Кирилл Ковальджи

Две Марины?

Не судите, да не судимы будете…

Поражён историей Марины Цветаевой с «большевиком» Борисом Бессарабовым. Парню было лет 18, ей лет на десять больше.

Много и нежно писала о нём Марина Ивановна, всё это есть в «Записных книжках». Но ведь не только нежно…

Достаточно столкнуть два документа:

 

1.

 

Из записной книжки, февраль 1921 года:

 

«Мне хорошо с Борисом. Он ласков, как старший и как младший. – И мне с ним ДОСТОЙНО. …Аля его обожает…».

 

Из письма к Борису в день его отъезда.

 

«Борюшка! – Сыночек мой!

Вы вернётесь! – Вы вернётесь, потому что я не хочу без Вас…

…Борис – Русский богатырь! – Да будет над Вами моё извечное московское благословение. Вы первый богатырь в моём странноприимном дому.

– Люблю Вас. –

Тридцать встреч – почти что тридцать ночей! Никогда не забуду их: вечеров, ночей, утр, – сонной яви и бессонных снов – всё сон! – мы с Вами встретились не 1-ого русского января 1921 г., а просто в 1-ый день Руси, когда все были как Вы и как я!

Борис, мы – порода, мы – неистребимы, есть ещё такие: где-нибудь в сибирской тайге второй Борис, где-нибудь у Каспия широкого – вторая Марина.

И все иксы-игреки, Ицки и Лейбы – в пейсах или в островерхих шапках со звёздами – не осилят нас, Русь: Бориса – Марину.

Моё солнышко!

Целую Вашу руку, такую же как мою.

Спасибо Вам, сыночек, за – когда-то – кусок мыла, за – когда-то – кусок хлеба, за – всегда! – любовь! … и за тетрадочки, и за то, как сшивали, и за то, как переписывали Царь Девицу, – и за то, как будили и не будили меня!

Я затоплена и растоплена Вашей лаской!

Вы – как молотом – выбили из моего железного сердца – искры!

До свидания, крещёный волчёк! Мой широкий православный крест над Вами и моё чернокнижное колдовство.

Помните меня! Когда тронется поезд – я буду yлыбаться – знаю себя! И Вы будете улыбаться – знаю Вас! – И вот: улыбка в улыбку – в последний раз – губы в губы!

И, соединяя все слова в одно: – Борис, спасибо!

Марина.».

 

2.

 

«Сводные тетради», выписка из письма Сергею Михайловичу Волконскому:

 

«Сижу и внимательно слушаю свою боль… я невинно решила, что Вас жду.

Но слушаю не только боль, ещё молодого красноармейца (коммуниста), с которым дружила до Вашей книги, в котором видела и Советскую Россию и Святую Русь, а теперь вижу, что это просто зазнавшийся дворник, а прогнать не могу. Слушаю дурацкий хамский смех и возгласы, вроде: – “Эх, чорт! Что-то башка не варит!” – и чувствую себя оскорбленной до заледенения, а ничего поделать не могу.».

 

Запись 14 декабря 1921 года:

 

«Егорушку из-за встречи с С.М.В. не кончила – пошли Ученик и всё другое. Герой, с которого писала, верней дурак, с которого писала героя – омерзел.».

(«Егорушка» поэма, связанная с образом Бориса, С.М.В. упомянутый Волконский).

 

Не стану комментировать. Скажу только, что это не аннигиляция: убеждён в искренности Марины Цветаевой. Две Марины? Безоглядная воспламеняемость (одна) и беспощадный ум (другая). И добавлю, что всё это совершенно непостижимо для моей мужской сущности. Ни такой взлёт обожания, ни такая тотальность разочарования.

Или дело не столько в женщине, сколько в чрезмерности исключительной личности?

 

P.S.

В воспоминаниях Ариадны Сергеевны, дочери Марины Цветаевой, эта история выглядит несколько иначе. Она пишет, что Борис –

«…герой поэмы сам постучался в двери поэта. В комнату вошёл молоденький красноармеец, по-крестьянски румяный и синеглазый… Мы пили желудёвый кофе с солдатскими сухарями, слушали рассказы о мальчишеских и героических его днях – среди революции и гражданской войны, о беспримерных бедах и победах… Юноша, он любил эту землю… Говоря о земле, он помогал словам ладонями, лепил фразы, как пекарь – хлебы, и обещал этот хлеб нам, всем, сей России, всей земле. Цветаева слушала, задумываясь, любуясь рассказчиком и его грядущими хлебами…»

«…командировка его была недолгой; поэт и герой поэмы вскоре расстались навсегда. Почти пять десятилетий спустя он разыскал меня – совсем седой и всё ещё синеглазый человек, всю жизнь посвятивший земле, агрономом из «глубинки». Он не сказал мне: “Узнаёте?” – слишком много лет прошло для узнавания! – он спросил: “Помните?”

Помнили мы оба».

Опубликованы эти строки в 1981 году, этим объясняется их «идейная» приглаженность и даже сентиментальный налёт. А ведь было о чём – трагическом! – поговорить с бывшим красноармейцем! Советская власть погубила родителей Ариадны Сергеевны и ей самой сломала жизнь тюрьмой и ссылкой. И всё-таки… Кроме правды исторической, кроме правды житейской есть ещё правда поэтическая. Вот она, – она осталась и останется в этих строках из незавершённой поэмы «Егорушка»:

 

Где меж парней нынешних

Столп-возьму-опорушку?

Эх, каб мне, Маринушке,

Да тебя – Егорушку!

 

За тобой без посвисту –

Вскачь – в снега сибирские!

И пошли бы по свету –

Парни богатырские!

 

Не видала б горюшка

Русь по день по нынешний –

Каб тебе, Егорушке,

Да меня, Маринушку!

 

 

 

 

 

 

 

 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера