АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Иосиф Клейман

Из Рильке

Из сборника ЖЕРТВЫ ЛАРАМ (LARENOPFER), 1896

(Нумерация переводов — от переводчика — сквозная, соответствует порядку расположения стихотворений внутри авторского сборника)

 

 

06. В СОБОРЕ

 

Свод — как в каменном браслете —
над стеной навис, мерцая;
потемневшая святая
чуть заметна в тусклом свете.

С потолка округлой кладки
шар серебряный всё время
светит ангелу на темя
светом масляной лампадки.

А в углу, где, как дерюжка,
позолота дышит пылью,
жмётся, чуждый изобилью,
грязный мальчик-побирушка.

Нет в нём, как мы ни привносим,
благодати и намёка…
Робко тянет, без упрёка,
руку с еле слышным: «Prosim!»*

——————————
* Пожалуйста! (чешск.)

 

25. СТРАНА И НАРОД

…Бог был в духе — что ж скупиться,
это не его подход;
так что есть — от тех щедрот —
чем Богемии хвалиться.

Как застывший свет, пшеница
меж лесистых гор встаёт,
и на ветке зрелый плод
без подпорки пасть боится.

Бог дал избы, дал овчарни;
девка жаром пышет так —
не затянешь лиф, хоть тресни.

Чтобы храбры были парни,
силу им вложил в кулак,
в их сердца — родные песни.

 

42. SUPERAVIT

Тех, кто твёрд в великом деле,
след не обратится в дым;
как в Констанце ни радели,
встал из огненной купели
дух высокий невредим.

Через все века и сроки
реформатор Гус встаёт,
и ему поклон глубокий,
хоть страшны огня уроки,
по сей день творит народ.

Одолев суда препоны,
сердцем истину обрёл,
правотою окрылённый;
и его — костром зажжённый —
вечен славы ореол.

 



Superavit (lat.) — Он побеждает
**Ян Гус (1369 — 1415) — национальный герой чешского народа, проповедник, 
мыслитель, идеолог чешской Реформации. По приговору собора в Констанце 
был сожжён на костре вместе со своими трудами.


53. МОЙ РОДНОЙ ДОМ


До ничтожнейшей пылинки
памятен мне дом родной,
где разглядывал картинки
я в гостиной голубой.

Где одёжка куклы — в прядях
серебра — дарила мне
радость; а цифирь в тетрадях —
только слёзы в тишине.

Где к стихам я приобщался,
и в побегах в дальний край
подоконник превращался
то в корабль, а то в трамвай.

Где мне девочка махала
в графском доме — из окна…
Блеску там осталось мало —
сник дворец в объятьях сна.

И ребёнок, что с улыбкой
поцелуй ловил в ответ,
далеко: в стране той зыбкой,
где улыбок больше нет.

 

Из сборника ВЕНЧАННЫЙ СНАМИ (TRAUMGEKRÖNT), 1897

(Сборник влючает в себя после вступления — в нумерации: 0-01 — два больших цикла: 1 — «Мечтать», 2 — «Любить». 
Пример нумерации: 2-05 — пятое стихотворение из цикла «Любить»).

 

0-01. КОРОЛЕВСКАЯ ПЕСНЬ

Жизнь — достоинство ставя над златом —
обращает лишь мелочных в ноль;
нищий может назвать тебя братом,
но в тебе не унижен король.

Пусть минуты в раздумье бессонном
не подарят венец золотой, —
но придут к тебе дети с поклоном
и блаженных мечтателей рой.

Дни — из солнечных нитей в разбеге —
ткут тебе твой пурпурный наряд,
ночи, полные грусти и неги,
пред тобою, склонившись, стоят…

 

1-03

Иметь бы мне домишко ветхий,
чтоб, сидя перед ним, смотреть,
как за чернеющие ветки
под скрип цикад, покуда редкий,
уходит солнце умереть.

Под крышей в бархатно-зелёных
густых потёках — моха цвет —
горела б в стёклах обрамлённых
гирлянда бликов — отражённых
дню уходящему вослед.

Я дотянуться мог бы взглядом
туда — до бледных звёзд весны,
и Ave плыл бы здесь над садом,
и мотылёк порхал бы рядом
в жасмине снежной белизны.

И стадо подгонял бы свистом
пастух — а ну ка поспеши;
и я внимал бы звукам чистым,
и вечер заревом лучистым
касался б струн моей души.

 

1-08

Я, как ты, хотел бы, туча,
высоко вверху парить!
Тень свою равнинам, кручам
против воли их дарить.

Солнце в небе закрывая,
так убавить свет дневной,
чтоб земля — в тени до края —
люто злилась подо мной.

Чтоб и мне явился случай,
солнце одолеть в борьбе!
Пусть на миг хотя бы! Туча!
Я завидую тебе!

 

1-15

В ночных заснеженных границах
всё спит в серебряной тиши,
и только вечной болью длится
здесь одиночество души.

Спроси, зачем в ночную стужу
душа не выплеснет свой крик? —
Когда бы вышла боль наружу,
погасли б звёзды в тот же миг.

 

2-05

Ты помнишь, яблок я принёс в подарок,
и гладил твои волосы, шутя?
И смех мой весел был, и день был ярок,
а ты была ещё дитя.

Затем я стал серьёзен. Сердцем выбран
был юный пыл и старый груз наук.
Как раз в то время гувернанткой вырван
был „Вертер“ у тебя из рук.

Весна звала. И поцелуи были
ещё чисты, но взгляд манил в тени.
Был день воскресный. Вдалеке звонили,
и через ельник шли огни…

 

2-14

В саду цвела сирень, свежа, упруга,
и вечер в звуках Ave плыл, светясь, —
мы в этот час оставили друг друга,
скорбя и злясь.

А солнце умирало на закате,
за серым склоном свой теряя свет,
и, догорев, растаял — в белом платье —
твой силуэт.

И в этой смене алого на серый,
дрожа, я был, как мальчик тот, нелеп,
что в яркий свет глядел, не зная меры:
Я что, ослеп? –

 

Из сборника АДВЕНТ (ADVENT), 1898

(Пример нумерации: 1-02 — второе стихотворение из цикла 1 — «Подарки друзьям»).

 

0-01. АДВЕНТ

В глуши заснеженного бора
отару хлопьев ветер мчит,
и ель предчувствует, как скоро
ей светлый праздник предстоит;
и ветви тянет вдаль, и снова
хранит терпение едва,
и с ветром борется — готова
к единой ночи торжества.

 

* Адвент (от лат. adventus — приход) — название периода Рождественского поста,

принятое в среде христиан Католической церкви и некоторых протестантских деноминаций
(например, у лютеран).

 

1-02

Ты, одиночество души,
святое, чистое — дыши,
как сад проснувшийся ранний.
Держи, всесильное, в руке
дверь золотую на замке,
за нею — свора желаний.

 

1-09

В иные дни душа тиха, как храм,
в котором богомольцев нет годами.
Лишь ангел – золочёными крылами,
чтоб радость рук не дать сковать цепями,
прочь отгоняет сизый фимиам.

Внутри темнеют образа святых,
беспомощно томясь от невниманья:
Ждут воскресенья, полного собранья
молящихся, органа ликованья –
и лампы ходят на шнурах витых.

 

1-27

День тихо спать ложится,
всё дремлет в тишине…
И лишь двоим не спится —
одной звезде и мне.

Она плывет высоко,
неяркий свет струя,
так в небе одинока,
как здесь под небом я…

.

 

Из сборника МНЕ К ПРАЗДНИКУ (MIR ZUR FEIER), 1899

(Нумерация стихотворений сквозная через весь сборник).
 

 

008

Я обычной дорогой сейчас
вдоль сада иду, где розы как раз
все готовы к цветенью;
но я знаю: в бутонах тугих
дар готовится для других, —
и я прохожу мимо них,
незаметною тенью.

Я никто, я им не ко двору,
всё еще на бумаге;
и покуда прибудут к утру
те, что чисты и благи, —
развернутся, струясь на ветру,
розы, как красные флаги.

 

018

Грёз кипенье без луча дневного —
выпусти из тьмы на волю их.
В интервалах, в паузах, без слова,
как фонтаны, опадают снова
грёзы в лона раковин своих.

Я решился: нужно быть, как дети.
Всякий страх — начало, а не жуть;
ни конца, ни края нет на свете,
только жест — все беспокойства эти,
и томление — их суть.

 

019

Мой ангел долго при мне пребывал,
и жизнь его бедней становилась;
я рос, он, напротив, делался мал:
и в одночасье я стал, как милость,
а он дрожащей мольбою стал.

И он в небеса тогда устремился,
оставив мне землю нужды и труда;
он в небе носился, я жизни учился,
и мы друг для друга открылись тогда…

 

031

На самый верх холма, крутая в меру,
дорога от околицы бежит;
там церковка округу сторожит,
убогих изб храня покой и веру.

Весна, однако, может строить выше;
и церковь, чьи мечты она пленит,
уже не видит хижин этих крыши,
зовёт весну и громко не звонит…

 

037

Так ярок тракт от солнечных щедрот
и виноградник — в завершенье сцены.
Вдруг: как во сне — широкий створ ворот,
раздвинувший невидимые стены.

И дерево ворот в теченье дня
сгорает; но минуют жар огня
венец и герб в скрещении мечей.

И если ты войдёшь, ты гость… но чей? —
И в дикий край глядишь, свой страх кляня.

 

Из сборника КНИГА ОБРАЗОВ (DAS BUCH DER BILDER), 1902-1906

(Пример нумерации: 1-2-05 — книга первая, часть вторая, пятое стихотворение).

 

1-1-12. МУЗЫКА


Что ты играешь, мальчик? Чуть шурша,
прошли сквозь сад твоих велений трели.
Что ты играешь? Глянь, в тростях свирели
запуталась вконец твоя душа.

Зачем манишь её? В темнице звука
душа теряет с истиною связь;
сильнее жизни песнь, когда в ней мука
и боль твоя рыдают, не таясь.

Дай песни смолкнуть, чтоб душа смиренно
домой вернулась к будням безмятежным —
туда, где крепла и росла до плена,
до принужденья к играм этим нежным.

Как слаб уже удар её крыла:
так пусть она в печаль твою не канет,
и страсти песнь ей крыльев не поранит,
чтоб стен поверх перелететь смогла,
когда свой срок для радостей настанет.

 

1-1-14. АНГЕЛ-XРАНИТЕЛЬ


Ты птица, осенявшая крылами
меня в ночи, когда тебя я звал.
Не называл — я звал тебя руками,
а имя — знал я — пропасть, в ночь провал.
Ты тень — внутри я тихо засыпал,
дыша, тобой посеянными, снами, —
Ты живопись, и ты во мне, как в раме,
разишь рельефным блеском наповал.

Как звать тебя? Не шевельну губами.
Ты тот исток, чей так могуч разлив,
я лишь «аминь» средь слов твоих: словами
живу я — робок, боязлив.
Ты извлекал меня из тьмы сознанья,
когда мой сон мне, как могила, был;
и как побег, и как потеря сил, — тогда из мглы, из сердца содроганья,
подняв на башни — из глубин страданья —
меня, как флаги и драпри, крепил.
Ты: ставит Чудо он на доску Знанья,
в мелодиях людей он растворил,
а то и в розах: с чем сравнить деянья,
что пламенеют ярче всех светил. —
Блаженный, ты Его назвать забыл,
из дня чьего — последнего, седьмого —
удара крыл твоих первооснова
тебе дана…
Могу я вставить слово?

 

1-1-18. ИЗ ДЕТСТВА

 

Сгущенье тьмы, как роскошь ниоткуда, —
он, спрятавшись, глядел издалека…
Когда же мать вошла, как сна причуда,
в шкафу стакан задребезжал слегка.
… И став живой, нарушив тишину,
поцеловала сына: Это ты?…
Рояль чуть проступал из темноты,
и оба песню вспомнили одну,
что мальчика влекла, как сладкий яд.

И он притих. И стал серьезен взгляд.
Ее рука, вся в кольцах — прогибаясь,
как будто сквозь сугробы пробираясь —
брела сквозь белых клавиш ряд.

 

1-1-19. МАЛЬЧИК

 

Хотел бы стать таким же я, как те,
чьи кони дико в ночь летят, ретивы,
чьих факелов пылающие гривы
погони ветром рвутся в темноте.
Летел бы я, как в лодке, в громе славы,
как знамя величавый, и притом
весь тёмный, только в шлеме золотом
с тревожным блеском. А за мною, в ряд —
из тьмы такой же — воинов отряд;
их десять — в шлемах, что с моим равны,
то, как стекло прозрачны, то темны.
И тут труба сигналит неспроста,
и, чёрное, от этих резких нот
пред нами одиночество плывёт,
и сквозь него мы мчимся, как мечта:
Дома за нами не встают с колен,
и улицы прогнулись от погони,
и площади уже сдаются в плен,
и, как дожди, грохочут наши кони.

 

1-1-20. ВЕЧЕРЯ


Вокруг него, принявшего решенье,
теряясь в мыслях, собрались они;
он удалялся — сея в них сомненья,
скользя — как если б не был им сродни.
И в бездне одиночества — того,
что научило действовать глубоко —
он знал, что будет вновь сквозь лес дорога
и бегство ближних, любящих его.

И за столом сказал им о разлуке —
и (как с гороха птиц сметают звуки
стрельбы внезапной) вмиг вспорхнули руки:
от хлеба — и к нему — со всех сторон;
метались над столом, противясь худу,
и выхода искали все. Но он —
как сумерки — пред ними был повсюду.

 

1-2-04. СОСЕД

 

Скрипка чужая, ходишь за мной?
Снова твой плач за стеной.
Что в нём? — тоска? ночь ли? дорога?
Кто твой скрипач? Один или много?

Есть ли в больших городах иные,
те, кого — если б не ты —
давно бы взяли воды речные?
И что мне до их маеты?

И почему всегда и везде я
в соседстве с тем, кто не весел,
и всё мне твердит: Жизнь тяжелее
всего, что бы ты ни взвесил.

 

1-2-09. Страх


Над блёклым лесом виснет птичий крик,
бессмысленный над этим блёклым лесом.
И всё ж он здесь — округлый птичий крик,
он здесь — в его творящий миг,
как небо, распростерт над блёклым лесом.
И в этом крике тонет всё вокруг:
окрестность им поглощена немая,
и ветер вжат в него, ему внимая;
минута, что продолжиться должна,
тиха, бледна, как будто видит ясно,
смерть тех, кто мечется напрасно,
из крика убегая.

 

1-2-11. ОДИНОЧЕСТВО

 

Оно — заметь — в родстве с дождями.
Легко растёт над морем вечерами;
и от равнин далёких за холмами
восходит к небу, в свой привычный дом.
И уж затем на город льёт дождём.

Дождит оно в двуликий час рассвета,
когда кварталы утра ждут всем кругом,
когда тела, не получив ответа,
печально отторгаются друг другом;
и без любви приходится супругам
спать вместе в напряжении жестоком:

тогда оно идёт сплошным потоком…

 

1-2-18. ДВИЖЕНИЕ ВПЕРЕД

 

Вновь громче шумной жизни ток глубинный,
как будто в берегах широких плещет.
Всё родственней становятся мне вещи,
всё зримей и подробнее картины.
И с безымянным мы почти едины:
То чувствами, где каждое, как птица,
взвиваюсь я, желая с небом слиться,
то вслед за рыбой чувство вглубь стремится —
на дно пруда, когда померкнет день.

 

1-2-24. СТРОФЫ


Есть тот, чья всех и вся берет рука,
как горсть песка сквозь пальцы пропуская.
Прекраснейших цариц, мечтой лаская,
он высекает в мраморе каррарском,
одев их в мантий льющийся мотив;
и к ним мужей их в облаченьи царском
кладет, всё в том же камне воплотив.

Есть тот, чья всех и вся берет рука,
иных ломая, как клинки с изъяном.
Он не чужак, ведь он в крови как раз,
в которой наша жизнь и сил запас.
Не верю, что он втайне против нас,
хотя его хулят в угаре бранном.

К списку номеров журнала «Семь искусств» | К содержанию номера