в городе Трентон расположился отряд гессенских наёмников числом в полторы тысячи. В Рождественскую ночь с 25 на 26-е декабря, под прикрытием снежного бурана американцы, расталкивая льдины вёслами, пересекли Делавер, проделали восьмимильный марш-бросок по лесистому левому берегу и на рассвете обрушились на спящий город. После недолгого боя они захватили 900 пленных, большие запасы пороха, фуража, мушкетов, несколько орудий. Этот успех необычайно поднял дух восставших, вернул им надежду на возможность победы.

  Сражения продолжались несколько лет и в северных, и в южных колониях. В 1778 году Франция вступила в союз с американцами и объявила войну Англии. Это дало возможность Вашингтону подготовить и осуществить осенью 1781 года блистательную операцию по окружению и разгрому британской армии под Йорктауном, в Вирджинии. И снова элемент внезапности оказался ключевым в этой победе.

  Американцы начали с того, что имитировали подготовку штурма Нью-Йорка. В их палаточный лагерь на берегу Гудзона ежедневно прибывали гружёные подводы и уезжали пустые, суда подтягивали понтоны, строились десантные баржи, по ночам горели костры. На самом же деле десятитысячная армия незаметно покинула свои позиции и быстрыми маршами двигалась на юг. Там, в Вирджинии, британский корпус под командой генерала Корнваллиса неосторожно запер себя между устьями двух рек: Джеймс и Йорк. Французский флот, вошедший в Чезапикский залив, отрезал возможность отступления морем. После кровопролитной двухмесячной осады Йорктаун был взят, и британцы капитулировали.

  Это было последним крупным сражением Войны за независимость. Мир подписали в Париже летом 1783 года. Но выработка конституции нового государства, восстановление разрушенного хозяйства, залечивание ран тянулись ещё долго. В какой-то момент хаос достиг такой степени, что близкие соратники Вашингтона просили его взять бразды правления в свои руки, даже принять корону. Но Вашингтон, отслужив два срока на посту президента, ушёл в отставку. Когда об отказе от короны узнал английский король Георг Третий, он воскликнул: «Это величайший человек нашего века».3

 

 

Греция

  Турки-османы, покорившие Византию и завоевавшие Константинополь в 1453 году, три с половиной века господствовали над народами Балканского полуострова. В глазах победоносных кочевников эти земледельцы, питавшиеся тем, что растёт из земли, не знавшие «истинного Бога», говорившего устами пророка Мухаммеда, были людьми низшего сорта. Все они обозначались словом rayah – «райя», то есть «скот». Им запрещено было носить оружие и ездить верхом. Они должны были платить налог с каждой головы – за это им разрешалось сохранять голову на плечах и даже молиться своему Христу.4

  Православный патриарх в столице Оттоманской империи и назначаемые им епископы выполняли для турецких султанов роль местной администрации, управлявшей христианскими подданными. Так как Коран запрещал финансовую деятельность, банкирами и купцами становились греки, армяне, евреи. Но ограничения, накладываемые на  них, приводили к тому, что экономика страны оставалась крайне отсталой. Британский посол в Стамбуле писал, что за шесть дней пути в провинции ему не попалось ни одной деревни, в которой путешественник мог бы купить еды, он питался только собственными запасами.5

  На крестьян, трудившихся в долинах, часто нападали шайки грабителей, укрывавшихся в горах. Также и корсары всех сортов устраивали налёты на приморские города и деревни. Явление это сделалось таким распространённым, что турецкое правительство, наконец, разрешило грекам иметь оружие для самообороны. Ведь ограбленный и разорённый крестьянин не мог уплатить налог, а казна остро нуждалась в постоянном притоке средств для войн, которые Турция вела с Австрией, Россией, Персией и итальянскими республиками.

  Наполеоновские армии обошли Балканский полуостров стороной. Но веяния Французской революции проникали в Грецию через многочисленные колонии греков-эмигрантов, обосновавшихся в европейских городах. Также и в Российской империи православные греческие беглецы находили приют, особенно на берегах Чёрного моря и в Крыму, аннексированном у Турции в 1783 году.

  «Образованные греки в Европе были восприимчивы к идеям либерализма и национальной независимости... В создаваемых ими общинах строились церкви и школы, открывались библиотеки и издательства».6 Внутри Оттоманской империи религиозные чувства тоже усиливали националистические тенденции, подогревали враждебность к угнетателям-мусульманам. Недаром восстание в Пелопонессе началось с вызова, брошенного турецким властям митрополитом Патроса: вопреки их запрещению он водрузил крест на своей церкви 25 марта 1821 года, и этот день до сих пор отмечается в Греции как праздник независимости.7

  В том же марте небольшая армия греков проникла на территорию империи с востока. Её вёл бывший флигель-адъютант русского царя, грек Александр Ипсиланти. Он надеялся поднять восстание в Молдавии и Валахии, но надежды эти не оправдались. Турецкая армия отразила вторжение, а на подавление восстания в Пелопонессе был направлен большой корпус из Египта. Взбешённый султан Мехмед Второй потребовал, чтобы патриарх Грегори Пятый подверг бунтовщиков анафеме. Патриарх подчинился, но несмотря на это вскоре был повешен на воротах своего дворца в Стамбуле.8

  Жестокость, с которой подавлялось восстание греков, вызвала шумные протесты в Европе. С осуждениями выступали Гёте, Шиллер, Гюго, Перси Шелли, лорд Байрон. Французский художник Делакруа нарисовал картину «Резня на Хиосе»,9 которая произвела такой же эффект, как сто лет спустя – «Герника» Пикассо. Но у греков не было политического единства. Простой народ ненавидел турок и при любой возможности отвечал резнёй на резню. Верхние же слои купечества и церкви считали, что Оттоманская империя надёжнее защищает их привилегии, чем это будут делать революционно настроенные националисты, если им удастся добиться независимости.

  Карательный корпус из Египта высадился на Пелопонессе в феврале 1825 года. Один за другим он завоевывал города, захваченные повстанцами. Афины держались дольше других, но и они капитулировали после долгой осады.10 Зато на море война продолжалась. Небольшие манёвренные бриги греков, базировавшиеся на островах, смело нападали на турецкие суда, затрудняли работу морских коммуникаций. Они часто применяли диверсии с использованием брандеров – подожжённых кораблей, которые команда направляла на вражеский флот и покидала лишь в последний момент.

  Летом 1826 года султан Мехмед Второй зачем-то попытался провести реформу корпуса янычар. Маскируя её ссылками на Коран и другие священные тексты, он, по сути, попытался расколоть эту элитарную гвардию на две части. Янычары воспротивились, подняли восстание в Стамбуле, начали грабить и жечь дома, охотиться за министрами, которых они считали инициаторами реформы. Для подавления бунта султану пришлось использовать регулярные войска, численность которых историки оценивают в 20 тысяч и больше. Артиллерия открыла огонь по казармам янычар, множество восставших погибло в начавшемся пожаре.11

  Можно задать себе вопрос: почему в момент тяжёлой борьбы с восставшими греками султан решился на военные реформы, которые наверняка должны были спровоцировать янычар на вооружённый протест? Не было ли это связано с тем, что весной 1826 года до Стамбула должны были дойти вести о восстании декабристов в Петербурге? Бунт собственной гвардии – вот главная угроза, всегда висящая над головой единовластного повелителя, и ради отражения её он готов на время забыть все остальные.

  Войны за независимость редко достигают успеха без мощной военной помощи извне. Но кто мог бы прийти на помощь грекам? Для католиков Австрии и Италии православные жители Оттоманской империи были еретиками, не стоившими того, чтобы защищать их от мусульман. Всё же российским дипломатам удалось создать антитурецкую коалицию, и в 1827 году к берегам Греции подошёл соединённый флот Франции, Британии и России.12

  Монархи, пославшие этот флот, дали своим адмиралам довольно расплывчатые инструкции: припугнуть турок и заставить их уйти из Пелопонесса. Но гордый командир турецкого экспедиционного корпуса отказался подчиниться и открыл огонь по шлюпу с парламентёрами. Это уже был явный предлог для начала военных действий. Объединённая армада вошла в Навариннский залив, и 27 октября 1827 года там завязалось морское сражение, в котором турки потеряли 60 кораблей, а нападавшие – ни одного.13

  В следующем году Россия начала войну с Турцией на Кавказе, закончившуюся полной победой российской армии под командой генерала Паскевича. Пользуясь ослаблением Оттоманской империи, Дмитриус Ипсиланти прошёл со своим войском через Аттику и Беотию и осенью 1829 года разбил турок под Фивами. В 1830 году в Лондоне был подписан протокол, объявлявший Грецию независимым государством.14

  Первым лидером новой республики стал Иоанн Каподистриас, который в своё время был министром иностранных дел российского императора Александра Первого (совместно с Нессельроде). Ему досталось управлять народом, представлявшим бурлящую массу враждующих и соперничающих группировок, не имеющих никакого опыта свободной жизни под властью законов. Страна оказалась на грани гражданской войны. Внешним силам снова пришлось вмешаться. Франции, Британи, России и Баварии удалось договориться, и они совместными усилиями объявили Грецию королевством. На трон в 1833 году был возведён семнадцатилетний баварский принц Отто Первый. Столицей стали Афины, где вскоре построили королевский дворец и университет.15 После двухтысячелетнего перерыва греки вернулись в семью независимых народов.

 

Польша

  Лондонский протокол, объявлявший об этом событии, был обнародован в 1830 году. Можно ли считать случайным совпадением то, что в этом же самом году вспыхнуло восстание на польских землях, находившихся под властью Российской империи? Независимая Греция, конечно, добавила решимости полякам. Но ещё больше должна была их вдохновить июльская революция во Франции, покончившая с правлением династии Бурбонов.

  Описанию долгой борьбы поляков за независимость, мы должны предпослать хотя бы краткий обзор того, как они эту независимость утратили. Что должно было произойти, чтобы страна, простиравшаяся в 17 веке от Балтийского моря до Чёрного, побеждавшая Россию, Турцию, Австрию, Швецию, вдруг исчезла с  карты Европы?

  Политическое устройство Польши с самого начала представляло собой уникальный гибрид монархического и аристократического правлений, немного напоминающего венецианский вариант. Знатная верхушка страны, шляхта, собиралась на свои сеймы для обсуждения важных государственных дел и для выборов очередного короля. Однако решение большинства не делалось обязательным для меньшинства. Любой шляхтич имел «право вето», он мог встать на собрании и выразить свой протест, что аннулировало принятое решение. Это открывало возможность для иностранных правительств вмешиваться в борьбу за власть. Так, например, в 1733 году сейм избрал королём Станислава Лещинского. Но Россия и Пруссия поддержали меньшинство, выступавшее за угодного им претендента, Августа Третьего Саксонского, победили в разразившейся «Войне за польское наследство», и Август Третий сделался их послушной марионеткой на 30 лет своего правления.16

  Если описывать политическую трансформацию Польши 17-18 веков в терминах нашего исследования, можно сказать, что порыв польской шляхты к самоутверждению настолько пересилил порыв к сплочению, что государство утратило контроль над своей судьбой, как утрачивает его человек, слишком склонный следовать своим минутным капризам. Русский историк Ключевский имел полное право сказать, что «польская конституция была узаконенной анархией».17

  Польша, ослабленная политически и экономически, стала игрушкой дипломатических интриг своих грозных соседей. «После второго раздела (1793) десятимиллионная Речь Посполитая... сократилась в узкую полоску между средней и верхней Вислой и Неманом... Восстание 1794 года с объявлением войны России и Пруссии и с диктатурой Костюшко было предсмертной судорогой Польши... Конвенция трёх держав, поделивших между собой остаток страны, закрепила международным актом падение польского государства (13 октября 1795 г.)».18

  Вторжение в эти страны Наполеоновских войск вернуло полякам надежду на  независимость. Они смело сражались за Бонопарта под Мадридом и под Москвой, но в 1815 году все надежды были окончательно разбиты.

  Правда, следует отдать должное тому, как повела себя победившая Россия. На Венском конгрессе, где решались послевоенные судьбы стран и народов, царь Александр Первый настоял на предоставлении полякам широкой автономии внутри монархий, в которых они проживали. В российской части «была выработана конституция, по ней законодательная власть принадлежала избираемому сейму... Так случилось, что завоёванная страна получила учреждения, более свободные, чем какими управлялась страна-завоевательница».19

  Воцарение Николая Первого положило конец либеральным преобразованиям его предшественника. Напуганный восстанием декабристов (1825) и революционным брожением в Европе, он считал своим долгом подавлять все свободолюбивые порывы в своей империи. И когда поляки, ободрённые Французской июльской революцией, восстали в ноябре 1830 года, он без промедления отдал приказ своим войскам подавить этот мятеж.

  Как это всегда бывает, в рядах восставших не было единства. Дальнозоркие, провидя безнадёжность чисто военного противостояния, склонялись к выдвижению умеренных требований и лозунгов. Близорукие рвались покончить с властью захватчиков и объявили своей целью свержение российского императора.20 «Чем мы хуже французов, свергнувших своего монарха?!». Они начали с атаки на резиденцию российского губернатора, великого князя Константина, брата царя. Во главе польского правительства встал князь Адам Чарторыйский, пользовавшийся большим авторитетом в своей стране и в Европе.

  Военные действия продолжались в течение года. Поляки не раз проявляли отменное мужество, но их разрозненные отряды не могли противостоять регулярным русским войскам, ведомым опытным генералом Паскевичем. В октябре 1831 года осаждённая Варшава капитулировала, и начались аресты, казни, высылки в Сибирь, конфискации и усиленная русификация покорённых территорий. Были закрыты университеты, прекращена деятельность сейма, запрещены любые военные организации.21

  Европейское общественное мнение выступало с бурными протестами, на которые Пушкин откликнулся знаменитым пророссийским стихотворением «О чём шумите вы, народные витии?». Но никакой реальной военной помощи польское восстание не получило. Франция, так активно помогавшая американцам и грекам в их борьбе за независимость, здесь ограничилась дипломатическими нотами. И причина этой сдержанности была очевидна: прямая помощь означала бы конфронтацию не только с Россией, но и с Австрией и Пруссией, которые отнюдь не желали пробуждать надежды на независимость у поляков, проживавших внутри их границ.

  То же самое произошло и тридцать лет спустя, во время Польского восстания 1863 года. Франция, Англия, папа римский направляли ноты в Санкт-Петербург, но не пушки и порох в Варшаву. Туда прибыл с большим войском генерал Муравьёв, который своими суровыми карами заработал прозвище «вешателя». Но общественное мнение в России было настроено решительно против поляков. Поэты Тютчев и Некрасов приветствовали строгости Муравьёва, поэт Фет писал Толстому, что он готов снять саблю со стены и идти «рубить ляха без жалости». Один Герцен в лондонской эмиграции вступился за восставших, но после этого популярность его «Колокола» в России резко пошла вниз.

  Только разгром Австрии и Германии в Первой мировой войне дал Польше реальный шанс на обретение независимости. Но и тут, чтобы это произошло, молодая польская армия под командой генерала Юзефа Пилсудского должна была отчаяно отбиваться от большевистских корпусов Будённого и Тухачевского, подступавших к Варшаве в 1920 году. Конечно, за последовавший двадцатилетний период между мировыми войнами страна не могла набрать достаточно сил, чтобы выдержать одновременное вторжение полчищь Гитлера и Сталина в 1939 году. Ещё полвека должно было пройти, прежде чем распад коммунистического лагеря дал Польше возможность стать по-настоящему самостоятельным государством, завершающим сегодня вступление в индустриальную эру.

  Оглядывая два последних столетия в истории польского народа, мы имеем право сделать немаловажное наблюдение:

  Прочную государственную конструкцию невозможно выстроить там, где жажда сплочения в народной жизни не получает достаточных возможностей для реализации, потому что слишком теснима жаждой самоутверждения, объявляющей себя жаждой свободы.

  «Польская спесь», «заносчивая шляхта», «гордые ляхи» – эти выражения не зря утвердились в русском языке. Так же утвердились в мировом общественном мнении представления о России как о «тюрьме народов», о вечном «угнетателе», о враге всего талантливого и своеобразного. Но есть один фактор в истории двух соседних славянских народов, который заслуживает внимания: невероятное число польских фамилий в пантеоне русской славы 19-го века.

  Конечно, родословную всех проследить невозможно, польские корни часто теряются во мраке ушедших веков, но само такое сгущение не может быть случайным. Должно было существовать в устройстве Российской империи какое-то благотворное начало, чтобы в ней могли созреть и творить литераторы Баратынский, Гоголь-Яновский, Достоевский, художники Генрих Семирадский, Михаил Врубель, Казимир Малевич, учёные Николай Лобачевский, Софья Ковалевская, Константин Циолковский, исследователи Николай Пржевальский и Леон Барщевский, философы Николай Лосский и Василий Зеньковский.  Число офицеров и генералов польского происхождения, прославившихся на службе русским императорам, перевалит за тысячу, даже знаменитый Григорий Потёмкин был из известного польского рода Потемпковских.

  Думается, это «благотворное начало» напрямую связано с тем, что Пётр Первый, в своей борьбе с засильем знатного боярства, ввёл в начале 18-го века так называемую «Табель о рангах». Это была система, позволявшая неродовитым, но одарённым и энергичным молодым людям подниматься по лестнице чинов, как военных, так и статских, в соответствии с проявленными способностями и исполнительностью. Переход в православие сильно помогал карьере, но вообще иностранцы и иноверцы не подвергались дискриминации, костёлы, кирхи, мечети имелись в обеих столицах и других крупных городах. В дворянском сословии множество родов вели свою историю от татар, ливонцев, шведов, шотландцев, немцев, греков и, конечно, поляков, поступавших на службу к русским царям. Не здесь ли таится разгадка могущества Российской империи, только возраставшего на протяжении двух веков?

 

 

Италия

  В сознании русского читателя слова «История Италии» вызовут первым делом блистательную эпоху Возрождения, потом воображение сразу перенесёт его в век двадцатый: Муссолини, Вторая мировая война, расцвет «неореализма» в кинематографе – Висконти, Феллини, Антониони, Бертолуччи. А что же было в промежутке, хотя бы в 19-ом веке? Кажется, там бунтовали какие-то карбонарии, геройствовал Артур из романа «Овод», Жерар Филипп печально смотрел на двор тюрьмы из окна «Пармской обители». Ещё русские художники обучались живописному мастерству, а Гоголь в добровольном изгнании сочинял «Выбранные места из переписки с друзьями».

  Было бы несправедливо обвинять россиянина в плохом знании истории. Ибо в первой половине 19-го века не было на карте Европы такой страны – Италия. Весь Аппенинский полуостров и прилегающие острова были поделены между соседними империями так же основательно, как и Польша. Даже итальянский язык с трудом выживал в образованном слое, а народ общался при помощи местных диалектов, и житель Калабрии лишь с большим трудом мог бы понять жителя Ломбардии. 75% были неграмотны.22

  Всё же после потрясений Наполеоновской эры новое поколение итальянцев заразилось мечтой вернуть народу былое единство и славу, утолить жажду национального сплочения. Среди революционеров большой авторитет приобрёл Джузеппе Манзини, создавший организацию «Молодая Италия». Этим мечтателям приходилось вступать в противоборство с могучим и безжалостным полицейским аппаратом двух империй – Австрийской в северных районах и Испанской – в южных. «Обладание оружием или распространение республиканской пропаганды каралось смертью. Многие патриоты были повешены, брошены в тюрьму, подвергнуты бичеванию. Оккупационная полиция австрийцев избивала даже женщин».23

  Тем не менее спонтанные бунты вспыхивали то в одном месте, то в другом: в Генуе в 1835 году, в Сицилии в 1837, в Калабрии в 1844, в Римини в 1845. В 1848 волна революций прокатилась по всей Европе, не обошла она и Италию. В марте восстали жители Милана, изгнали австрийский гарнизон. Вскоре их примеру последовали венецианцы, они провозгласили создание республики. Итальянцы, жившие в независимом Сардинском королевстве (Пьемонт) объявили войну Австрии, которая в это время была отвлечена подавлением восстаний в Чехии, Венгрии, даже в столице – Вене.24

  Как и следовало ожидать, европейские монархии выступили единым фронтом против революционных движений. Им было гораздо легче находить общий язык, чем разрозненным сторонникам республиканского правления. Умеренный средний класс в Италии с большим подозрением относился к идеям Манзини, который призывал к всеобщему избирательному праву и чуть ли не к социализму в духе герцога Сен-Симона. Республиканцы вынуждены были отступать на всех фронтах, восстание в Риме было подавлено. Сицилия снова стала частью Неаполитанского королевства, в котором правили испанские Бурбоны. Венеция после шестинедельной осады капитулировала перед австрийцами. Первая война за независимость Италии закончилась поражением патриотов.25

  Дальше следуют десять лет брожения, собирания новых сил, поисков новых союзников. В эти годы только северо-запад Аппенинского полуострова оставался итальянским и назывался Королевством Сардиния или Пьемонтом, со столицей в Турине. Премьер-министром там в 1852 году стал талантливый политик, Камилло Кавур. Он сумел поднять международный престиж Пьемонта, присоединившись к англо-французской коалиции в Крымской войне. Войдя в секретные переговоры с Наполеоном Третьим, Кавур заручился поддержкой Франции и в 1859 году решился на борьбу с Австрией за освобождение Ломбардии. Так началась вторая война за независимость Италии.

  Пьемонтцы выдерживали натиск австрийцев достаточно долго, чтобы французы подоспели к ним на помощь. Австрийская армия была разбита при Монтебелло, при Магенте, при Солферино, также удалось освободить Милан. Но на мирных переговорах Наполеон Третий не проявил достаточной твёрдости в отстаивании интересов своих союзников – итальянцев. Тем более что в это время Пруссия пригрозила вмешаться в войну на стороне Австрии. Только Ломбардия была присоединена к Пьемонтскому королевству.26

  Зато в центральной Италии, ободрённые победами на Севере, подняли успешное восстание карбонарии. Эта секретная организация была самой сильной из подпольных группировок. Структура её напоминала масонские ложи, но, в отличие от интернациональных устремлений масонов, карбонарии нацеливали свою деятельность исключительно на Италию и оставались в рамках христианских идеалов и вероучения. Король Пьемонта, Виктор-Эммануил Второй, двинулся во главе своей армии в направлении Рима.

  В эти же месяцы революционные события разворачивались в Сицилии. Там Гарибальди собрал армию из тысячи патриотов, которые называли себя «краснорубашечники». С невероятной лёгкостью это войско завоевало весь остров, пересекло пролив, взяло Неаполь и тоже двинулось на Рим. Гарибальди был последователем Манзини, пьемонтцы с большой опаской относились к его радикальным идеям. Политическая рознь грозила перерасти в вооружённое противоборство, когда две армии стали друг против друга в окрестностях Рима.

  Многие сторонники Гарибальди настаивали на том, чтобы он объявил южную Италию республикой. Он колебался, но, в конце концов, решил, что единство страны важнее. Он признал Виктора Эммануила королём объединённой Италии. Пьемонтцы завершили разгром армии Неаполитанского королевства.

17 марта 1861 года в Турине было торжественно провозглашено создание королевства Италия – парламентской монархии.27 Правда, избирательные права в новом государстве предоставлялись только тем жителям, которые платили значительные налоги. Это привело к тому, что, по данным 1870 года, в выборах участвовали только 2% населения.28

 

Ирландия

  В своих отношениях с Ирландией в веках 17-18 Англия была похожа на богатое семейство, которому приходится терпеть бедную и скандальную родню, живущую за ручьём: совсем порвать с нею будет как-то не по-божески, а пригласишь в гости, так и жди свары, драки, разбитых окон, оскорблений гостям и хозяевам. Но потеря заокеанских колоний в Америке в 1783 году подтолкнула Вестминстер принять решительные меры по улучшению отношений: было объявлено о создании отдельного Ирландского парламента, которому вручалась вся законодательная власть на острове. Исполнительная власть оставалась в руках губернатора, присылаемого из Лондона.29

  Эта реформа утихомирила сепаратистские настроения – но ненадолго. Вдохновлённые французской революцией радикалы в 1791 году создали общество «Объединённые ирландцы», возглавленное Вольфом Тоном. Снова начались бунты, стычки, поджоги поместий. Посреди войны с Наполеоновской Францией всё это представляло серьёзную опасность. Премьер-министру Питту-младшему удалось в 1800 году провести новую реформу: объединить британский парламент с ирландским. Ирландцы получили 100 мест в Палате общин и 32 – в Палате лордов.30

  Но как примирить разницу религий? В 1829 году лидер ирландских националистов О Коннелл был избран в парламент. По закону, при вступлении в депутатскую должность он обязан был присягнуть английскому монарху, признавая его главой церкви. Формально это означало, что депутат-католик признает главой своей церкви не папу римского, а британского короля. О Коннел отказался присягнуть, и был исключён из парламента. Вся католическая Ирландия ответила взрывом возмущения, шаткий союз между двумя народами снова затрещал.31

  В середине 19-го века к политическим и религиозным поводам для раздора добавились и экономические. Англия быстро входила в индустриальную эру, её сельское хозяйство оснащалось механическими сеялками, молотилками, веялками, паровыми мельницами, химическими удобрениями. Отсталая Ирландия не могла конкурировать с ней. Экспортировать ей удавалось только продукты животноводства и шерсть. Это означало расширение пастбищ и сокращение территорий для посева. Мелкие арендаторы беднели, не могли выплачивать ренту, с трудом выживали на картошке. И тут, как казни египетские, их единственный источник пропитания был поражён загадочной эпидемией.

  По-английски это заболевание картофеля называется blight, на научном русском – «альтернариоз» или «раннее увядание». Возбудитель образует множество спор, которые распространяются ветром или брызгами дождя. В 1845 году в Ирландии погиб почти весь урожай картофеля, и это бедствие повторилось ещё три раза. «Великий голод» остался страшным пятном в истории страны.

  Британское правительство пыталось прийти на помощь, но без большого успеха. Население почти не пользовалось деньгами, в сельской местности не было сети лавок, где можно было бы купить продовольствие. Крестьянин обычно оплачивал ренту своим трудом, а питался тем, что выращивал в огороде. Благотворительные организации отправляли маис из США, но ирландцы не знали, как превращать твёрдые зёрна в муку. По разным оценкам от голода погибло больше миллиона человек.

  Другим следствием этого бедствия сделалась массовая эмиграция в Америку и Канаду. «Они набивались в любое судёнышко, какое подвернётся. К этим кораблям прилипло название “плавучие гробы”. Каждый девятый эмигрант умирал в пути. К 1851 году уровень эмиграции достиг четверти миллиона в год, и это продолжалось и в последующие годы».32 Конечно, народное сознание должно было отыскать виновного в такой катастрофе. И оно нашло его. Даже сегодня девять из десяти опрошенных ирландцев скажут вам, что голод был нарочно устроен англичанами.

  Во второй половине 19-го века терроризм становится частью политической жизни Европы. В Италии террористы стали известны под именем карбонариев, во Франции – анархистов, в России – народовольцев, потом эсеров, в Ирландии – фении, фенианцы, потом ИРА (Ирландская революционная армия). В английском парламенте всё громче раздавались голоса, призывающие предоставить острову полное самоуправление. Премьер-министр Гладстон несколько раз выносил на голосование этот билль, но его проваливали раз за разом.33

  Трудность состояла в том, что протестанты и католики успели тесно перемешаться в Ирландии. Перспектива оказаться под властью католического большинства внушала ужас протестантскому меньшинству. Как правило, землевладельцы были протестантами, это они взимали ренту с крестьян и становились объектами ненависти, нападений, остракизма. Шумная компания против одного из них превратила его фамилию в новое слово в английском языке: «бойкот» (Чарльз Бойкот).34

  Пока в парламенте продолжались дебаты, враждующие стороны готовились к вооружённой борьбе. В северных  графствах протестантами была создана бригада «Волонтёры Ольстера», и многие офицеры английской армии объявили, что они скорее уйдут в отставку, чем станут воевать против ольстерских добровольцев.35 В противовес этим отрядам на юге формировались подразделения «Республиканского братства» – «Волонтёры Ирландии». Деньгами и оружием им активно помогали ирландские общины, обосновавшиеся в США. Летом 1914 года все ждали начала военных стычек. Они не случились только потому, что в августе вспыхнула Первая мировая война.

  Это событие на какое-то время притушило внутреннюю вражду. Многие ирландцы смело сражались в рядах британской армии на континенте, их потери за четыре года войны оценивают в 50 тысяч.36Но радикальная часть антибританского движения, наоборот, попыталась воспользоваться удачным стечением обстоятельств и в апреле 1916 года подняла восстание в Дублине. Возглавить его должен был сэр Роджер Кэйзмент, которого немецкая подводная лодка тайно высадила на берег вместе с партией оружия.37 (Невольно вспоминается доставка в Петроград в запломбированном вагоне другого политического радикала, осуществлённая немцами год спустя.)

  Апрельское (или «Пасхальное») восстание не получило широкой народной поддержки. После недели боёв в Дублине и окрестностях бунтовщики были разбиты, их лидеры схвачены и казнены, включая и сэра Кэйзмента. Но вражда не угасла и вспыхнула новым пожаром сразу после капитуляции Германии в ноябре 1918 года.

  21 января 1919 года 73 депутата английского парламента, объявившие себя полномочным парламентом Ирландии, приняли декларацию о суверенитете Ирландии, провозгласили Ирландскую республику и потребовали немедленного вывода английских войск с территории острова. Было сформировано временное ирландское республиканское правительство. Президентом республики был избран лидер националистической партии Де-Валера. Вскоре начались террористические акты ИРА против английских властей. Английская полиция противодействовала им, что часто выливалось в боевые действия.38

  В 1922 году новорожденная республика была разделена на две части: 26 южных графств были объявлены самоуправляемым доминионом со столицей в Дублине; шесть северных графств остались в составе Британского королевства со своим парламентом в Белфасте. После этого «протестантов, живших на юге, начали грабить, теснить, лишать имущества и земли. Дома, церкви, учреждения поджигали. Случались и массовые убийства... Массовое бегство на север достигло масштабов, каких Британия не знала с 17-го века».39

  Раздор проник и в ряды католиков. Партия Шин-Фейн раскололась: одна часть поддерживала новое национальное правительство в Дублине, другая – радикалов ИРА. Она требовала полного разрыва с Англией и оккупации шести северных графств. Летом 1922 года война за независимость переросла в гражданскую войну, в которой уже католики убивали католиков.

  Английский писатель Рой Керридж так охарактеризовал особенности ирландского национализма: «У них с незапамятных времён существовала каста воинов, которая сегодня называется ИРА. Их нельзя назвать патриотами, потому что в прошлом они были готовы призывать на роль правителей испанцев, французов, немцев – лишь бы навредить Англии. Мы, англичане, останемся навсегда врагами в глазах касты воинов, что бы мы ни делали».40

  История терроризма, развязанного ИРА в Ольстере в годы после Второй мировой войны, подтверждает это печальное наблюдение. Казалось бы, что стоит радикалам-католикам просто переехать из ненавистного протестантского Ольстера в соседнюю независимую католическую Ирландию? Нет, они предпочитают оставаться там, убивать протестантов и провоцировать их на ответные убийства. Иррациональность такого поведения даёт нам основания для того, чтобы перенести этот пожар в разряд войн, описанных в главе II-2; «Отставшие атакуют обогнавших».

  Помню, после очередного теракта в Белфасте сострадательная англичанка горячо говорила мне:

  –     Мы должны уйти, уйти оттуда!

  –     Мэри, – сказал я, – там 70% населения – англичане, которые в ужасе от перспективы оказаться под властью католического большинства в Ирландии.

  –     Неважно! – воскликнула сердобольная Мэри. – Главное – чтобы мы не отвечали за всю эту кровь.

 

Экзамен на суверенность

  После окончания Второй мировой войны новые независимые государства стали возникать на карте земного шара чуть ли не каждый месяц. И почти все эти «рождения» сопровождались свирепыми военными конфликтами или террором. Выход Индии и Пакистана из Британской империи (1947) унёс около полутора миллионов жизней, потом к этому добавились ещё сотни тысяч при отделении Бангладеша от Пакистана (1971). Создание Израиля (1948) вызвало такую волну возмущения в мусульманском мире, что война израильтян за независимость, по сути, длится до сих пор. Возникновение независимых государств в Африке затянуло весь континент кровавым туманом так, что наш мысленный взор уже не поспевает следить за заголовками новостей, сообщающих каждое утро о новых боях, вторжениях, свержениях правителей, терактах.

  При своём возникновении Организация Объединённых Наций насчитывала 50 членов (1945). Сегодня их число достигло 193. Развал СССР и Югославии вызвали рождение двух десятков новых государств и беспрецедентное число военных столкновений и погромов. Выше уже говорилось о несовместимости двух лозунгов, двух догматов, утвердившихся в правилах международных отношений наших дней: ненарушимость границ и право любого народа на создание независимого государства. Каждая супердержава может извлекать тот или иной догмат по мере надобности и украшать им свою политическую демагогию. Так и получается, что два месяца бомбить сербов ради создания независимого албанского Косова – дело похвальное и гуманное, а бескровное и добровольное присоединение двух миллионов этнических русских, живущих в Крыму, к своей исторической родине – это такое грубое нарушение неприкосновенности границ независимой Украины, что прощения ему не может быть никогда.

  Из нашего исторического обзора мы имеем право сделать такой вывод:

  Чтобы достичь статуса суверенности, каждому народу приходится на деле доказывать свою способность создать жизнеспособную социальную постройку, оснащённую политическими, экономическими и военными атрибутами независимого государства.

  Далеко не всем это удавалось. У международной дипломатии нет критериев, по которым можно было бы принимать у разных этносов «экзамен на зрелость». Именно поэтому им так часто приходится прибегать к вооружённой борьбе. Долго тянулась война тамилов за выход из Шри-Ланки (Цейлон), но кончилась поражением. Чеченцы дважды воевали в 1990-е за отделение от России – и тоже тщетно. Скоро исполнится сто лет упорной борьбы курдов за создание своего государства, но для этого необходимо отнять какую-то часть территории у Турции, Сирии, Ирака – а кто же согласится на это добровольно? Конца не видно борьбе за создание государства для палестинцев.

  В студенческие годы мы знали, что исход экзамена может быть трояким: провалил, сдал или «сдал условно». Сегодня на карте мира есть несколько образований, имеющих статус «условной независимости». Им как бы дан испытательный срок: выживут или нет? Таков армянский Нагорный Карабах посреди Азербайджана. Таково Приднестровье, зажатое между Украиной и Молдавией. Таков Северный Кипр. Таковы Абхазия и Южная Осетия, отделившиеся от Грузии с помощью России. Возможно, такая же судьба ждёт и две республики в Донбассе, пытающиеся отделиться от Украины. Независимость Тайваня сегодня признают только 22 других государства.

  Феодально раздробленная Европа Средних веков постепенно заполнялась крупными монархиями. Немецкие княжества и графства держались за свою независимость дольше других. Но постепенно и они увидели, что рядом с могучей Францией, Австрией, Турцией, Россией это будет невозможно, и поддались нажиму Пруссии в сторону создания единой Германии.

  Сегодня, похоже, в мире происходит обратное движение. При усилении гуманных и миролюбивых идеалов малые народности утрачивают нужду в военной защите государства-сюзерена и легче поддаются сепаратистским настроениям. Сильный импульс к отделению мы видим в Шотландии, Каталонии, Басконии, Квебеке, Тибете, Кашмире. Даже в Калифорнии поговаривают об отделении от США, в интернете можно уже найти и эскиз будущего флага новой республики. Если эта тенденция будет продолжаться, зданию ООН в Нью-Йорке скоро придётся перестраиваться, чтобы вместить делегации удвоившегося и утроившегося числа независимых наций.

  Нам же пора вглядеться в военные пожары, раздутые людьми, не имевшими ясной цели, но, тем не менее, сражавшимися с диким иррациональным упорством и оставившими после себя бескрайние захоронения и пепелища.

 

 

Примечания:



  1. Игорь Ефимов. «Бунт континента», журнал «Звезда» №4, 2014; «Джефферсон», Москва: Молодая гвардия, 2015.

  2. Chernow, Ron. Washington. A Life (New York: The Penguin Press, 2010), page 226.

  3. Ibid., p. 757.

  4. Eliot, Alexander. Greece (New York: American Heritage Publishing Co., 1972), p. 183.

  5. Ibid., p. 188.

  6. Finkel, Caroline. Osman s Dream. The Story of the Ottoman Empire 1300-1923  (New York: Basic Books Group, 2005), p. 431.

  7. Ibid., p. 429.

  8. Ibid., p. 430.

  9. Ibid., p. 432.

  10. Ibid.

  11. Ibid., p. 435.

  12. Eliot, op. cit., p. 195.

  13. Ibid.

  14. Ibid., p. 198.

  15. Ibid., p. 199.

  16. Halecki, Oscar. A History of Poland (New York: Roy Publishers, 1966), p. 185.

  17. Ключевский В.О. Курс русской истории (Москва: Госполитиздат, 1956), том 5, стр. 53.

  18. Там же, стр. 59.

  19. Там же, стр. 231.

  20. Halecki, op. cit., p. 233.

  21. Ibid.

  22. Shinn, Rinn. Italy. A Country Study (Washington: American University, Foreign Area Studies, 1986), р. 32.

  23. Whelpton, Eric. A Concise History of Italy (New York: Roy Publishing, Inc., 1964), р. 175.

  24. Ibid., p 171.

  25. Ibid., p. 173.

  26. Shinn, op. cit., p. 29.

  27. Whelpton, op. cit., p. 181-82.

  28. Shinn, op. cit., p. 32.

  29. Sears, Stephen W. (editor). History of the British  Empire (New York: Heritage Publishers Co., 1973), p. 404.

  30. Ibid., p. 405.

  31. Ibid., p. 406.

  32. Ibid., p. 408.

  33. Churchill, Winston S., arranged by Commager, Henry Steele. History of the English Speaking Peoples (New York: Barnes & Noble, 1994), р. 456.

  34. Sears, op. cit., p. 409.

  35. Ibid., p. 411.

  36. Roberts, Andrew. A History of the English Speaking People Since 1900 (New York: Harper-Collins Publishers, 2007), p. 118.

  37. Ibid., p. 113.

  38. Sears, op. cit., p. 411.

  39. Roberts, op. cit., p. 166.

  40. Ibid., p. 112.

 

 

II-9.  БУНТЫ  И  ВОССТАНИЯ

 

 

Памятью убитых, памятью всех,

если не забытых, то всё ж без вех

лежащих беззлобно – пусты уста,

без песенки надгробной, без креста.

               Иосиф Бродский

 

 

  История оседлых народов хранит нам описания сотен социальных взрывов, в которых тысячи людей вдруг разом отказывались подчиняться установленным государственным порядкам и брались за оружие. Если властям удавалось своевременно погасить такой взрыв, он входил в летописи под названием «бунт». Если не удавалось, и взрыв приводил к изменению государственного строя, его переносили в разряд «революций».

  В этой главе я попытаюсь дать краткий и выборочный обзор тех восстаний, которые не переросли в революцию, но привели к долгому военному противоборству. От гражданских войн эти пожары отличаются тем, что раскол проходил не сверху донизу, а совпадал – на радость Марксу и его последователям – с социальным расслоением: низы против верхов.

  За пределами такого обзора останется также множество военных переворотов – удавшихся и провалившихся, – устроенных военной верхушкой. Хотя они играют немаловажную роль в ходе мировой истории, им трудно найти место в исследовании «феномена войны». Путч, как и политическое убийство, оставляет в истории свой след, но, в сравнении с войной, он – как след смерча в сравнении с опустошениями, причинёнными ураганом.

  Из таких «ураганов» я выбрал пять: восстание Спартака в Древнем Риме (73-71 годы), Крестьянская война в Германии (1525), Пугачёвщина в России (1773-74), восстание сипаев в Индии (1857), Парижская коммуна (1871).

 

 

Спартак

  В соответствии с марксистскими догматами, в советской школе нас учили смотреть на ход истории в свете борьбы классов. «Низы больше не хотят, а верхи  не могут жить по-старому» – и вспыхивает бунт, в котором угнетённые пытаются освободиться от власти угнетателей-эксплуататоров. Но «низы» и «верхи» есть в любом осёдлом государстве, как в любой постройке есть крыша, стены и фундамент. Говорить, что гнёт верхов есть причина восстания, так же бессмысленно, как объяснять провал крыши здания наличием земного тяготения.

  Я склонен думать, что в эпоху, предшествовавшую избретению радио и телевиденья, что-то другое должно было случаться, чтобы десятки тысяч людей вдруг поддавались разрушительному порыву и кидались жечь, грабить, убивать представителей верхов, а нередко – и друг друга. И чаще всего этим толчком являлись события, демонстрировавшие ослабление верховной власти: поражение в войне, обрыв династии, либеральные реформы, финансовый кризис, чреватый введением новых налогов.

  Спартак не был ин организатором, ни инициатором кровопролитной войны, которая в исторических анналах обозначена его именем. Он был просто одним из толпы гладиаторов (Плутарх сохранил нам точно их число – 78),1 которые весной 73 года до Р.Х. решились бежать от жестокого хозяина. Они проникли на кухню гладиаторской школы, вооружились вертелами и кухонными тесаками, перебили охрану и вырвались на улицы города. Здесь им сказочно повезло: они наткнулись на несколько фургонов, нагруженных оружием для отправки в другую школу. (А может быть, знали о готовящейся перевозке?) Вооружённые настоящими мечами и копьями, они выбрали себе предводителей и исчезли в окрестных горах. Там к ним начали присоединяться окрестные крестьяне и беглые рабы.2

  Военный комендант Капуи снарядил в погоню отряд из трёх тысяч легионеров. Этот отряд обнаружил восставших, укрывшихся на горном плато, окружённом с трёх сторон неприступными скалистыми обрывами. Решено было перекрыть единственную дорогу, ведущую наверх, и ждать, когда голод и жажда вынудят беглецов сдаться. Но те слишком хорошо знали, что им грозит, если их вернут под власть хозяина гладиаторской школы. Под покровом ночной темноты они сплели из виноградных лоз и лиан длинные лестницы, тихо спустились по ним вниз и внезапно напали на спящий римский лагерь. Победа была полной, ряды бунтовщиков начали пополняться ещё быстрее.3

  Нам нетрудно понять, что двигало изначальной группой беглецов: отчаянный порыв на волю, последняя надежда одолеть злую судьбу, сбросившую их на дно жизни. Но что побуждало сотни и тысячи окрестных жителей присоединяться к восстанию? Где был тот знак слабины верховной власти, который, как мне кажется, является необходимым условием для начала серьёзного мятежа?

  Чтобы отыскать его, мы должны вглядеться в десятилетие, предшествовавшее 73 году до Р.Х. Оказывается, гражданская война между популярами и оптиматами не закончилась с победой Суллы в 82 году. На Пиренейском полуострове её продолжил сторонник популяров Квинт Серторий (122-73). Хорошо зная обычаи и верования местного населения, он сумел привлечь его на свою сторону, установил контроль над огромной территорией и отбивал все карательные экспедиции, посылаемые из Рима.4 Дошло до того, что против легионов Сертория было в 73 году послано войско в 130 тысяч воинов под командой самого Гнея Помпея. Понятно, что внутренние гарнизоны в Ита-лии были ослаблены, и это придавало смелости всем недовольным, как рабам, так и свободным, устремившимся в ряды армии Спартака.

  Сам он, если верить Плутарху, и в мыслях не держал «освобождение низов». Спартак был фракийцем, из кочевого племени, одарённым необычайной силой и военными талантами. Всё, к чему он стремился: вырваться из Италии, пересечь Альпы, и вернуться в родную Фракию. В его войске были галлы, германцы, хельветы, которые разделяли его стремления. Они пробивались с боями на север, но их военные успехи привлекали к ним всё больше местных крестьян и ремесленников, которые вовсе не хотели покидать родные места, а хотели только разбойничать в них в своё удовольствие.5

  Численность римских подразделений, посылаемых на подавление восстания, всё возрастала. В долине реки По десять тысяч легионеров под командой претора Кассиуса были наголову разбиты, потеряв множество воинов и весь обоз.6 Напуганный сенат назначил Марка Красса главнокомандующим, его армия была усилена добровольцами из знатных семей и выступила навстречу неприятелю. Но Спартак, избегая сражения, повернул на юг, обошёл Рим стороной и устремился к Тиррентскому морю. Достигнув побережья, он попытался нанять пиратов для пе-реправки своей армии в Сицилию, но те обманули его – взяли деньги и исчезли.7

  В римских источниках не сохранилось упоминаний о каких-нибудь политических или экономических требованиях или лозунгах, выдвигавшихся восставшими. Похоже, это была стихия в чистом виде, не имевшая ясно выраженной цели. Нам остаётся только воображать масштабы опустошения, производимого в стране стотысячной армией, не имевшей других источников снабжения, кроме грабежа.

  В какой-то момент Крассу удалось запереть армию Спартака на полуострове Региум. За короткое время перешеек был перегорожен высокой стеной длиной в шесть километров и рвом глубиной и шириной в пять метров. Казалось бы, у осажденных не оставалось надежды на отступление. Но восставшие опять проявили свою невероятную способность ускользать от противника. Воспользовавшись штормовой ночью, они выбрали укром-ное место, завалили ров землёй и сучьями, проделали брешь в стене и вырвались из осады.8

  Армия Спартака не уменьшалась, но многие отряды отказывались подчиняться предводителю. Они отделялись, увлекались разбоем и становились объектами нападений римских легионов. В 71 году из Испании в Италию вернулось победоносное войско Помпея, оно присоединилось к армии Красса, и это решило судьбу мятежа. В последнем сражении сам Спартак попытался прорваться к римскому полководцу, убил двух центурионов, но был изрублен на куски, так что его тело не смогли опознать после битвы. Разбежавшихся бунтовщиков ещё долго ловили в окрестных лесах и горах, шесть тысяч пойманных были распяты на крестах вдоль Аппиевой дороги.9

 

 

Крестьянская война в Германии в XVI веке

  У этого взрыва не было единого руководителя, которого можно было бы назвать лидером восставших. В различных районах южной Германии на передний план выходили проповедники и вожди самых разных устремлений и верований – от анабаптистов Ганса Денка, которых можно считать предшественниками квакеров и толстовцев, до свирепых последователей Томаса Мюнцера, призывавших к уничтожению собственности и собственников задолго до коммунистического манифеста.

  Как уже говорилось выше, в Главе II-5, многие объявляли Лютера виновником пожара. Во всяком случае, крушение церковного авторитета, вызванное реформацией, безусловно, было тем знаком ослабления верховной власти, которое стимулировало бунтарские настроения. Тезисы, прибитые Лютером к дверям его церкви в Виттенберге в 1517 году, могли прочесть лишь немногие. Но опубликование в 1522 году сделанного им перевода Нового завета на немецкий произвело настоящий взрыв в общем сознании.

  В воспоминаниях Лютера есть характерный эпизод. Архиепископ Майнский во время заседаний одного из соборов открыл наугад какую-то книгу и начал читать. «Что вы читаете, ваше преподобие?», спросил один из его помощников. «Не знаю, обложка оторвана, – ответил тот, – но вижу, что тут всё против нас». Оказалось, что он читал Евангелие. Монахов учили пользоваться только трудами отцов церкви, которые «извлекли из Священного Писания мёд истины, ибо само оно производит лишь смуты и распри».10

  Опубликование Нового завета на немецком превращало каждого обывателя в богослова. «Люди всех чинов и званий, богатые и бедные, знатные и простые, учёные и невежды, сидя за столом в харчевне или собираясь кучами на площадях и улицах, спорили о Вере... Пахари, угольщики, пастухи, дровосеки, лоскутники, нищие ходили из города в город, из селения в селение, проповедуя Евангелие. “Все люди равны перед Богом, – учили они. – Когда Адам пахал и Ева пряла, то где были господа?” Больше всего волновало то место в «Деяниях апостолов», 4:32, где говорилось, что у первых христиан всё было общее и никто ничего из имения своего не называл своим».11

  Лозунг «Всё станет общим» и был взят на вооружение Томасом Мюнцером. Его «Тайное общество – то малое горчичное зерно, из которого некогда вырастет великое дерево – Третий Коммунизм, Третий Интернационал... “Начинайте битву Господню, ибо час наступил... Бей, бей, бей!.. Куй железо, пока горячо!.. Раздувай огонь, не давай мечу простыть от крови, не щади никого... Всех богатых и сильных мира сего надо избивать как бешеных собак”, гласили его воззвания к крестьянам».12

  Лютер предупреждал о назревающем восстании уже в 1523. «Вашего произвола больше не хотят и не могут терпеть крестьяне. Крайней степени достигло в народе презрение к вам, государям... Главная ответственность за восстание падёт на вас и ещё больше на вас – епископы, священники, монахи, потому что в вашем слепом ожесточении вы не перестаёте гнать Евангелие... Нож к вашему горлу приставлен, а вы всё ещё думаете, что сила за вами и что вас никто не победит».13

  Свои жалобы и просьбы трудовой народ собрал в воззвание, с которым обратился к господам в марте 1524 года. «Мы – не бунтовщики и не мятежники, мы – проповедники Евангелия, – говорилось во вступлении. Далее следовали двенадцать просьб: избрание священников сельскими общинами, дозволение рыбной ловли, охоты и рубки леса на господских землях, уменьшение податей и барщины, отмена крепостного права и другие».14

  Но миролюбивый настрой скоро исчезает из протестов. «В августе 1524 года последователи Мюнцера в Стулингене объединились в Евангельское Братство и поклялись освободить всех крепостных в Германии. К концу этого года в южных районах около тридцати тысяч вооружённых крестьян отказались уплачивать налоги, церковную десятину и другие феодальные подати. Их лозунгом стало “Освобождение или смерть”... Предвидя атаку имперских армий, Мюнцер организовал войско из восставших и отливал пушки в захваченном монастыре».15

  Полномасштабная война запылала весной 1525 года. «Только в одной Швабии разбойничья орда мятежников достигла трёхсот тысяч человек. 295 монастырей и замков было разрушено и разграблено... Все дворяне, монахи и священники перебиты или в жесточайших пытках замучены... “Лютер погрузил всю Германию в такое безумие, что надежда не быть убитым кажется нам уже спокойствием и безопасностью”, писал один очевидец».16

  Сам Лютер отчаянно отмежевывался от бунтовщиков, выпустил книгу «Против крестьянских шаек, убийц и разбойников», в которой призывал расправляться с ними без жалости. Но причиной восстания он объявлял близорукость и жадность правителей и священнослужителей. При этом он отвергал и коммунистическую пропаганду Мюнцера: «Евангелие не призывает к отмене собственности, оно лишь повествует о тех, кто отказывался от владения имуществом по собственной доброй воле, как это делали апостолы и их ученики, см. Деяния-4. Они не требовали, как это делают в их бешенстве наши безумные крестьяне, чтобы другие раздавали своё достояние... Хороши христиане! Полагаю, что в аду не осталось чертей, – они все переселились в наших крестьян».17

  Тем временем война полыхала на обширных территориях Южной Германии. «В Эльзасе восстание распространялось так быстро, что к концу апреля каждый католик и каждый землевладелец мог ожидать смерти. Армия в 20 тысяч крестьян атаковала Заберн, резиденцию Страсбургского епископа, и разрушила монастырь. 13 мая они захватили город, заставили каждого четвёртого присоединиться к ним, отменили уплату десятины, постановили, что каждый чиновник отныне будет избираться на свой пост открытым голосованием... Люди порядочные боялись выйти на улицу... В Фрейбурге крестьяне грабили замки и монастыри и заставляли жителей вступать в Евангельское Братство».18

  Контрнаступление феодалов не заставило себя ждать. Первая победа над восставшими крестьянами была одержана графом Альбертом Мансфельдским 5-го мая под Остерхаузеном. 12-го мая соединённые силы ландграфа Филиппа Гессенского, графа Мансфельда, герцога Брауншвейгского и герцога Георга Саксонского одержали победу в Бёблингене... Против закованной в железо рыцарской колонны, с аркебузами и бомбардами, выступали беспорядочные толпы крестьян с вилами, косами, топорами, самодельными луками и копьями... Несколько пушечных залпов разметало их укрепления, сделанные из опрокинутых телег и песком набитых кулей, и в ужасной бойне погибли все, кто не успел бежать. Мюнцер был обезглавлен. «Я хотел установить равенство всех христианских народов, – говорил он, идя на казнь. – Нашим главным исповеданием был лозунг “Всё будет общим”.»19

  Одним из результатов Крестьянской войны в Германии было то, что широкие слои благонамеренных граждан на какое-то время отшатнулись от Реформации. Несмотря на многократные выступления Лютера с осуждением восставших, его идеалы и проповедь были дискредитированы. Экспроприация церковных владений протестантами и ограбление монастырей крестьянами выглядели революционным свержением установленных отношений. Борьба за Евангелие оборачивалась борьбой за уравнительный коммунизм. Многие колебавшиеся князья и феодалы вернулись в лоно католицизма. Началось преследование сторонников Лютера. В течение многих лет после восстания сам он едва осмеливался покидать Виттенберг.20

 

 

Пугачёвщина

  Если Лютера обвиняли в пожаре Крестьянской войны в Германии, то  на французских философов эпохи Просвещения принято взваливать вину за Великую французскую революцию, якобинцев, гильотину, террор Робеспьера и Дантона. Как это ни парадоксально, тем же философам можно вчинить иск и за Пугачёвщину. Разве не Вольтер, д Аламбер и Дидро своими письмами к Екатерине Второй вдохновили её на попытки перехода от абсолютизма к конституционной монархии, выразившиеся в её «Наказе» 1766 года?

  Российская историография не отдала должного опубликованию этого документа и созыву избранных депутатов в Комиссию, которая должна была заняться упорядочением имперских законов. А между тем 564 депутата от всех слоёв населения, съехавшиеся в Москву в 1767 году составили, по сути, зародыш первого российского парламента за полтора века до созыва Думы в 1905 году. Впервые самодержавие, в лице Екатерины обратившееся с речью к собравшимся, не требовало беспрекословного подчинения власти, дарованной помазанникам самим Господом, а спрашивало: «Как я могу послужить вашему благоденствию и процветанию?».

  Свой «Наказ» Екатерина сочиняла в течение двух лет, не выпуская из рук знаменитого труда Монтескье «О духе законов», который она называла «молитвенником государей, имеющих здравый смысл».21 Когда она зачитывала статьи «Наказа» перед депутатами, её слушали «с восхищением, даже с жадностью. Особенно поразила статья о том, что гонение человеческие умы раздражает, что лучше, чтобы государь ободрял, а законы угрожали. “Вопреки ласкателям, которые ежедневно  говорят государям, будто народы для них сотворены, мы думаем и за славу себе вменяем сказать что Мы сотворены для нашего народа.” Многие плакали, восторг достиг высшей степени».22

  Но реакция глубинной окраинной Руси оказалась совсем другой. Было подано «больше шестисот челобитий, большая часть которых была наполнена жалобами крепостных крестьян на тяжесть господских поборов... На увещания властей челобитщики упрямо отвечали, что оставаться у помещиков своих в послушании они не хотят. Это показалось тревожным признаком, и Сенату предписано было придумать против этого благопристойные средства. Сенат придумал только два: указом запретил крепостным жаловаться на своих господ, а челобитчиков о свободе публично наказать плетьми».23

  Недовольство бурлило и в казацких станицах. Пока депутаты обсуждали в Москве «Наказ» императрицы, «казаки начали жаловаться на различные притеснения, ими претерпеваемые от членов канцелярии, учреждённой в казацком войске правительством: на удержание определённого жалованья, самовольные налоги и нарушение старинных прав и обычаев рыбной ловли. Чиновники, посылаемые к ним для рассмотрения их жалоб, не могли или не хотели их удовлетворить». Их подавляли военной силой, зачинщиков казнили.24

  Видимо, правительство Екатерины недооценило силу внутреннего брожения в стране. В 1770 году оно  начало войну с Турцией, и это при том, что постоянно требовались войска на подавление волнений в польских губерниях, а также на карантин для борьбы с чумой. Яицкие казаки всерьёз взбунтовались уже в 1771 году. «Они требовали отрешения чиновников канцелярии и выдачи задержанного жалованья. Генерал-майор Траубенберг пошёл им навстречу с войском и пушками, приказывая разойтись; но ни его повеления, ни увещания войскового атамана не имели никакого действия. Траубенберг велел стрелять; казаки бросились на пушки. Произошло сражение; мятежники одолели. Траубенберг был убит у ворот своего дома».25

  Судя по материалам следственного дела, проведённого впоследствии, Емельян Пугачёв был донской казак, дезертировавший в 1772 году из своего полка, участвовавшего в подавлении польских восстаний. По возвращении домой он был арестован в своей станице, отправлен в тюрьму в Казани, но сбежал оттуда и появился на берегах Яика. Неизвестно, кому пришла в голову идея объявить его чудом спасшимся государем Петром Третьим. Скорее всего, в народной памяти хранились воспоминания о Смутном времени, когда Лжедмитрию удалось воцариться на Москве. Почему бы не повторить заманчивую авантюру с перевоплощением?

  По задуманному сценарию, «спасшийся государь» не собирался претендовать на российский трон. Его целью якобы было возложить корону на наследника Павла.26  Возможно,  расчёт  бунтовщиков  строился  на  том,  что  при петербургском дворе найдутся тайные оппозиционеры власти Екатерины Второй, которые захотят воспользоваться шансом на её свержение и вступят в союз с мятежниками.

  18 сентября 1773 года Пугачёв с тремя сотнями своих сторон-ников явился под Яицкий городок и потребовал впустить «законного государя». В городе началось волнение. Комендант послал против мятежников несколько сотен казаков, но половина из них тут же перешла на сторону самозванца. С этого момента он начинает захваты второстепенных крепостей, с каждым разом усиливаясь за счёт перебегавших к нему казаков, солдат, крестьян и всякого сброда.

  То, что в документах и мемуарах 18-го века называлось крепостями, на самом деле представляло собой укреплённые деревни наподобие описанной Пушкиным в «Капитанской дочке». В лучшем случае они были обнесены бревенчатым тыном и рвом. Небольшой гарнизон имел на вооружении две-три пушки. Этого было достаточно, чтобы отбивать нападения кочевников. Но выдержать штурм казачьего войска, оснащённого артиллерией, они, конечно, не могли.

  В воззваниях Пугачёв обещал избавить народ от притеснений, вернуть пастбища и рыбные угодья, жаловать деньгами, солью и порохом, а также разрешать носить бороду, что было очень важно казакам-раскольникам. Тем же, кто не подчинится, грозил всякими карами и, действительно, «украшал» свой путь многочисленными виселицами.27

  В своём труде «История пугачёвского бунта» Пушкин с невероятной добросовестностью описывает весь ход восстания, скрупулёзно перечисляет перемещения мятежников и правительственных войск, схватки, осады, манёвры, минные подкопы и зверства, чинимые обеими сторонами. В ноябре 1773 года 25-тысячная армия Пугачёва осадила Оренбург. Его лагерь, устроенный в Бердской слободе, стал «вертепом убийств и распутства. Он полон был офицерских жён и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни происходили каждый день. Овраги око-ло Берды были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдальцев. Шайки разбойников устремлялись во все стороны, пьянствуя по селениям, грабя казну и достояние дворян, но не касаясь крестьянской собственности».28

  Мятеж разливался всё шире, «губернии Казанская, Нижегородская, Астраханская были наполнены шайками разбойников. Даже Москва была охвачена страхом. «Жители, недавние свидетели бунта и чумы, трепетали в ожидании нового бедствия. Множество дворян бежало в Москву из губерний, уже разоряемых Пугачёвым или угрожаемых возмущением. Холопья, ими навезённые, распускали по площадям вести о вольности и об истреблении господ. Многочисленная московская чернь, пьянствуя и шатаясь по улицам, с явным нетерпением ожидала Пугачёва».29

  Обе враждующие армии пытались привлечь на свою сторону и использовать в боях кочевые племена: башкир, киргизов, калмыков, татар. Но эти воины были крайне ненадёжны, легко переходили на сторону противника. Военная канцелярия в Ставрополе приказала пяти сотням калмыков и тысяче башкир поспешить на помощь царским войскам, но это приказание не было выполнено. Посланные оренбургским губернатором башкиры окружили мятежников в Яицком городке. Но Пугачёв выехал им навстречу и без боя переманил на свою сторону.30

  Между тем в городах, осаждённых мятежниками, голод делался невыносимым. В Оренбурге стали жарить бычачьи и лошадиные кожи и, мелко изрубив, подмешивать их в хлеб. В Яицкой крепости «лошадиного мяса, раздававшегося на вес, уже не было. Стали есть кошек и собак... Стали изобретать новые способы к пропитанию. Нашли род глины, отменно мягкой и без примеси песку. Попробовали её сварить и, составив из неё какой-то кисель, стали употреблять в пищу. Солдаты совсем обессилели. Некоторые не могли ходить. Дети больных матерей чахли и умирали».31

  В отличие от Крестьянской войны в Германии, религиозный элемент, похоже, не играл решающей роли в Пугачёвщине. Хотя большинство казаков были раскольниками, они опасались оттолкнуть от себя крестьянскую массу приверженную православию. Сам Пугачёв в церковь не ходил, однако понимал, что роль государя Петра Фёдоровича требует от него каких-то знаков почтения к священнослужителям. Парадоксальный оборот ситуация приняла, когда случилось ему влюбиться. Пушкин так описывает этот эпизод;

  «Пугачёв в Яицком городке увидел молодую казачку Устинью Кузнецову и влюбился в неё. Он стал её сватать. Отец и мать изумились и отвечали ему: “Помилуй, государь! Дочь наша не княжна, не королевна, как ей быть за тобою? Да и как тебе жениться, когда матушка-государыня ещё здравствует?” Пугачёв, однако, в начале февраля женился на Устинье, наименовал её императрицей, назначил ей штатс-дам и фрейлин из яицких казачек и хотел, чтобы попы поминали после государя Петра Фёдоровича супругу его, государыню Устинью Петровну. Попы его не согласились, сказывая, что не получили на то разрешения от синода. Отказ их огорчил Пугачёва, но он не настаивал на своём требовании».32

  Собирая материалы для своего исследования, Пушкин объездил Казанскую и Оренбургскую губернии, опросил стариков, помнивших мятеж, прочёл горы архивных документов и воспоминаний. Остаётся только пожалеть, что ему не попались «Записки» Державина (они были опубликованы только в 1860), который сражался с мятежниками в чине гвардейского унтер-офицера, руководя целым пучком разведовательно-дивер-сионных операций. Доводилось ему выступать и в роли карателя. Этой роли он отнюдь не стыдился и красочно описывает, как ему довелось с отрядом гусар ворваться в деревню, примкнувшую было к Пугачёву:

  «Гусарам приказал с обнажёнными саблями разъезжать около селения... и кто будет бежать, тех не щадя рубить. Учредя таким образом, повёл с зажжёнными свечами и с колокольным звоном чрез всё село преступников на место казни... Главнейших троих злодеев, прочтя приговор, приказал повесить... и двести пересечь плетьми».33

  Осада Оренбурга была снята в марте 1774 года. Но войско Пугачёва, многократно разбиваемое и рассеиваемое, обладало невероятной способностью снова возрождаться и умножаться в другом месте. Весной 1774 года объектом нападения стала Казань. Мятежникам удалось ворваться в город, остатки гарнизона укрылись в крепости и оттуда могли в бессилии наблюдать зверства победителей. Грабежи и поджоги продолжались несколько дней, сгорело больше двух тысяч домов, 25 церквей и три монастыря.34

  По счастью, к захваченному городу вскоре подоспел подполковник Михельсон с отрядом в тысячу человек гусар и карабинеров. Пугачёв выступил ему навстречу во главе толпы мятежников, достигавшей 25 тысяч. Но численное превосходство не смогло перевесить дисциплину и стойкость регулярных войск. Армия бунтовщиков была рассеяна. Река «Казанка была запружена мёртвыми телами; пять тысяч пленных и девять пушек остались в руках у победителя. Убито в сражении до двух тысяч, большей частью татар и башкирцев. Михельсон потерял до ста человек убитыми и ранеными. Он вошёл в город при кликах восхищённых жителей, свидетелей его победы».35

  После победы под Казанью начался заключительный этап войны. Михельсон неустанно преследовал Пугачёва, который 18 июля перебрался на правый берег Волги и продолжал свои нападения на города и посёлки. «Переправа Пугачёва произвела всеобщее смятение. Вся западная сторона Волги восстала и передалась самозванцу. Господские крестьяне взбунтовались; иноверцы и новокрещённые стали убивать русских священников. Воеводы бежали из городов, дворяне из поместий; чернь ловила тех и других и отовсюду приводила к Пугачёву. Он объявил народу вольность, истребление дворянского рода, отпущение повинностей и безденежную раздачу соли».36

  Но Михельсон со своим отрядом преследовал мятежников неотступно, разбивал их под Саранском, под Пензой, под Саратовым, под Царицыным. В августе Пугачёв переправился на левый берег Волги и пытался укрыться в калмыцких степях. Но его ближайшие сообщники, потерявшие надежду на победу, решили заслужить прощение от властей ценой предательства. В сентябре они схватили самозванца, связали его и отвезли в Яицкую крепость, где сдали офицером царских войск.

  Пушкин подробно воссоздаёт разные этапы расследования, допросы Пугачёва и его соратников, перевозку «Петра Фёдоровича» в Москву и суд над ним. В приложениях к своему труду он отдаёт дань памяти замученных, включив в Примечания длиннейший (на 25 страниц) список повешенных, зарезанных, расстрелянных, утопленных, сожжённых.

  Казнь была совершена 10 января 1775 года. «Пугачёв, сделав с крестным знамением несколько земных поклонов, обратился к соборам, потом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: “Прости народ православный; отпусти, в чём я согрубил пред тобою, прости народ православный!” При сём слове экзекутор дал знак; палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп... Тогда он, сплеснув руками повалился навзнич, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе».37

  Бунт оставил в России такие мучительные воспоминания, что были приняты меры стереть его из народной памяти. «Повелено было всё дело предать вечному забвению. Екатерина уничтожила древнее название реки, коей берега были первыми свидетелями возмущения она стала называться Урал. Яицкие казаки переименованы были в уральских, а городок их назвался Уральск... Толковать и писать о Пугачёве было запрещено, и этот запрет имел силу закона до самого восшествия на престол императора Александра Первого».38  Возможно, запрет позднее был возобновлён, потому что в пятитомном издании «Лекций по русской истории» В.О. Ключевского нет даже упоминания имени Пугачёва.

  Если Крестьянская война в Германии затормозила прогресс Реформации, то Пугачёвское восстание в России надолго парализовало всякие попытки отмены крепостного права. Державин, видевший своими глазами кровавый разгул пугачёвщины, впоследствии, получив пост министра юстиции при Александре Первом, так объяснял царю опасность преждевременных реформ: «Черни опасно твердить о вольности... Государство понесёт убыток, ибо возникнут трудности в сборе рекрут и денежных повинностей... Нижние земские суды или сельская полиция... удержать крестьян от разброду не смогут без помещиков, которые есть наилучшие блюстители или полицмейстеры, следящие за благочинием и устройством поселян в их селениях».39

 

 

Восстание сипаев в Индии

  Причины этого восстания созревали долго. В начале 19-го столетия в Индию прибыло новое поколение британских администраторов и военных, людей, подчинявшихся строгим моральным принципам, читавших Библию, намеренных внести христианскую и европейскую цивилизацию в этот субконтинент. Некоторое время успех казался возможным. До сих пор англичане, как в своё время римляне в своих провинциях, старались сохранять нейтральное отношения к религиозным проблемам. Но в Англии крепчал дух миссионерства, а уважение к верованиям туземцев постепенно уступало место стремлению исправлять их. Началась борьба с такими пережитками, как сжигание вдов, удушение путешественников, убийства новорожденных девочек. Предпринимались шаги, открывавшие богатым и знатым индусам доступ к английскому образованию. Всё это расшатывало традиционный порядок и правила взаимоотношений людей.

  Также сыграла свою роль цепь поражений, которые Британия потерпела в годы, предшествовавшие восстанию. Выше, в Главе II-7, был описан разгром в Афганистане в 1841. Позже случился другой, на этот раз в Пенджабе. Там воинственные сикхи подчинялись своему знаменитому лидеру, Раджит Сингу. Когда он умер, англичане попытались передать управление своему ставленнику. Но сикхи не приняли его, восстали в 1848 году, вторглись на территорию Ост-Индской компании и разбили три британских полка на территории провинции Чилианвала.40

  В 1850-е в Индии шло активное строительство железных дорог и шоссе, учреждались почтовые и телеграфные конторы, открывались школы. Многие индусы считали, что все это представляет угрозу их древним устоям, прочность которых держалась на строгом соблюдении кастовых взаимоотношений. Если каждый будет ездить в одних и тех же поездах и посещать одни и те же школы, как может сохраниться система кастового разделения? Расползались слухи о том, что британцы намерены насильственно обратить индусов в христианство.

  В этой напряжённой атмосфере случилось событие, от которого поначалу трудно было ждать беды. В подразделения сипаев было доставлено новое ружьё «энфилд», заряжавшееся патронами нового образца. Порох и пуля находились в цилиндре, вставлявшемся в дуло ружья. Но перед этой операцией необходимо было удалить пробку, затыкавшую открытый конец цилиндра. Проще всего это можно было сделать зубами. Однако снаружи на цилиндре имелась смазка, облегчавшая движение патрона внутри ствола. Среди сипаев прошёл слух, будто эта смазка содержит жир коровы или свиньи. Корова была священной у индусов, к свинье не имели права прикасаться мусульмане.

  Несколько десятков солдат-кавалеристов в городе Мирут отказались прикасаться к патронам. Их выстроили на плацу, окружённом четырьмя тысячами сипаев под командой британских офицеров. Пушки и заряженные новые ружья были нацелены на арестованных. Британские солдаты приблизились к ним, срезали пуговицы с их формы, сорвали мундиры, заковали в кандалы. Казалось бы, порядок был восстановлен. Но на следующий день пронёсся слух, будто англичане собрались разоружить всех сипаев. Неожиданно озлобленная толпа вооружённых индусских солдат перебила своих офицеров. К ней присоединились и местные жители, они набросилась на дома европейцев в городе, принялась убивать их без разбора. Бунтовщики освободили арестованных из тюрьмы, и вооружённые толпы двинулись в сторону Дели, находившегося всего в сорока милях от Мирута.41

  Маленький британский контингент столицы не мог противостоять мятежникам, к которым присоединились три полка сипаев местного гарнизона. Всё, что удалось сделать, – взорвать большой арсенал в городе, чтобы он не попал в руки восставших.42

  Мятеж стремительно распространялся. 4 июля взбунтовались сипаи в городе Каумпур. У коменданта для обороны было только 60 артиллеристов и несколько десятков сипаев, оставшихся верными своим командирам. Вместе с ними, в форте, окружённом земляным валом, укрылись четыре сотни женщин и детей. Оборона продолжалась три недели, и лишь когда кончились вода, продовольствие, порох, комендант вступил в переговоры с мятежниками.

  Осаждённым разрешено было покинуть крепость. Но стоило колонне выступить нз ворот, как мятежники открыли огонь. Вспыхнул бой, в котором все мужчины-британцы были перебиты. Уцелевших женщин и детей поместили в тюрьму. Однако в июне пришло известие о приближении правительственных полков. Тогда отдан был приказ покончить со всеми заключёнными. Сипаи не захотели стрелять в женщин и детей и поручили мясникам, пригнанным с базара, зарезать их ножами. Трупы побросали в колодцы.43

  Только в сентябре крупный отряд британцев из Пенджаба подступил к Дели. Артиллерийская подготовка длилась неделю, потом начался штурм. Под градом пуль и картечи атакующие врывались через бреши пробитые в стене, и яростный бой продолжался на улицах. Жажда мести обуревала войска, и они не пытались отличать бунтовщиков от местных жителей.44

  В ноябре двадцатитысячная армия мятежников подошла к стенам города Кавнопур (Cawnpore). Но генерал Колин Кэмпбел, только что освободивший другой город, поспешил на помощь и рассеял нападавших. Освобождение городов ещё не означало конца войны. Военные операции продолжались вплоть до мая 1858 года. Многим лидерам мятежа удалось ускользнуть. Мятежникам, попавшим в плен, устраивали показательные казни: под звуки военного оркестра их приводили на площадь, привязывали к дулу заряженной пушки и производили выстрел. Других просто вешали без суда и церемоний.45

  В результате мятежа в Индии погибло около 11 тысяч британцев. Число погибших индусов определить невозможно. Страна была покрыта разрушенными городами, сожжёнными деревнями, опустевшими полями. Решено было произвести серьёзную реформу в управлении колонией. Всё командование войсками, включая и теми, которые были наняты Ост-Индской компанией, переходило к губернатору. Соотношение численности британских солдат и сипаев устанавливалось один к двум (70 тысяч и 140). Вся артиллерия передавалась под контроль европейцев.46

  Во время восстания индийская знать, владевшая землёй, оставалась лояльной или нейтральной. Британское правительство всячески старалось показать этим князьям и принцам, что их благоденствие входит в круг задач колониальных властей. В своём манифесте королева Виктория объявила, что «твёрдо веря в истинность христианского учения, мы никогда не станем навязывать наши религиозные верования другим подданным».47

  Впоследствии индийские историки склонны были изображать мятеж 1857 года как первую войну за независимость. Им возражал Уинстон Черчилль, указывавший на тот факт, что «три четверти сипаев оставались лояльными к своим командирам и участвовали в боях против мятежников... Должно было пройти почти сто лет, чтобы возникла идея единого и независимого государства Индия».48

 

 

Парижская коммуна

  Есть ли другая столица на свете, кроме Парижа, которой довелось бы пережить столько кровавых потрясений? Осады, революции, штурмы, перевороты, террор... Начало 14-го века – пытки и казни рыцарского ордена Тамплиеров; потом – Столетняя война с Англией; в 16-ом – война с гугенотами и Варфоломеевская ночь; в 17-ом – Фронда, а затем террор после отмены Нантского эдикта; в 18-ом – Великая революция и якобинцы с гильотиной; в 19-ом – русские казаки на набережных Сены, а потом революции в 1830, 1848, 1851. И вот, наконец, в 1871 – победоносная прусская армия идёт по Елисейским полям парадом, а месяц спустя, ей на смену являются коммунары, которые грозят разрушить весь фундамент государственного здания.

  Внешним толчком для франко-прусской войны 1870-го года послужили опять династические споры и опять – из-за опустевшего испанского трона. Ещё в июне атмосфера в Европе была вполне мирной, британский министр иностранных дел заявлял, что «не видит ни облачка на горизонте». Ему вторил французский премьер-министр Оливье: «Не могу припомнить момента, когда бы мир был столь надёжно обеспечан».49

  Да, Франция была недовольна тем, что Пруссия предложила посадить на испанский трон представителя немецкой династии Гогенцолернов. Но ведь прусский король Вильгельм Первый и его канцлер Отто фон Бисмарк сразу сняли это предложение. Так из-за чего же воевать?

  Некоторые историки взваливают вину на жену Наполеона Третьего, императрицу Евгению (принадлежавшую знатному испанскому роду), которая подстрекала своего супруга заставить пруссаков горько пожалеть о бестактной дипломатической попытке. Другие наводят обвиняющий палец на жадную до новостей парижскую прессу, разжигавшую воинственные страсти толпы, маршировавшей по улицам с криками «На Берлин! На Берлин!». Так или иначе, в середине июля 1870 года Франция объявила войну Пруссии.50

  Со времени разгрома Наполеона Первого в 1815 году иностранные армии не вступали на французскую землю. Война 1854-55 года в далёком Крыму или вторжение в далёкую Мексику в 1863 не могли оставить в народной душе отрезвляющих ран и шрамов, какие производит война на родных полях. В отличие от Франции, Пруссия всю предыдущую декаду вела войны на своих границах, нацеленные на создание единой Германии. Благодаря им в Северо-Германский союз удалось включить Саксонию, Гановер, Гессе, Шлезвиг-Голштинию. Для новой войны Бисмарк смог мобилизовать миллионную армию, хорошо обученную и оснащённую новейшим вооружением.51

  Поражение Франции было стремительным и полным. В начале сентября – разгром под Седаном, сто тысяч французов и их император – в плену. Империя свергнута, поспешно объявлена республика, но тщетно. В октябре ещё 173 тысячи сдались под Мецем; прусская армия осадила Париж.52

  Город был абсолютно не готов к такому повороту событий, запасы продовольствия стремительно исчезали. Скоро начали есть лошадей, собак, кошек, крыс. Лондонский журналист, застрявший во французской столице, сообщал в декабре своим читателям: «Сегодня я получил на обед кусочек спаниэля... Чувствовал себя людоедом... Встретил человека, который откармливает кота к Рождеству, чтобы подать его на блюде, окружённым зажаренными мышами».53

  Тяжёлые орудия пруссаков вели регулярные обстрелы города, снаряды попадали в школы, церкви, больницы. Жители замерзали в нетопленных домах, бессильная ярость выплёскивалась в спонтанных вспышках насилия. 28 января 1871 года Париж капитулировал. 8 февраля состоялись выборы в новое Национальное Собрание, премьер-министром стал известный политик и историк Адольф Тьер. Его правительству пришлось подписывать мир с пруссаками, условия которого оказались крайне тяжёлыми. Франция теряла провинции Эльзас и Лотарингию и должна была выплатить репарации в размере пяти миллиардов франков. Плюс победители получали право пройти торжественным маршем по улицам покорённой столицы, что и было осуществлено 1 марта.54         

  Параллельно с выборами в Национальное Собрание прошли выборы в муниципальный совет Парижа, на которых победу одержали представители всевозможных радикальных течений. Некоторые историки считают, что термин «Парижская коммуна» был выбран для того, чтобы воскресить якобинские традиции, что он не был связан с «призраком коммунизма», описанным Карлом Марксом. Во времена Средневековья каждая городская община называлась commune.55 Но так или иначе парижские радикалы очень скоро вступили в непримиримый конфликт с национальным правительством, обосновавшимся в Версале.

  Первое кровопролитие случилось 18 марта. Премьер-министр Тьер послал полк своих солдат (их называли «версальцы») вывезти из Парижа 200 орудий, спрятанных от пруссаков на Монмартре. Но парижская национальная гвардия воспротивилась этой операции. Началось братание гвардейцев с версальцами. Двое генералов, командовавших полком, были расстреляны. Конфликт стремительно превращался в гражданскую войну между столицей и остальной страной.56

  То, что происходило в последующие два месяца, раскололо историков на два лагеря, условно: «буржуазный» и «марксистский».

  В книгах «марксистов» Парижская Коммуна представлена как первое масштабное восстание революционного пролетариата. В них подробно описано всё, что было сделано для облегчения участи парижан, страдавших теперь от второй осады, как перестраивалась жизнь на основах полного равенства, как много внимания уделялось развитию образования и искусств. Подумать только! Буквально накануне вражеского штурма во дворце Тюильри был устроен открытый концерт, в котором приняло участие 1500 музыкантов.57 И прямо с концерта зрители ринулись на баррикады и геройски их защищали.

  Но главный упор делается на зверствах версальцев. Как они морили голодом осаждённый город, расстреливали пленных без суда, как пускали в дело артиллерию в бедных кварталах, как устраивали массовые расстрелы на кладбище Пер-Лашез. Не щадили даже женщин из батальона, возглавленного легендарной Луиз Мишель, защищавшего Монмартр.58

  «Серьёзные историки считают, что число погибших колеблется от 20 до 25 тысяч... Парижская Коммуна до сих пор остаётся священным символом для французских левых. Её вспоминали и участники Народного фронта в 1930-е, и политические лидеры, организовавшие союз социалистов и коммунистов, который позволил прийти к власти Миттерану (1981). В годовщину последнего расстрела на кладбище Пер-Лашез тысячи демонстрантов приходят, чтобы возложить памятные венки».59

  Совсем по-другому опишут этот пожар историки-антимар-ксисты. Они, прежде всего, укажут на разнородность группировок, вошедших в состав правительства Коммуны, их нескончаемые распри. В создаваемых рабочих комиссиях бок о бок приходилось сидеть революционерам якобинского толка, анархистам, социалистам, последователям Бланки, иностранным авантюристам всех мастей и просто уличным ораторам, не имевшим ни политического опыта, ни ясных идей. В военных операциях все пытались отдавать команды, но мало кто выполнял их.60

  Революционный пыл искал выхода и находил его в самых непредсказуемых действиях. Мало того, что были арестованы в качестве заложников священники во главе с парижским архиепископом, который был потом расстрелян; по обвинению в измене и шпионаже могли бросить в тюрьму самых способных командиров, только что вернувшихся из боя. Вдруг была разрушена Вандомская колонна –  как символ империи. «Да, я из варваров, – говорила Луиз Мишель. – Я люблю пушки, запах пороха, свист пуль».61 Во время уличных боёв с версальцами отступающим коммунарам было приказано поджигать или взрывать каждое оставляемое здание, что и выполнялось всюду, где версальцы не успевали воспрепятствовать разрушению.

  Как и в других революционных взрывах, Парижской Коммуне предшествовал сначала сдвиг в сторону либерализации (созыв Национального собрания в 1869 году), а потом военный разгром и возникновение вакуума власти. Видимо, унижение, произведённое в душах поражением, вызвало неконтролируемую ярость с обеих сторон и беспрецедентную кровопролитность развязки. Около семнадцати тысяч было убито, 20 тысяч арестовано, брошено в тюрьму, отправлено на каторгу. В последующие годы политики правого толка при всяком удобном случае могли пугать благонамеренных избирателей призраком коммуны.62

 

Бунты наших дней

  В Америке их принято объяснять теми или иными несправедливостями, допущенными местными властями, произволом полиции, борьбой с неравенством и расизмом. Обычно такие бунты тянутся два-три дня, и после них остаются десятки разграбленных магазинов, сотни сожжённых автомобилей, несколько раненых и убитых. Беспорядки на студенческих кампусах стали традицией.

  Бунты в тюрьмах могут быть более кровавыми, особенно если восставшим удаётся захватить заложников и их приходится освобождать военной силой. Именно это произошло в тюрьме в городе Аттика (штат Нью-Йорк, 1971), где в результате штурма погибло 10 заложников и 33 заключённых. Заключение в тюрьме лишает человека почти всех возможностей утолять жажду самоутверждения и жажду сплочения – отсюда повсеместное распространение банд заключённых и вспышек насилия между ними. И все же по числу погибших американцев на первом месте до сих пор остаются протестные выступления религиозных сект, выразившиеся не в нападенях на других, а в самоубийствах: Джима Джонса в Гайане (1978 год, около 900 погибших), Дэвида Кореша в Вэйко Тексас (1993, около 90).

  В других странах многие бунты последних десятилетий начинались с захвата центральной площади или какой-нибудь улицы в столице. Часть из них властям удалось подавить довольно скоро: демонстрацию на площади Тяньаньмэнь в Пекине (1989), на Болотной площади в Москве (2013), на площади Таксим в Анкаре (2013). Но другие разрослись в настоящую революцию: на площади перед Белым Домом в Москве (1991), на площади Тахрир в Каире (2011), на Майдане в Киеве (2014).

  Благодатная почва для бунтов возникла в Европе и США в связи со спорами вокруг иммиграционной политики: открывать границы для новых волн иммигрантов или закрывать? Демонстранты той и другой стороны шествуют по улицам, ввязываются в перепалки и потасовки, к ним присоединяются толпы прирождённых бузотёров, которых хлебом не корми – дай потешить душу дракой и разбоем. Похоть ниспровержения сплачивает людей безотказно.

  Победа Дональда Трампа на президентских выборах в США в 2016 году привела к опасной поляризации двух лагерей. Его попытки закрыть въезд в Америку гражданам нескольких мусульманских стран вызвали бурю протестов, наткнулась даже на прямое неподчинение судебного аппарата. Для миллионов людей новый американский президент стал новым символом мирового зла. Дружная общая ненависть – самый сильный соединяющий наркотик, толкающий массы на сплочение в бунте. Оставить решение дилеммы законодателям означало бы лишить себя удовольствия «защищать справедливость» – кто же согласится на это?

  Ну, и конечно, расовый конфликт остаётся самым сильным вулканом в США, извергающим лаву вражды и не слабеющим с годами. Когда от рук белых полицейских погибает очередной чёрный, волна бунтов прокатывается по многим городам. Белые почему-то не выходили на демонстрации, когда чёрный расист расстрелял белых пассажиров в вагоне пригородного поезда (1993) или два чёрных снайпера три недели убивали прохожих, спрятавшись в багажнике автомобиля (2002). Но и в них тлеет мстительный протест и прорывается порой кровавыми нападениями на чёрных.

  Любопытный феномен представляют собой драки футбольных болельщиков. В них отсутствует какой-нибудь оправдательный резон – в чистом виде происходит утоление жажды самоутверждения (ох, я ему врежу!) и жажды сплочения (знай наших!). Причём не нужно думать, будто это исключительно новое явление. В Византии политическая борьба была запрещена, но зрители конских ристалищ разделялись на две партии, синих и зелёных, и устраивали массовые схватки на улицах. Император и его семья болели за одних возниц, его скрытые оппоненты – за других, и их вражда могла выплеснуться в уличные побоища. С таким же пылом враждовали зрители конских состязаний на центральной площади в Средневековой Сиене, и эта традиция сохраняется в городе и в наши дни.

  Изобретение интернета открыло новые возможности для возникновения международных объединений бунтарей. Самый яркий пример этого – ИГИЛ. Вербовка, пропаганда, отдача приказов, сбор средств, организация снабжения – они всё осуществляют через интернет. Их попытки захватывать города и укрепляться на территориях делают их уязвимыми для контрударов индустриального мира. Но укрывшись в гуще мирного населения, они смогут ещё долго совершать террористические атаки и щеголять отрезанием голов на экранах компьютеров.

  Уместно вспомнить прозорливую строчку Пастернака из поэмы «Спекторский»: «Он был мятежник. То есть деспот».63  Порыв принять участие в мятеже живёт в людях до получения обид, он ждёт только проблеска надежды на безнаказанность. Конечно, порыв этот клокочет в душах с разной силой. Большинство готово удовлетвориться спокойным течением жизни или испытывает такое отвращение к открытому насилию, что предпочтёт остаться от него в стороне при любых обстоятельствах. Зато неуёмное меньшинство будет по-прежнему откликаться на призывы «бороться за справедливость, за веру, за свободу, за халифат» и мчаться за тысячи миль, чтобы вступить под красные, зелёные, чёрные знамёна неистребимых фанатиков бунта ради бунта.

Примечания:



  1. Plutarch. The Lives of the Noble Grecians and Romans (New York: The Modern Library, 1964), р. 655.

  2. Ibid.

  3. Ibid.

  4. Durant, Will. Caesar and Christ. A History of Civilization, Part III (New York: Simon & Schuster, 1944), p. 136.

  5. Plutarch, op. cit., p. 656.

  6. Ibid.

  7. Ibid.

  8. Ibid., p. 657.

  9. Duran, op. cit., p. 138.

10.Мережковский Д.С. «Лютер». В книге «Реформаторы» (Брюссель: Жизнь с Богом, 1990), стр. 88.

11. Там же, стр. 94.

12. Там же, стр. 96.

13. Там же, стр. 95.

14. Там же.

15. Durant, Will. The Reformation. A History of Civilization, Part VI (New York:Simon & Schuster, 1957), р. 384.

16. Мережковский, ук. ист., стр. 96.

17. Durant, op. cit., p. 386.

18.Ibid., p. 389.

19. Мережковский, ук. ист., стр. 98.



  1. Durant, op. cit., p. 393.

21. Ключевский В.О. Курс русской истории (Москва: Госполитиздат, 1956), т. 5, стр. 76.

22.Там же, стр. 93.

23.Там же, стр. 92.

24.Пушкин А.С. «История Пугачёвского бунта». Собрание сочинений в 8 томах (С.-Петербург: Тов-во «Просвещение», 1909), том 7, стр. 85.

25.Там же, стр. 87.

26.Там же, стр. 93.

27.Там же, стр. 94.



  1. Там же, стр. 110.

29.Там же, стр. 119.



  1. Там же, стр. 101.

31. Там же, стр. 148.

32.Там же, стр. 137.

33.Державин Г.Р. «Записки» (Москва: «Русская беседа», 1860), стр. 91.

34.Пушкин, ук. ист., стр. 169.

35.Там же.

36.Там же, стр. 173.

37.Там же, стр. 191.



  1. Там же, стр. 192.

39.Державин, ук. ист., стр. 487.



  1. Churchill, Winston S., arranged by Commager, Henry Steele. History of the English Speaking Peoples (New York: Barnes & Noble, 1994), р. 347.

41. Sears, Stephen W. (editor). History of the British Empire (New York: Heritage Publishers Co., 1973) p. 169,

42.Ibid., p. 170.

43.Ibid.

44.Ibid.

45.Ibid., p. 172.

46.Ibid., p. 174.

47.Ibid.



  1. Churchill, op. cit., p. 348.

49.Horne, Alistair. Seven Ages of Paris (NY: Alfred A. Knopf, 2003), р. 248.



  1. Ibid., p. 249.

51. Ibid.

52. Guerard, Albert. France. A Modern History (Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1959), р. 324-25.

53.Horne, op. cit., p. 260.

54.Ibid., p. 264.

55.Guerard., op. cit., p. 327.

56.Ibid.

57.Horne, op. cit., p. 269.



  1. Ibid., p. 271.

59.Ibid., p. 275.



  1. Ibid., p. 268.

61. Ibid., p. 268-69.

62.Guerard, op. cit., p. 328.

Пастернак Борис. Стихотворения и поэмы (М.-Л.. Совпис, 1965), стр. 325.

 

Окончание следует

К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера