Майя Шварцман

Роман с айфоном

РОМАН С АЙФОНОМ


 


Века бесхитростной интриги 


захлопнулись как табакерка,


дряхлеют фабулы и книги,


прощай, эпоха Гутенберга.


 


Да здравствует великий Дарвин


с его естественным отбором.


Повел себя нельзя коварней


процесс развитья, всё в котором


 


свелось к ленивому движенью:


скольженью пальца по экрану,


и с ним ни транса нет блаженней,


ни долговечнее романа.  


 


 


*   *   *


Куда ни взглянешь, льётся, бежит по стенам,


подставлены все посудины и тазы,


жена, согнувшись в позе малопочтенной,


вжимает тряпки в выемки и пазы.


– Резьбу сорвало, что ль, у соседа сверху,


который день заливает и хоть бы что.


Сходил бы ты, участкового на проверку


позвал, ведь течёт же; балки как решето,


в углах на обоях плесень! Мозжат суставы,


стучим по трубам – вечно делает вид,


что он не слышит, и нет на него управы,


вот как его, нечестивца, остановить.


И что с того, что старый и одинокий,


творит, что хочет, и всё ему сходит с рук.


Ты сам-то хорош, бездельник, кругом потоки,


а ты всё ворон гоняешь да жжёшь чубук. 


И пилит вот так, и пилит, и дальше носа


не видит, а также бака или кормы.


И то сказать, где понять ей задумку босса.


А звери мычат и воют, пора кормить. 


 


АРФЕЕВ И ФРИДЕРИКА


 


Значит, вот у них как. Кисельные берега, 


цветники вдоль обочин, а у котов на шеях


бубенцы. Мостовые без ям и рытвин. «Ну ни фига


себе», – без конца твердит дальнобойщик Арфеев,


только теми словами, что лучше знает. Откинув борт,


разгружает честь честью тягач с полуприцепом


и решает пойти, пятернёй наведя пробор,


пошататься, попить пивка, присмотреться к ценам.


Он гуляет без шапки, хотя  на дворе ноябрь,


и бубнит то и дело: а как же, город контрастов,


и, в акулий оскал заглядевшись до самых жабр,


руку держит за пазухой,  крепко сжимая паспорт.


Захмелев от трёх банок «Pils’а» и двух «Козлов»,


он бредёт через парк наугад, и уже нечётки


в темноте очертанья беседок, скамей, кустов.


Вдруг выходят из тени две или три девчонки.


Окружают, трещат, тараторят, не разберёшь,


имена свои, что ли, всё Изабеллы да Фридерики,


только как-то на Э... и его прошибает дрожь:


от одной из них пахнет сладостью земляники,


летним лугом, июнем; и смотрит, хотя молчит,


будто век лишь его ждала – и Арфееву век не надо


никакой другой. Он в  кармане стискивает ключи


зажигания, загорясь: увезу её из этого ада.


И её, шальной от бесстрашия, сам не свой,


тянет за руку, а рука холоднее кольта,


и, мыча от жалости, просит: пойдёшь со мной?


И она, о боги, кивает, и на пальцах: мол, а за сколько? 


 


*  *  * 


Лубяная твоя изба, ледяная мга,


ты пусти меня внутрь погреться, кругом пурга.


Отвори, мы ж свои, дай прилечь на твоей печи,


дай наведаться в тесный погреб, молчи, молчи.


Потолкаться среди кишок кровяных колбас,


пораспробовать всласть, какой у тебя запас,


что за дух идёт от подвяленных потрохов,


нешто звери мы, веди в кружевной альков.


Изомну чуток покрывал твоих валансьен,


ничего, по весне отгладишь, небось не съем.


Отодвинь-ка, зайка, шаньги с угла стола,


засвети лучину, прежде всего дела.


Да не стой истуканом, мигом повыбью спесь,


отвечай путём, не виляй, – подпиши вот здесь.   

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера