АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Моисей Борода

Тигерхен. Повесть

I

 

Они поженились ещё студентами.

Нельзя сказать, чтобы Аня – так её звали – стремилась к раннему замужеству. Совсем даже нет. Но Мойсхен1, Мойсхен! Он и слышать не хотел об отсрочке. Даже на три месяца, как вначале предложила Анина мама, надеясь, что летние каникулы расстроят этот более чем странный брак. Даже на месяц.

Мойсхен стоял на своём, упрашивал, устраивал сцены, забрасывал Аню подарками, цветами – и не в силах противиться этой настойчивости, почти уверенная, что она делает что-то совсем не то, она согласилась стать его женой.

Её подруги – если, конечно, те отношения, что у неё сложились с сокурсницами, можно было назвать дружбой – отговаривали её. Они, знавшие Мойсхена (вообще-то его звали Петер, Мойсхеном он был только для неё) по совместной учёбе в гимна-зии, не упускали возможности посмеяться над ним. Посмеивались над его манерой говорить, постоянно заглатывая воздух, над тем, как он краснел, когда при нём рассказывали анекдоты на „тему номер один“, над его чувствительностью, и детской обидчивостью, над его болезненной любовью к классической музыке и столь же болезненным отвращением к „хит-парадам“, над его вдруг, без всякого внешнего повода, возникающей агрессивностью – ах, над многим.

Рассказывали – а при ней, конечно, с самыми интересными и смешными подробностями – о его любви к учительнице математики в гимназии. О том, как, встретив её на длинной перемене в коридоре, он объяснился ей в любви и предложил бросить мужа и выйти за него замуж. А когда она улыбнулась в ответ и, посмотрев на большие гимназические часы, пожелала ему хорошо провести день и ушла, он достал из бумажника её фотографию, сделанную им тайно на школьном празднике, медленно и методично разорвал её на мелкие клочки, выбросил их в окно и долго смотрел, как они падают, кружась в воздухе. В другом варианте он объяснился ей в учительской, пытаясь говорить тихо и оттого сильнее, чем обычно заглатывая воздух, а потом вдруг, прервав себя на полуслове, выбежал из учительской и побежал по коридору, отталкивая всех, кто попадался ему на пути и выкрикивая её имя. В третьем варианте он вызывал мужа учительницы на дуэль, в четвёртом пытался избить его, был сам им избит (учитель преподавал в гимназии спорт), и т.д., и т.п.

Конечно, многое из этого было просто выдумкой, многое – чудовищным преувеличением. Многое рождалось из отношения взрослых людей – а начав курить, обретя дружка или соответст-венно, подружку, начинаешь считать себя взрослым – к своему ровеснику, упорно застрявшему в детстве. Но было во всех этих рассказах и другое. Зависть, элементарная зависть подстилала многие из них – и какая!

Дело в том, что Мойсхен был – и это было признано всеми, учителями и учениками – прирождённый математик. Не то, что-бы он отличался какой-то особенной ловкостью в решении ари-фметических примеров – он, наоборот, не любил ими заниматься и делал это даже как-то мучительно медленно. Но он ставил ТАКИЕ вопросы учителям, и сам умел ответить на ТАКИЕ их во-просы, он так спокойно в первый же день объяснил учительнице математики – той самой, в которую он потом влюбился – почему она неправа в её объяснении коммутативного и ассоциативного законов, он так недоумённо посмотрел на неё, когда она, желая поставить его на место, стала что-то говорить в защиту своего объяснения, что всем сразу было ясно: в их класс пришло нечто необычное.

И во все следующие гимназические годы Мойсхен поражал своими успехами в математике. С восьмого класса он уже занимался по университетской программе, и в то время как его соу-ченики без особой любви „вытягивали“ гимназический курс ма-тематики, он уже владел важными вещами в алгебре, теории графов, топологии. Тут было чему позавидовать!

Будь он сильнее характером, не будь в нём чего-то болезненно застрявшего из детства, гимназические девочки были бы от него без ума, тем более, что он далеко не был уродом и отличался, в сравнении со своими сверстниками, приличными манерами и заметно большей начитанностью. Но, увы – в нём не было чего-то изначально мужского, и почти вся женская половина в гимназии не любила его активно. Соученицы не принимали его помощи, тем более, что его далеко не всегда можно было понять, и постоянно сочиняли о нём забавные истории. А мужская половина просто не принимала его всерьёз. У тех же, кто был по математике выше среднего уровня, он вызывал болезненные прис-тупы злобы. В общем, это было нечто вроде отношения к жалко-му, с изуродованным лицом, калеке, который вдруг оказывается хорошим оратором, когда он просто не имеет права им быть – ну просто не имеет на это никакого права! – и когда его способнос-ти есть такое же уродство, такая же ошибка природы, как и его лицо.

Она, в отличие от других, не относилась к нему ни с насмешкой, ни уж тем более с завистью. Обладая от природы острым умом, она ещё в гимназии оценила его неординарность, его талант, возможность стать фигурой, если не вообще "звездой" в той области, которую он для себя изберёт. Будучи же по успехам заметно выше почти всех на курсе, она ему не завидовала. Его воспитанность, хорошие манеры, возможность говорить с ним о серьёзных вещах привлекали её, и постепенно их отношения пе-реросли в дружеские. Она позволяла ему проводить её до дома, пригласить её в кафе – но на этом всё для неё кончалось. Он же, сперва не отдавая себе в этом отчёта, влюбился всерьёз.

Вначале эта влюблённость её забавляла – разумеется, она заметила её много раньше, чем он сам. Ей импонировала роль его защитницы перед всей группой, неконформичность её поведения: будучи откровенно красивой, объектом интереса многих её сокурсников, выбрать как объект для дружеских отношений именно его. Всё было так – но когда его влюблённость переросла во что-то более серьёзное, когда она захлестнула его так, что он уже не мог при встречах с ней говорить о чём-нибудь другом, кроме его любви к ней – она испугалась. При мысли, что она может быть его женой, пугали её не столько насмешки подруг – она умела "обрезать" эти насмешки с полуоборота – сколько страх связать свою жизнь с человеком, для которого она неизвестно как долго будет чем-то вроде матери.

Она резко оборвала эти отношения, сказав ему, что не собирается выходить замуж, что он совершенно не подходит к роли её мужа, что ему надо вначале определиться с собственной жизнью. И действительно, на какое-то время она сбросила с себя этот груз – тем более что после окончания гимназии он и она учились в разных городах: он в "колыбели математиков" в Тюбингене, она, выбрав биологию, в Майнце. Но спустя год она случайно столкнулась с ним на студенческой конференции по математическим методам в биологии. Узнав, в каком университете она учится, он перевёлся туда – и всё началось снова.

В какой-то момент она уже не смогла противостоять его на-тиску и согласилась стать его женой. Сыграл ли тут роль только натиск или то, что он мгновенно стал эмблемой их университета, "восьмым чудом света", как его называли, или её оборвавшаяся связь с человеком, которого она любила – этого она не знала, да и не собиралась в этом копаться. Она приняла это решение – значит, она его приняла.

 

II

 

Незадолго до свадьбы она решила порвать с Максом. Они бы-ли вместе почти два года, то расставаясь, то опять сходясь – без планов на будущее, без особых претензий, и уж тем более без требований друг к другу.

Решение расстаться с Максом далось ей нелегко. Ей нравился Макс – нравилась его спортивная, без атлетических излишеств, фигура, его высокий рост, красиво очерченный рот, длинные, как у девушки, ресницы, которые только оттеняли, подчёркивали мужественность его облика.

Ей нравилась его спокойная целеустремлённость и уверенность в себе, нравилось, что он уже в свои двадцать лет знал, че-го он хочет и может добиться в жизни, и знал, как он это будет делать – в меру используя свои способности, в меру пользуясь связями своего отца. Ей нравилась его трезвая самооценка, лишённая каких-либо комплексов. Когда он узнал от неё о Мойс-хене и познакомился с ним, он не стал потом в разговоре с ней ни подсмеиваться над Мойсхеном, ни подчёркивать его чудачество, а наоборот, признал за ним талант, сказав ей об этом иск-ренно, без наигранности.

Ей нравилось в Максе его спокойное и лёгкое отношение к деньгам, без бравирования своим богатством – а был он из более чем состоятельной семьи, приезжал в университет на новеньком БМВ и мог себе позволить траты, о которых она и мечтать не могла. Ей нравилось, что он может пригласить её в дорогой рес-торан, подарить ей изысканные и, конечно же, весьма недешёвые духи. Но больше всего в нём притягивало её другое. Это был первый в её жизни мужчина, сумевший вызвать в ней глубокую страсть, пробудить совершенно неведомые ей раньше чувства, о которых она – по книгам, фильмам и особенно рассказам подруг – лишь догадывалась, что они могут быть, что их кто-то может испытывать. Кто-то – но она?

Когда это случилось в первый раз (а она хорошо помнила этот ясный солнечный июльский день, как они после лекций за-шли в маленький ресторанчик неподалёку от университета, как он потом предложил поехать к нему домой – тут недалеко! – как они потом поднимались по лестнице, а у неё уже где-то около горла стучало сердце, как они шли к его дому, поднимались к его квартире, охваченные одной мыслью поскорее остаться нае-дине, как он отпирал дверь, а замок заело, и как она ненавидела эту дверь и этот замок, и как наконец замок поддался, и они за-шли и без слов начали раздеваться, и наконец оказались в посте-ли), она была настолько потрясена, ошеломлена захлестнувшими её ощущениями, что не могла потом ни по дороге домой, ни домa думать о чём-либо другом, как только о том, чтобы завтра с ним встретиться и вновь испытать эти ощущения.

Назавтра они встретились снова – на этот раз на квартире его друга – и встречались в первое время почти каждый день, про-пуская лекции. Порой он доводил её до исступления, до состояния, когда она переставала воспринимать что-либо, кроме того, что происходило в ней, и почти теряя сознание, как сквозь туман, слышала свой хриплый стон, а потом, обессиленная до такой степени, что не могла не то что двигаться, а даже и подумать о движении, лежала, слыша своё гулко колотящееся сердце. Потом, уже дома, когда она, ворочаясь с боку на бок, безуспешно пыталась заснуть, приходил страх. Она пугалась интенсивности своих ощущений, того шквала чувств, который грозил захлестнуть её жизнь, cделав её – зависимой! Зависимость – нет, только не это!

Но со временем страх прошёл: она научилась управлять если не своими чувствами, то уж по меньшей мере тем, когда им мо-жно дать волю. Случилось это, однако, не сразу и стоило ей немалых сил.

Ни он, ни она никогда не говорили о любви друг к другу. Патетика, пышные речи, высокие слова вызвали бы в нём – она это интуитивно чувствовала – нечто между насмешкой и лёгким отвращением. Ей было хорошо, сказочно хорошо с ним – этого было достаточно.

О том чтобы выйти за него замуж, не могло быть и речи: Его отец был ректором их университета, членом многочисленных научных и консультативных советов, мать заведовала отделом в министерстве культуры, и, как поняла Аня, познакомившись с ней на одном из университетских приёмов, куда её привёл Макс, эта женщина никогда, ни при каких обстоятельствах не допустит брака её сына с дочерью мелкого служащего и домохозяйки.

Анина гордость была унижена. Она ненавидела своих родите-лей в эту минуту – но сознание её говорило, что так лучше, что выйдя за Макса замуж, она бы оказалась постоянно зависимой, что её гордость, её сознание собственного достоинства, её уверенность в себе несомненно бы пострадали, и пострадали бы вдвойне – не только из-за семьи Макса, но и из-за него самого. Её зависимость от него, её ни с чем не сравнимая жажда физиче-ской близости с ним, поначалу её совершенно ошеломившая, лишавшая её сил – да и желания – с ней справиться, со временем уменьшилась, но не ушла. Она вполне отдавала себе отчёт в том, что не она, а в основном он управляет событиями. И даже когда ей удавалось вырвать себе первую роль в их тандеме, это стоило ей больших усилий, случалось редко и удерживалось не-долго.

Они никогда не говорили не только о любви, но и о верности друг другу – ни в настоящем, ни тем более в будущем. Несколько раз он внезапно исчезал, потом объясняя это необходимостью погрузиться в работу (а он уже был сотрудником-почасовиком в Институтe Биологии) или поездками для встреч с коллегами. Несколько раз она видела его в такие его отсутствия в обществе девиц различной степени интересности. Это вызывало у неё бе-шенство, которое постепенно проходило, оставляя в ней сперва едва ощущаемое, но со временем нарастающее стремление к реваншу.

 

 

III

 

В одно из расставаний с Максом – она поехала с родителями на месяц в Италию, в Палермо – она позволила себе, частью из мести, частью из интереса, лёгкий флирт с пятнадцатилетним мальчишкой, сыном хозяина гостиницы, в которой они остановились – юношески пылким, далеко не лишённым шарма.

Ей нравилось учить его целоваться, ей льстило, что она ему откровенно нравится. С улыбкой наблюдала она, как мгновенно вспыхивала его страсть, как только он к ней прикасался. Нравился он ей? Бог знает! Он был красив – красив той природной, неподдельной, жгучей красотой, которая отличает итальянцев с юга, не захваченных ни нуждой, ни тяжёлой работой: курчавые, пышные чёрные волосы, тёмные как маслины глаза, замечательно сложенный торс.

В свои пятнадцать лет он выглядел на все восемнадцать-де-вятнадцать, а ростом был уж никак не ниже её. Иногда, отпросившись у отца – а он уже работал в их семейном отеле – он соп-ровождал её за мелкими покупками в магазинчиках неподалёку: она любила их делать сама, без родителей и их вечного стрем-ления к мелочной экономии и нытья, что всё стало так дорого.

Подчас во время этих прогулок они говорили друг с другом, насколько это было возможно. Она быстро научилась у него обиходным итальянским выражениям и пользовалась любым случаем пополнить свой словарь. Но нередко, обнаружив ук-ромное местечко, благо их было в округе немало, они просто целовались, и ей было забавно ощущать, до чего всё-таки она держит этого мальчишку в руках, допуская его до „грани“, но не позволяя эту грань переступать.

Иногда они плавали вместе, благо их пансион стоял на самом берегу моря в нескольких шагах от пляжа. Обычно это бывало поздним вечером, ближе к ночи, когда пляж пустел и они оставались одни.

В один из таких вечеров, после того как они, вдоволь наплававшись, разлеглись на сохранившем ещё дневную теплоту песке, он неожиданно перешёл в атаку и попытался овладеть ею. Завязалась борьба, в которой она поначалу совершенно не собиралась сдаваться. Но, утомлённая долгим плаванием, захваченная силой его страсти, а может быть и из желания „натянуть нос“ Максу, она отдалась настойчивому мальчишке. Наглец оказался неистощим – она вернулась домой мёртвая от усталости и мгновенно заснула, во сне улыбаясь происшедшему и своим новым ощущениям. Потом они встречались так почти каждый вечер до самого её отъезда.

Её родители не вмешивались. Лишь один раз её мать попыталась что-то сказать насчёт всяких итальянских оборванцев, которые не знают своего места, и как это её дочь, и так далее. Но она быстро заткнула этот поток красноречия, сказав матери, чтобы та лучше бы следила за своей жизнью и за отцом, чтобы он не слишком много пил по вечерам в баре. Вообще же родители и на отдыхе жили своей жизнью, она – своей. Она поставила это условием перед отъездом и о нарушении не могло быть и ре-чи.

Постепенно ей стало интересно с Маурицио – так его звали. Её итальянский прогрессировал не по дням, а по часам: она хватала новые фразы на лету и, не комплексуясь, что делает ошибки, говорила с ним на его певучем языке. Они болтали, плавали, бывали вместе. Ей нравилось каждый раз уступать его настойчи-вости, сдаваясь не без борьбы, хотя распорядок их встреч – болтовня, плавание в ночном море, близость – был почти ритуалом, и каждый знал его по минутам. Но её сопротивление придавало всему особую пряность и нравилось обоим.

Стояли изумительные, бархатные, полнолунные августовские ночи. Море, вообще спокойное в этой лагуне, было на редкость тихим, и слышать в самые бурные моменты их близости шелестящий шёпот волн и потом засыпать под этот шёпот было сказочно прекрасно.

Мысли о Максе посещали её редко, но когда они приходили, она становилась угрюмой, нервной, злой, понимая, что всё это время тосковала по нему. Тогда она впервые сказала себе, что должна покончить с их отношениями сама, что не он, а она дол-жна сказать последнее слово – и что она скажет его, чего бы ей это ни стоило.И тогда же она спросила себя, как ей быть с Мойс-хеном, который непрерывно осаждал её, не давая ей возможности ни прогнать его – она постепенно привыкла к его бескорыст-ной помощи, дружескому общению с ним, да и к его влюблённости – ни расстаться с ним полюбовно, оставшись так называемы-ми друзьями. Но тут она не могла ни на что решиться.

Она была рада приближавшемуся отъезду, тем более что мальчишка, кажется, влюбился в неё всерьёз. Но она и страшилась этого отъезда – страшилась своей привязанности к Максу, своих „хвостов“ в университете – а накопились они в немалом количестве. Страшилась возвращения из своей итальянской ска-зки с влюблённым в неё мальчиком, шепчущим морем и усыпанным звёздами небом в неприветливые хмурые утра, тусклые вечера, в суету и сутолоку ежедневной жесткой и мелочной жизни их дома – с вечными разговорами родителей о деньгах, воровстве политиков, о невозможности для маленького человека безнаказанно делать то же самое, о том, что ей надо не пропус-тить „хорошую партию“ – они конечно имели в виду Макса, который пару раз был у них дома (впрочем, и Мойсхен тоже считался хорошей партией).

Но возвращаться было надо, а раскисать было нельзя, и она заставила себя думать о том ближайшем, вполне конкретном, что её ожидает в университете. И эти мысли, вначале принуждённые, постепенно увлекли её.

Наконец наступил день отъезда.

Расставание с Маурицио далось ей нелегко. Она долго не решалась сказать ему об отъезде – а он то ли не спрашивал об этом у своего отца, то ли просто гнал от себя мысль о расставании – и сказала об этом лишь в предпоследний день. Он не ответил ничего, но она видела, как у него побелело лицо.

Она попыталась его успокоить, обещав, что будет ему писать, а потом – может быть, уже зимой – приедет – обещала, пони-мая, что всё это – пустые слова, что никуда она не приедет, что переписка её, скорее всего, ограничиться двумя-тремя письмами, после чего она её прервёт.Но вид Маурицио, ощущение, что она много глубже, чем могла предположить, вошла в жизнь этого мальчика, борющегося сейчас с собой, чтобы не показаться ей слабым – всё это тронуло её глубоко, и она поняла, что и она привязалась к нему сильнее, чем ей, может быть, хотелось.

Она вдруг увидела себя женой этого мальчика – увидела его таким, каким он неизбежно станет через пятнадцать-двадцать лет: с оплывшей фигурой как у его отца, с добродушным, полным лицом и узкими щёлочками улыбающихся глаз – и увидела себя, похожей на его мать, тоже расплывшуюся, пропахшую кух-ней и клиентами. Её передёрнуло, и он это заметил. Взгляд его стал вдруг жёстким, и он, посмотрев ей в глаза, сказал: Du bist... du bist... – он не мог подобрать слово, потом нашёл: Du bist Deutsche!2 – и тон, с которым он это произнёс, хлестнул ее как удар кнута.

Она опустила голову. Потом подошла к нему, взяла его руки в свои, и тихо сказала: Si, Maurizio, io sono tedesca – e poi3? Он ни-чего не ответил, высвободил руки, повернулся и пошёл к себе.

Больше они до её отъезда не виделись. Лишь в самый пос-ледний момент, когда она уже садилась в машину, он вышел из отеля, подошёл к ней и протянул ей маленький пакетик. "Un piccolo regalo per te4". Она, не обращая внимание на торопившую её мать, раскрыла пакетик. В нём лежал выточенный из агата крестик на суровой нитке. Она надела крестик, обняла Маури-цио и поцеловала его в лоб.

Почти всю дорогу от Рима до их дома она, лёжа на заднем сиденье, слушая пререкания матери с отцом, думала о Маурицио, вспоминала сквозь полусон их встречи, его глаза влюблённого мальчика, его по-мужски сильные руки, когда она лежала в его объятиях – и сердце её сжималось от горечи, что это так быстро кончилось, что она ничем не смогла бы ответить на этувлю-блённость, не разрушив своей жизни – и от предчувствия, что что-то подобное ей вряд ли ещё раз пошлёт судьба.

Потом он несколько раз писал ей, она отвечала, но когда она заметила, что его письма становятся всё более страстными, а для неё эта переписка постепенно превратилась в средство улучшить свой итальянский, она прервала её, сказав себе, что и для него, и для неё будет лучше разом, одним ударом покончить с этим, чтобы никогда к нему больше не возвращаться.

Много лет спустя, когда она приехала в Палермо на конфе-ренцию по молекулярной биологии, и в свободное от сессий вре-мя, томясь от жары, шла по городу, ноги как-то сами принесли её к той гостинице, в которой они тогда останавливались. Там ничего внешне не изменилось, разве что вывеска отеля была другой, более красочной, ну и в витрине были выставлены более дорогие, чем тогда, вина. Она вошла в пустое в этот полуденный час кафе и, не отдавая себе отчёта, почему она это делает, села к ближайшему к выходу столику. Худая, одетая в чёрное женщина, отделившись от стойки, двинулась к ней – и у неё ёкнуло сер-дце. Это была его мать.

Она хотела встать и уйти, но женщина уже подходила к ней. Равнодушным, усталым голосом она спросила, что синьора хоте-ла бы заказать – и подняла на неё взгляд. Лицо женщины вдруг изменилось, её взгляд был страшен. "Maledetta strega!5" – про-шипела она. – "Hai rovinato il mio figlio!"6 – Она поднялась и с опущенной головой быстро, почти бегом, пошла к выходу. "Nessun perdono per te!"7 – неслось ей вслед.

Она не помнила, как вышла на улицу, как шла по ней, не за-мечая дороги, как потом так же машинально пошла по другой улице, по третьей. Прошло несколько часов, прежде чем ей уда-лось успокоиться.

Но всё это случилось много, много позже. Сейчас же она, обо-рвав их связь, она ощущала горечь в душе и одновременно – освобождение.

 

 

IV

 

Вернувшись, она сразу погрузилась в учёбу: у неё накопились ненаписанные контрольные, недоученный материал – а ей уже нужно было думать о предстоящих экзаменах и дипломной ра-боте. Да, защита через полтора года, но…

Она положила для себя жёсткий режим – только учёба, ника-ких отвлечений – и выдерживала его день за днём. Макс не по-являлся в университете – во всяком случае, на совместных семи-нарах. Может быть, и он был погружен в работу, тем более, что в их последнюю встречу он говорил о каких-то экспериментах, которые планировались сразу после летних каникул.

О том, чтобы позвонить ему, не могло быть и речи. Однажды она, не в силах вынести напряжения – он вдруг исчез и не давал о себе знать целую неделю – ему позвонила. Трубку взяла его мать, и Аня навсегда запомнила её вежливый, холодный, удив-лённый голос, который без всякого камуфляжа, ясно говорил ей: „Здесь тебе не место, милая, и не старайся – сюда ты не попадёшь“. И тогда она дала себе слово, что бы ни случилось, как бы она ни страдала в неизвестности и догадках, никогда не звонить ему – и выдержала это все два года. Вот и теперь она не позвонит ему – да, не позвонит! И потом: что это может изменить, ведь она решила с ним расстаться. Да и времени у неё всё равно ни на что нет – через месяц контрольная по общей генетике, ей надо ещё многое успеть...

Как-то раз, выйдя в перерыве в университетский центр, что-бы купить себе поесть (она терпеть не могла огромную универси-тетскую столовую c её грубой едой, сутолокой, очередями в кассу и постоянно стоявшим в воздухе гулом сотен голосов), она издалека увидела Макса в обществе смазливой девицы, с которой па-ру раз встречалась на семинарах по генетике. Тогда Макс как будто не обращал на эту девицу внимания, хотя она бесцеремонно напрашивалась на контакт. Сейчас же... Уже то, как они шли рядом друг с другом, как смотрела на него эта девица, как снисходительно улыбался ей Макс, говорили об их отношениях яснее всяких слов.

Сердце её заколотилось от унижения, боли, ненависти – ненависти к нему, к его партнёрше, к себе. В эту минуту ей хоте-лось, толкнув Макса в грудь так, чтобы он упал, броситься на эту смазливую, умело накрашенную куклу с искусственно удлинёнными ресницами, расцарапать ей лицо, свалить её на землю, ис-топтать ногами.

Не в силах идти дальше, она остановилась перед книжной лавкой и тупо разглядывала разложенные на витрине книги, стараясь успокоиться. Мысли её остановились. В этот момент она услышала его голос, окликавший её. Он подошёл к ней со своей спутницей, представил её как новую сотрудницу их инсти-тута, и предложил зайти вместе в кафе.

У неё хватило воли выдавить из себя улыбку, поблагодарить за приглашение – "к сожалению, сейчас не могу; в следующий раз" – и, бросив Максу короткое "Увидимся", повернуться и пойти в сторону университета.

Она шла, не решив, куда сейчас пойдёт – до начала лекции оставалось ещё немало времени – пока ноги сами не принесли её к стоящей в тени высокого раскидистого дерева скамейке, на которой она любила отдыхать в перерыве между лекциями. Отсюда её не было видно, здесь она была избавлена от необхо-димости быть втянутой в вызывающий у неё глухое раздражение small talk с сокурсниками. Она села – и тут почувствовала, как её бьёт дрожь и гулко колотится сердце. О том, чтобы в таком состоянии идти на лекцию, отвечать на вопросы сокурсниц "что это с тобой?" – об этом не могло быть и речи.

Она сидела, пытаясь унять дрожь, снять напряжение, успоко-иться. Какая-то мысль билась у неё в голове, не находя словесного выражения. Неожиданно для себя она произнесла вслух: "Петер".– Сейчас это был единственный человек, в котором она ну-ждалась. Она повторила: "Петер" – и у неё мелькнуло, что она в первый раз за всё время их знакомства назвала его по имени.

Позвонить ему, сказать, чтобы приехал немедленно? И уви-дел её в этом состоянии? Нет! А потом – что она скажет ему, когда он приедет, когда они после долгого, ею положенного перерыва, увидятся? Он ведь ждёт от неё только одного: её "да", это мучает её при каждой их встрече, и...

Пусть ждёт! Она не готова сейчас ни к чему – ни к "да", ни к "нет". Но сейчас – сейчас он ей нужен. Да, нужен! Именно так: нужен! Ей нужно вновь видеть его робкое "Да?", читаемое в каж-дом его взгляде, в каждом прикосновении, нужно вновь ощутить эту безусловную верность, вновь почувствовать себя...

...Хорошо, она позвонит ему. Она позвонит ему и попросит... скажет, чтобы он приехал... да, приехал немедленно. А когда он приедет... нет, конечно она не скажет ему ничего – и тут она впервые улыбнулась: вот было бы мило, если бы он узнал о Максе. Конечно, она не скажет ему ничего.

Он оказался дома. Трубку взяла мать и долго мучила её распросами, как дела, как учёба, и ей хотелось крикнуть в трубку "Старая дура, позови твоего сына!", но она терпеливо отвечала на все вопросы. Наконец к телефону подошёл он. Спокойным, чуть безразличным тоном она спросила, может ли он сейчас приехать в университет.

– Прямо сейчас?

– Да, сейчас.

– Что-нибудь случилось, Анни?

– Случилось? Почему должно было что-то случиться? Просто мне пришло в голову, что мы давно не виделись, и почему бы нам не увидеться. Но конечно, если ты не можешь...

Её раздражал его тон – тон человека, которого отвлекли от чего-то, к чему он хотел бы как можно скорее вернуться.

– Нет, нет, я приеду. ("Чёрт возьми, что это с ним?Что за но-вый тон?")

– Когда тебя ждать? У меня мало времени.

– Я... ну через сорок минут я...

– Сорок минут? О чём ты вообще говоришь!

– Но Анни...

– Но?

– Хорошо, постараюсь.

...Нет, она была права, когда почувствовала в его тоне что-то новое – тон этот был новым. С каждым словом их разговора её всё сильнее охватывало раздражение. Она уже хотела бросить ему на прощанье что-то резкое, но вместо этого подчёркнуто хо-лодным тоном произнесла: "Значит, через полчаса у входа в библиотеку", – и опять удивилась его спокойному, короткому "Хорошо".

Она шла к библиотеке – до их встречи ей надо было сдать книги, срок которых уже подходил, и взять другие – и думала о состоявшемся разговоре. Что, чёрт возьми, случилось? Раньше достаточно было ей сказать: увидимся завтра тогда-то и тогда-то – и она была уверена: он бросит всё, приедет, придёт. И он бросал всё, и приезжал. Сейчас же откуда-то взялось это спокойное "Хорошо, постараюсь". В чём дело, что с ним такое могло случиться? ...Ну да, они не встречались больше месяца, она так решила, сказала ему, что хочет какое-то время побыть одной, подумать, разобраться в своих чувствах, что ей тяжело каждый день думать о том, хочет ли она его сегодня видеть или нет. И он подчинился – хотя или нехотя, ей было всё равно. Раза два она увидела его издали, скользнула по нему взглядом, но не подошла, а он, видимо, подойти побоялся.

Да, они не встречались больше месяца, но она была уверена: он считает дни, когда наконец пройдёт условленный месяц, и боится её: "Знаешь, я решила, что нам больше не стоит встречаться" – считает и боится. И вот теперь...

Просчиталась она в чём-то? А может быть ей... просто пока-залось, может быть она просто вообразила себе, что он изменился. А если нет, то... Или... у него появилась другая? – она зло рас-хохоталась и внезапно почувствовала, до какой степени она нап-ряжена, как внутри у неё всё клокочет от неостывшей злости на Макса, на то, как просто и легко он её отодвинул, отбросил.

...Нет, нет, надо успокоиться, забыть то, что она видела, изгнать это из памяти хоть на время.

...Надо успокоиться. Надо. Надо. Надо – повторила она вполголоса – и вдруг глаза её наполнились слезами. Она оглянулась по сторонам: поблизости не было никого, значит видеть её не могли. Осторожно, стараясь не размазать тушь, она вытерла пла-тком глаза, вошла в здание, направилась в туалет – к счастью, в этот момент пустой – несколько раз плеснула себе в лицо холодной водой, осмотрела себя в зеркале и вышла. До встречи оставалось ещё двадцать минут. Конечно, она успела бы сдать книги и взять новые, но нет – сегодня она пойдёт к своей скамейке под деревом, посидит там, успокоится, а когда подойдёт время встре-чи, не спеша направится к библиотеке.

 

 

 

V

 

Он опоздал на десять минут, чего раньше не бывало. Она уже готовилась вылить на него всю накопившуюся в ней за этот день злость, поставить его на место – но что-то новое в нём, в его лице, в выражении глаз, во всём его облике, даже в походке, в том, как он шёл к ней, остановило её.

Они вошли в зал, сели – и её опять поразила перемена в нём. На его лице застыла таинственная полуулыбка; оно не было открыто радостным и в то же время излучало радость, но радость, не имевшую к ней, к их свиданию никакого отношения: она хорошо знала его, чтобы тут не ошибиться. В ней опять поднялась злость, желание срезать его, сорвать с его лица эту улыбку, сдёрнуть завесу таинственности, узнать – немедленно, сию же минуту, в чём дело, что его так изменило. Особенно бесило её, что он сидит рядом и молчит, не смотрит на неё влюблёнными глазами с застывшим в них вопросом, когда же она скажет "да". И она деланно-безразличным тоном спросила: "В чём дело, что с тобой? Премию Филдса8 получил?" – Премия Филдса была её обычной шуткой, которую он терпеливо сносил.

Он вскинул на неё глаза – и опять её резанула его улыбка.

 – Нет, до Филдса далеко. Но...

– Но? – Она уже не могла себя сдерживать, это "но?" прозвучало с неприкрытым раздражением ("Думаешь меня чем-то поразить?Не выйдет, дорогой!"). Ну! Или это тайна?

– Да нет, почему тайна? Дело в том, – он помедлил, – дело в том, что… моя работа – ну та, о которой я тебе говорил – принята для публикации в Journal of the American Mathematical Society!

– А-а… вот как! Mathematical Society. И когда же они эту твою работу напечатают?

– Ну, я не знаю точно… как будто через три месяца. Так в письме.

– Что значит "не знаю точно"? Напечатают или не напечатают?

– Но...

– Ну да, так я и знала: вначале идёт обещание, а потом...

– Да нет, совсем нет, это серьёзный журнал, один из лучших в мире. Если они приняли работу...

– Вот как, даже и в мире!

– Да. Дело в том, что...

– Ты смог бы не тянуть? У меня скоро лекция. Ты, наверное, забыл: у меня нет свободного режима, как у тебя!

– Ну понимаешь... я хотел сказать... в общем, в этом письме они пишут, что моя работа им исключительно понравилась, что она... содержит открытие, и что они хотели бы, чтобы я провёл по студенческому обмену год в Принстоне, и...

– О-о-о! Высокий полёт! Впрочем, ты же ведь восходящая звезда! Или уже взошедшая? – Раздражение охватывало её всё больше ("Чёрт возьми, этому тщедушному существу, привыкшему лежать у её ног, засветило то, на что она вряд ли может надеяться!")

– … и они пишут, что поддержат меня при заявке в фонд на стипендию. Даже пишут, что это – наверняка, и что я получу там двухмесячный спецкурс английского... его тоже оплачивает фонд... ну... ты понимаешь, я просто...

– В восторге от самого себя. Это я вижу по твоему лицу! И когда же начнётся эта твоя стипендия – если ты её, конечно, получишь?

– В октябре следующего года, но мне...

– Ах, вот как! В октябре! А я уже думала сказать тебе на твой вечный вопрос "да", мы могли бы сразу по окончании семестра пожениться. Теперь это, конечно, придётся отложить. На год... на два... Впрочем, ты ведь можешь написать в этот журнал и…

– ... Не в журнал. Письмо от Американского Математического Общества.

– Ты бы мог меня не перебивать? В журнал, в общество, в фонд, или куда-нибудь ещё – почему бы тебе не написать, что ты в октябре будущего года приехать не сможешь? Пусть они переложат это на год. Тебе не откажут, ты ведь... – она замялась, злость мешала ей подобрать нужное слово, наконец она нашла его и с нескрываемой иронией произнесла: гений. (Ну же!Скажи, что откладываешь!). Ну что же ты молчишь? – она посмотрела на него с насмешливой улыбкой, но увидев его лицо, осеклась.

Серьёзно, спокойно смотрел он на неё – просто сидел и смотрел, и она поняла, что слишком положилась на свою власть над ним, что сейчас она может её утратить, и к унижению сегодняшнего дня добавится ещё и это – и она положила ему руку на плечо, полуобняв, чего раньше никогда не делала и, улыбнувшись уж совсем другой, дружеской улыбкой, сказала:

- Ну, ты же понимаешь, что это шутка. Никуда тебе писать не надо.

– А... – но она не дала ему договорить.

– Хочешь спросить, как же с моим "да"? Да, Мойсхен! Я согласна выйти за тебя замуж... Когда? Ну... там посмотрим.

...Ну, ну, успокойся. ...Знаю. Знаю. ...Не надо сенти-ментальностей, тебе не идёт быть тривиальным... "Я пронесу тебя на руках через всю жизнь" – как звучит! (Да, на этих руках!Хотела бы я посмотреть, как ты сможешь меня поднять!) Ладно, пойдём... – Она встала, он нехотя поднялся, и теперь стоял со смущённой улыбкой. ...Да, я на лекцию, а ты – ну, ты – домой. К твоей работе. К твоей будущей стипендии, а может быть, и к всемирной славе. Ну почему бы нет? Ты ведь... Ладно, мне пора идти. …Встретиться? Завтра? Да... может быть... но ты мне позвони. ...Нет, заранее сказать не могу. Видишь ли, милый Петер, я сейчас занята. Очень занята. Занимаюсь. ...Нет, помочь ты мне не сможешь, разве что возникнет что-то из области математики... Нет, нет. ...Да, конечно: занимаюсь всерьёз. И может быть, тоже как вот ты, получу стипендию какого-нибудь щедрого фонда в Штатах. Или в Англии. Почему бы нет?

Вот было бы забавно: муж и жена – оба стипендиаты. Но в разных странах. Общение – по телефону. Встречаются... да, в самом деле, где же они в таком случае могут встретиться? Ну разве что на конференции по математическим методам в биологии. Один раз в год! – и она зло расхохоталась; раздражение вновь пришло к ней, всё получилось не так, как она ожидала. Он, не зная, что ему на это сказать, продолжал стоять с застывшей на губах улыбкой, пока она не сказала: Ладно, теперь действительно – в разные стороны. Пока! – и не оглядываясь, пошла в сторону библиотеки. Перед входом она коротко полуоглянулась. Он не стоял, провожая её взглядом – как это бывало до этого всегда. Он, чёрт его возьми, ушёл. Просто – ушёл.

 

 

VI

 

Для свадебного вечера она выбрала небольшой ресторанчик недалеко от университета. Вечер был, как она с самого начала поставила условием, скромным по числу гостей: при мысли о многолюдном сборище, когда пришедшие, быстро забыв повод для их приглашения, общаются друг с другом, время от времени отвлекаясь от этого занятия для очередного тоста – при мысли об этом её начинало тошнить.

На вечере были, кроме её родителей и матери Мойсхена, лишь двое из её университетских подруг, трое его сокурсников (которые, дождавшись межтостового затишья, начали обсуждать друг с другом какую-то математическую проблему, пытаясь вовлечь в это Мойсхена) – и элегантно одетый мужчина лет тридцати, с красивым, резко очерченным профилем и отличной фигурой. Она сразу обратила на него внимание, как только он вошёл в ресторан. Её резанула почтительность, с которой и мать Мойсхена, да и сам Мойсхен, обратились к вошедшему.

Мать Мойсхена представила её: "Познакомься, это..." – "Очень приятно. Аня", прервала она это представление и, улыбнувшись одними губами, слегка поклонилась. Он, не называя своего имени, улыбнулся в ответ, незаметно скользнув по ней взглядом. И хотя в этом взгляде не было, как будто, ничего особенного, она почему-то смутилась, покраснела, и чтобы преодолеть смущение, подняла на него глаза и сказала: "Простите, я не расслышала вашего имени" (Так тебе!Следующий раз научишься представляться, красавчик!). Он с лёгкой улыбкой (Чёрт возьми, да ты действительно красив!) ответил: "Александр Хофманн". Потом ему представили её родителей, и её захлестнула волна стыда за них – за то, что они в ответ на его вежливое "Очень приятно" не нашли, что ответить, а потом мать начала вдруг что-то быстро говорить, хваля свою дочь, словно продавая её; за то, что мать была одета вызывающе пестро; за то, что у от-ца был грубо не в тон подобран галстук и до блеска переглажены брюки (гладил, наверное, сам); за... она сама уже не знала, за что. Но она подавила в себе это чувство, обвела взглядом стоящих у входа и, сказав: "Ну, пора садиться", - взяла Мойсхена под руку и пошла к столу.

Рассаживались, за исключением их с Мойсхеном мест в центре стола, кто, где хочет, и так получилось, что она оказалась ровно напротив того, кто представился ей как Хофманн.

Она с лёгкой улыбкой, чуть опустив глаза, выслушивала по-желания, благодарила, время от времени поворачивала голову к Мойсхену, сидевшему, как будто не веря, что его мечта наконец воплотилась – и лишь когда Мойсхен слишком тесно прижимал-ся к ней, незаметно отодвигалась.

Всё время, пока она сидела, она чувствовала на себе взгляд сидящего напротив неё мужчины. Её так и подмывало спросить у Мойсхена, кем же им приходится этот молодой красавец, если с ним говорят на "ты", но спросить это при всех было, конечно, невозможно.

Наконец свадебный вечер закончился, они с Мойсхеном сели в поезд и уехали на неделю в отель в соседнем городе. Как только поезд тронулся, она спросила: "Послушай, кем вам при-ходится этот молодой красавец, к которому твой мать обращалась на "ты". – О, это наша семейная знаменитость. Двоюродный брат матери". И слово "знаменитость", и тон, с которым Мойсхен это слово произнёс, в другое время взорвали бы её. Но сейчас, уставшая, совсем не настроенная на ссору, она только насмешливо произнесла:

"Ну да. Он знаменитость, ты знаменитость, знаменитая се-мья! Ладно, кто же он такой? Чем эта знаменитость занимается?"

"Биолог, заведует лабораторией в нашем университете".

"И это всё?"

"Ну что ты! Это – одна из самых..."

"Знаменитых" – прервала она с усмешкой.

"Одна из ведущих в мире лабораторий экспериментальной генетики. Дядя время от времени читает пару лекций для студентов. Вам он ещё не читал?"

"Хорошо, я поняла. Слушай, поезд ползёт медленно, я, если ты не возражаешь, подремлю на твоём плече".

Поезд, в самом деле, полз медленно, и она уже начинала по-настоящему засыпать, когда они, наконец, приехали. Полусонная, она заполнила гостевой вопросник на себя и на него, взяла у портье ключ и, взяв Мойсхена под руку, пошла с ним к лифту. Номер оказался более чем приличным для трёхзвёздочного отеля. Она достала из чемодана вещи, развесила необходимое по шкафам – и оглянулась на Мойсхена.

Он сидел на краю кровати и то ли с вопросом, то ли с какой-то надеждой, что она переймёт инициативу, смотрел на неё. Она расхохоталась ("Боже мой, да он девушка, самая настоящая девушка! Впрочем... может быть это как раз то, что ей нужно?"), подошла к нему, обняла, поцеловала в губы ("Этого просто не может быть! Он, похоже, никогда ни с кем ещё не целовался!"), – и уронила его на постель

Так началась их совместная жизнь. Наутро она с приятным удивлением сказала себе, что её робкий, стеснительный "девушка"-Мойсхен, оказался в постели заметно интереснее того, что она себе представляла – и улыбнулась своему выбору.

 

 

VII

 

Вернувшись, они поселились в двухкомнатной квартире, которую сняла и бралась на два года оплачивать мать Мойсхена. Ей не очень хотелось принимать этот более чем щедрый дар, да и близкое соседство дома, в котором они должны были жить, с домом, которым владела эта пухлая дама,  ей не нравилось тоже.Но это был трамплин, без которого начинать семейную жизнь было невозможно – её родители никогда бы не смогли обеспе-чить ей оплату жилья, да ещё на два года, а особая стипендия Мойсхена давала лишь возможность жить на необходимом и время от времени покупать книги.

Прошёл месяц со дня их женитьбы. Как-то, идя домой с лекций, она увидела на стене объявление:

"Лаборатории экспериментальной генетики требуется лаборант-почасовик. Заявление с приложением документов (список прилагался) подаётся на имя..." – она вздрогнула – "заведующего лабораторией проф. д-ра Александра Хофманна. Срок подачи заявления – до тридцатого мая..."

Так, значит ей остаётся три дня. Если она хочет у него работать. Если хочет... Если уже там не сто других заявлений подано! – с того дня, когда она услышала от Мойсхена, кем является тот "красавчик", с которым она едва познакомилась – если не считать ничего не значащее "Очень приятно" и обмен взглядами – с того момента она собрала все сведения о нём, какие смогла. Действительно – знаменитость. Действительно, попасть к нему в качестве сотрудника – редкое везение. Лаборантом-поча-совиком – тоже. Но и обращение с сотрудниками, в особенности с почасовиками, было соответствующим. Несколько человек в их группе в этой роли уже побывали – кто на месяц, а кто и вовсе на две недели, потом их увольняли. Уволенные рассказывали о лаборатории всякие ужасы: каторжная работа, никаких снисхождений, пропущенный день или какая-то небрежность в работе, что-то не сделано вовремя – и с тобой немедленно расстаются. Без объяснений, без сантиментов. Другие слушали эти рассказы, подавали заявления, проходили собеседование – и получали отказ. Тоже без объяснений.

Что ж, всё это по ней. Редкое везение к нему попасть? Ничего, она этого добьётся. Она уже достаточно знает всвоей спе-циальности, более чем неплохо для студента разбирается в биологии – не зря хвалили её курсовые работы! – чтобы понимать, чем ей хочется заниматься, чего она хочет добиться – и чего могла бы добиться, если бы попала к нему в лабораторию. И, чёрт возьми – у неё больше шансов туда попасть, чем её сокурсникам: так или иначе, он родственник её Мойсхена, а значит... Впрочем, там посмотрим.

В тот же вечер, когда они сидели за ужином, она сказала, по-старавшись придать голосу безразличный тон: «Кстати, ты знаешь, сегодня я видела объявление, что лаборатория экспериментальной генетики может принять студента на почасовую работу».

– Да? И что же?

– Ты, похоже, не понял, о чём идёт речь, мой дорогой. – Её вдруг охватило раздражение.

– Я правда тебя не понял. Ты хочешь...

– Да, дорогой, представь себе – хочу! И...

– Ну, хорошо, а...

– Ах, вот как, ты хочешь спросить, при чём же здесь ты? На-звание лаборатории тебе ни о чём не говорит? Или ты изволишь притворяться?

– Но я действительно не...

– И имя Александр Хофманн тебе тоже...

– Теперь я понял. Ты хочешь, чтобы я его... я ему... ну, чтобы я его попросил. Но...

– Но?

– Понимаешь, он очень не любит смешивать родственные от-ношения с...

– В общем, так. Если я правильно тебя поняла, ты ему го-ворить обо мне не будешь – так?

– Ну...

– Так да или нет?

– Хорошо, я скажу ему...

– Не "хорошо, я скажу ему", а ты скажешь ему обо мне так, чтобы он меня сам выслушал, а не поручал бы это кому-то из своих сотрудников. И сделаешь это сейчас – ты понял: прямо сейчас. Позвонишь ему и скажешь. ...Нет, сейчас ещё не так поз-дно.

– Но почему это тебе так важно? И потом – что я сделаю, ес-ли он скажет "нет"?

– Да, дорогой, мне это важно. Почему – догадайся. А что касается "нет" – ты сделаешь так, чтобы он не сказал "нет". Ты, я надеюсь, не забудешь упомянуть в разговоре то, что я – одна из лучших на нашем курсе. Всё. Иди и звони. Ваш разговор я слышать не хочу.

Когда в назначенный день она пришла в лабораторию, её сразу провели к шефу – и её неприятно поразил его доброжелательно-официальный взгляд и такое же официальное - "Слушаю вас, фрау Штайнфельдт". Впрочем, всё это были мелочи. Собеседование, во время которого он гонял её по всем пройденным отраслям биологии, закончилось его "Спасибо. Думаю, что мы сможем вас занять как почасовика, хотя обязан предупредить: ваша работа в оговорённое договором время будет непростой, и загружены вы будете в этом время полностью. Свободное время у вас, конечно будет – вне стен лаборатории. Мой коллега д-р Штерн – его комната рядом – даст вам экземпляры договора, который вы заполните и подпишете. Договор вступит в силу с понедельника, так что у вас будет три дня, чтобы привести ваши дела в порядок. Если у вас нет ко мне вопросов, я вас не задерживаю. До свидания".

В понедельник она пришла в лабораторию – и с этого первого дня для неё вдруг отступило всё, что раньше, было для неё важным – мужское внимание, поклонение сокурсников, даже Макс – всё это отошло на далёкий задний план, уступив место радости участвовать, пусть на первых порах и в качестве "подсобной силы", в совершенно для неё новом живом научном процессе, на километры удалённом от того, к чему она привыкла, "жуя" готовые, апробированные временем результаты. Да, с первого же дня её работы как "девочки для любых поручений" на неё навалились обязанности, далеко выходящие по времени за отведенные договором рамки. Усталость её возросла, порой возбуждение после интенсивного рабочего дня не удавалось погасить во сне, и она ворочалась с боку на бок, засыпая лишь к утру, и "досыпала" по дороге в университет. Но всё это блекло по сравнению с тем, что её упорство, серьёзность, то, что она могла "хватать на лету" новые знания начали ценить, и она шаг за шагом становилась всё более нужной этому совершенно необычному коллективу. И может быть, как ей временами казалось, интересной и нужной его шефу.

 

 

VIII

 

Однажды Мойсхен тяжело заболел.

Грипп в тяжёлой форме, с осложнениями, ударил по нему, и так вечно простуженному, с особой силой. Болел он почти два месяца. За всё время, пока он болел, его мать пришла к ним три раза, но помощь её ограничивалась парой никчемных советов, от которых веяло желанием поскорее избавиться от неприятного и вернуться к своей обычной жизни. Пользы от неё не было никакой, ухаживать за больным она не умела, да и не особенно скрывала, что ей это малоприятно, и, отбывши положенные ею два часа, она с облегчением, которого по глупости не могла скрыть, уходила.

Его болезнь тяжело легла на её плечи. О том, чтобы пропускать лекции, нечего было и думать: по всем читаемым предметам предстояли зачёты, а до этого – семинары, не участвовать в которых было невозможно. Мысль, что можно хотя бы нерегуля-рно приходить в лабораторию, вообще не возникала. Она слиш-ком хорошо знала, что заговори она с "шефом", расскажи ему об обстоятельствах, попроси освободить её хотя бы на неделю или разрешить ей свободный приход и уход (чёрт возьми, болен его родственник!), он, даже не дав ей договорить, сказал бы коротко: "Мне очень, жаль, но... Впрочем..." – но она и так знала, что стоит за этими "жаль" и "впрочем": либо она остаётся и работает, либо должна уйти.

Весь декабрь и половину января она занималась как одержимая, наступив на горло всем другим желаниям, жестоко сокращая время сна, не отвлекаясь ни на что – с единственной целью подойти к защите диплома с самыми лучшими оценками, а значит – остаться у её теперешнего шефа, стать его сотрудницей и как можно скорее сделать докторскую и защититься.

Уже в последние перед концом сессии дни, когда самые тяжё-лые зачёты и клаузуры остались позади, её стало преследовать – и с каждым днём всё сильнее – острое желание мужской близо-сти. Иногда в такие моменты она вспоминала Макса, представляла, как оказывается с ним в постели, прокручивала в памяти моменты, когда счастье захлёстывало её до того, что она едва могла дышать – и до крови искусывала себе губы, прогоняя эти воспоминания, ибо с Максом всё было кончено. Да если бы это было и не так – всё равно он был вне предела её досягаемости. Её кратковременная интрижка с сокурсником, начавшаяся и кончившаяся во время болезни Петера и ограничившаяся двумя встречами, оставила в ней чувство брезгливости и злость на себя: за смазливой внешностью плейбоя и курсового любимчика не оказалось ничего, кроме ничем не подкреплённой амбиции быть мужчиной и желания покрасоваться в этой роли – больше перед самим собой, чем перед ней.

В середине января стало окончательно ясно, что болезнь Петера отступила. Исчезли головные боли, тошнота, мучившая его всё это время, возникавшая подчас от любого его резкого движе-ния, мало-помалу сошла на нет. Перестала скакать температура, ушёл надсадный кашель, раздиравший ему грудь, не дававший спать ни ему, ни ей. Он начал работать. Единственное, что осталось тяжёлым хвостом, были внезапно одолевавшие его приступы слабости, полного упадка сил, наваливавшиеся на него внезапно – совершенно независимо от того, что он в этот момент делал. В такие моменты любое дополнительное усилие – даже просто ответ на вопрос, что с ним – бросало его в пот. Врачи, к которым она обращалась, разводили руками, и все их рекомендации сводились к назначению витаминов и уверениям, что „со временем всё это пройдёт“. Впрочем, длились эти приступы обычно несколько часов, и заканчивались столь же внезапно и беспричинно, как и начинались.

Когда он впервые встал с постели, и пройдя неуверенными шагами от кровати к окну, прошёл уже более уверенной походкой от окна к столу, к стеллажу с книгами, она вдруг почувствовала, как то, что придавливало её всё это время к земле, отпустило хватку, что она может наконец разогнуться, начать опять принадлежать себе. Её охватила смесь жалости и нежности к нему – оттого ли, что он перестал давить на неё всей тяжестью своей болезни, а может быть оттого, что она вспомнила, как её, выброшенную среди ночи из сна его лающим кашлем, стоном, вскрикиванием во сне, не раз и не два охватывало желание, чтобы он как угодно, по какой угодно дороге исчез из её жизни.

Воспоминание неприятно кольнуло её, и чтобы стряхнуть его с себя, она подошла к нему, положила руку ему на руку и сказала с улыбкой: „Ну, вот видишь, всё уже почти хорошо, а дальше будет…“ – но увидев, как он стоит, задумавшись о чём-то своём, не имеющем к ней никакого отношения, она осеклась и, резко сбросив свою руку и отойдя от него, спросила не скрывающим злости тоном: „Ты можешь мне сказать, почему ты вообще на мне женился?“

Он поднял на неё растерянный, непонимающий взгляд, несколько мгновений смотрел на неё, как будто пытаясь понять, как связано то, что он сейчас услышал, с тем, о чём он думал, стоя у стеллажа с книгами. Потом он улыбнулся и произнёс таким же растерянным тоном, каким был его взгляд:

– Но я же... люблю тебя.

– Ладно. Знаю, что ты меня любишь. И знаю, что у каждого из нас свои дела. А сейчас тебе пора в постель, иначе ты ещё дол-го не поправишься. – Но говоря это, она уже думала о том, что завтра ей предстоит доклад на семинаре, что через две недели она должна представить отчёт о её экспериментах в лаборатории, что времени у неё в обрез и что ей долго ещё придётся быть женой человека, обещающего в будущем так много, а пока что неуверенно стоящего на ногах.

С момента, когда она внезапно оказалась свободной от внешнего давления – последний экзамен был сдан, а шеф предоставил её десятидневный отпуск – желание мужской близости зах-лестнуло её совершенно, сосредоточившись – хотела она того или нет – на Петере. Умом она понимала его состояние, понима-ла, что его нельзя сейчас тревожить, что его внезапно возникающие приступы слабости не его блажь и не его вина. Но одно дело было понимать это умом, и совсем другое – совладать с тем, что жгло её изнутри, не давая покоя.

В одну из таких ночей – болезнь его давно прошла, опасность заразиться миновала, и они уже вновь спали вместе в одной пос-тели – онa вдруг набросилась на него и стала барабанить кулака-ми по его груди, выкрикивая ему в лицо самые ужасные, самые оскорбительные слова, какие только могло придумать её вообра-жение, называя его ничтожеством, мозгляком, мокрицей, жалким подобием мужчины, обрекшим её на жизнь монахини. Он принимал этот град упрёков безучастно, не отвечая ей ничем, и это привело её в такое неистовство, что, потеряв контроль над собой, она стала всерьёз бить его кулаками в грудь.

Внезапно она почувствовала, как его руки, до той поры безвольно лежавшие на постели, не делавшие никаких попыток за-щититься, сжали стальными тисками её грудную клетку, и как в тот же самый миг что-то огромное, страшное вошло в неё, раздирая ей внутренности. Ослепительная боль пронзила её всю, каждая клеточка её тела вопила от этой боли. Она попыталась крикнуть, но из горла, скованного болью и страхом, вырвался только хриплый, задыхающийся стон. Когда боль немного оставила её, она услышала у самого своего уха сиплое дыхание, в ко-тором не было ничего человеческого, подняла голову – и увидела перед собой жёлтые, отдававшие бешенством глаза тигра. В ужасе она попыталась отшатнуться, но тиски его рук держали её по-прежнему крепко, и единственное, что она смогла сделать, это опустить голову. Она лежала вся в поту, замерев как мышь, боль и страх охватили её целиком, лишив последних сил, и ей уже не хотелось ни двигаться, ни шевелиться, ни открывать глаз.

…Она не знала, сколько времени пролежала так, то на мгновение теряя сознание от боли и невозможности вздохнуть, то приходя в себя. Постепенно тиски, сжимавшие её, разжались, она уже не слышала у своего уха сиплого дыхания зверя, а когда, выждав ещё, она наконец отважилась поднять голову, она увидела лицо Петера таким, каким оно было всегда, когда он засыпал – безмятежным, спокойным, умиротворённым. Руки его по-прежнему обнимали её, но ни в этом объятии, ни в том, что продолжало оставаться в ней, не было ничего угрожающего. Она не заметила, как заснула.

 

 

IX

 

Шли дни. Она перемалывала клаузуру за клаузурой, сдавала зачёты, не замечая или не желая замечать усталости, отталкивая от себя всё, что мешало ей сосредоточиться, боясь одного – расслабиться или, отвлекшись на что-то постороннее, выйти из чёт-кого, ею для себя определённого ритма.

И усилия её оправдались: почти все зачёты и экзамены она сдала блестяще. Оставался спецкурс по химической биологии, по которому ей предстояло прослушать несколько лекций и сдать зачёт, закрыв сессию. И тут усталость, которую она гнала от себя всё это время, навалилась на неё всей силой, могла захва-тить её во время лекции. Когда она уже больше не могла бороться с подступающим сном, она выходила из аудитории, шла во двор к „своей“ скамейке под деревом, садилась, откинувшись на спинку, и давала волю короткому сну, зная, что это продлится самое большее пятнадцать–двадцать минут, что этот сон её осве-жит, и она сможет быть бодрой до конца дня.

В один из таких дней – на дворе была уже середина октября, но лето всё ещё не хотело отдавать осени свои права, и встающее уже с раннего утра солнце совсем по-июльски разгоралось к полудню – она, выйдя из аудитории, села на скамейку и мгновенно провалилась в сон.

Проснулась она от ощущения, что кто-то сидит с ней рядом. Она открыла глаза, оглянулась – и у неё ёкнуло сердце. Всех её сил хватило на то, чтобы произнести полушёпотом: Макс! Ты! Как...

Не отвечая, смотря куда-то в сторону, он взял её руку в свою и стал осторожно поглаживать ей пальцы. Она почувствовала, как кровь приливает у неё к груди. В ней вдруг всколыхнулось, затопив все остальные чувства, желание отдаться ему сейчас, здесь, ощутить его в себе, вжаться в него всем своим существом, взять сейчас всё, что ей так нехватало всё это время без него, что ей не мог дать никто другой.

Внезапно в её памяти возникла тогдашняя сцена в университетском центре: он рядом с красивой, размалёванной куклой, она, стоящая у окна книжного магазина. Тяжёлые, злые слова того дня бились в её голове, но с губ сорвалось только: Как ты меня нашёл, Макс? – Не ответив, по-прежнему держа её за руку и поглаживая пальцы, чему-то улыбаясь, он спросил: Может быть, поедем ко мне? У меня, кстати, есть кое-что для тебя. Это... – Она прервала: Но Макс, мне надо на лекцию, и... Да, Макс, да.

Она шла, чувствуя, как у неё полыхает всё внутри, страшась только одного, чтобы поднявшаяся в ней волна не захлестнула её по пути, до того, как они подъедут к его дому, он откроет дверь, они войдут – и она, не дожидаясь, пока он разденется, вопьётся губами в его губы, сожмёт его со всей силой в объятии – и наконец даст поднявшейся в ней волне себя захлестнуть.

Они подошли к машине, он открыл ей переднюю дверцу – и в этот момент она почувствовала, что больше не может ждать. Схватив его за руку, глядя ему прямо в глаза, она захлопнула дверцу, открыла заднюю, втолкнула его на сиденье и свистящим, задыхающимся шёпотом произнесла: Возьми меня здесь! Ты понял – здесь!

...Она медленно приходила в себя, волна, накрывшая её с головой, так, что она на миг потеряла сознание, медленно затухала. Она открыла глаза и тут с ужасом увидела, что забыла захлопнуть за собой заднюю дверцу, что в полуоткрытую дверцу могли увидеть всё, что происходило, что она лежит полуголая, с задранным кверху платьем. Он сидел рядом и, глядя на неё с улыбкой, курил. – „Спасибо тебе, Макс“. – Она поправила платье, села и сказала ещё раз: „Спасибо тебе“, - втайне ожидая от него того же. Продолжая курить, с той же улыбкой на губах оглядывая её, уже одетую, оценивающим взглядом, он медленно произнёс: – А ты не изменилась. Такая же... жрица любви, как была... И добавил: А твой Петер, твой, – он усмехнулся, – Мойсхен – он как с этим?

Она ничего не ответила, хотя его слова всколыхнули в ней все те унижения, которые она пережила, будучи с ним, не в силах оторваться от того, что он давал ей как женщине.И в тот момент, как он говорил, в тот миг, когда она услышала много раз им прежде повторяемое "жрица любви", она сказала себе, что больше никогда, что бы ни случилось в будущем, как бы ни мучили её воспоминания о близости с ним, о том, как он брал её, заставляя её в этот момент забыть обо всём на свете – никогда, никогда она больше не будет с ним близка, не встретится с ним, вычеркнет его из своей жизни.

– Ну что ты, милый Макс. – Она посмотрела на него с улыбкой. – Я совсем не жрица... Ни любви. Ни твоего культа. И никакого другого культа. Никого и ничего. Я есть я. А что касается Петера – что ж, нам обоим до него, до того, что у него сверху, кажется, очень далеко... Тебе тоже, Макс, хотя тебя и называют... как это... ах, да, восходящая звезда. – И, поглядев на него с уже откровенной насмешкой, добавила: Внизу у него тоже всё в порядке. ...Но извини, Макс, мне надо идти. – Она посмотрела на часы. – Да, мне пора... Нет, нет, спасибо. Провожать меня не на-до. – И, уже выйдя из машины, сказала: "Как-нибудь увидимся", – и спокойно, не оборачиваясь, зная, что он ждёт, чтобы она обернулась, пошла к университету.

 

 

X

 

Прошло три недели, и жизнь их – каждого в отдельности и совместная – вошла в нормальную колею. Дело со стипендией в Штатах отложилось – вначале на месяц, потом, ввиду его болезни, ещё на три месяца, потом все сроки возможной поездки про-шли, и он, и они больше об этом не говорили, как о том, чего больше нет и не будет. Впрочем, это быстро перестало его беспокоить.

Защиту диплома ему пришлось перенести. Сделать в диплом-ной работе то, что ему хотелось, он не успевал – болезнь съела уйму времени, да и сейчас он был ещё далеко не в своей прежней рабочей форме – а на промежуточный вариант: „ослабить“ диплом, перенести остаток в диссертацию и защититься почти сразу же после диплома – на этот промежуточный вариант уговорить его было нельзя. Ей это казалось блажью, глупым упрямством, чудачеством человека, сильно переоценивающего свои, пусть и немалые, возможности. Но, в общем, она не очень вмешивалась в его дела – у неё хватало собственных забот. Надо бы-ло усиленно готовиться к экзаменам и одновременно писать диплом – и это на фоне её почти ежедневной занятости в лаборатории.

Конечно, официально, по договору, она была обязана работать только три дня в неделю по три часа, и уж вовсе не обязана была оставаться в лаборатории по вечерам. Но всё это были фор-мальности, которые с самого же начала не соблюдались. Она прекрасно понимала, что стоит ей только заикнуться о них – и её под каким-нибудь благовидным предлогом выставят.

Но не только – а в последнее время и не столько – страх удер-живал её от того, чтобы выставлять свои требования: с каждым днём она всё больше и больше привязывалась к своей работе, проникаясь, подчас против своей воли, восхищённым уважением к шефу – впрочем, про себя она никогда не называла его так, для неё он с самого начала был „Он“, просто „Он“. Даже своим малоопытным студенческим умом она понимала неординарность этого человека, его необыкновенное умение смотреть в корень проблемы, умение увидеть в ворохе фактов, в которых она терялась как в чаще, главную нить, потянув за которую он выстраивал эти факты в стройную последовательность, соответствующую его гипотезe – и, чёрт возьми, эта гипотеза подтверждалась в эксперименте!

Порой, чувствуя на себе его иронический взгляд или, того ху-же, вынужденная выслушивать его выговор, она жестоко его не-навидела. В те же редкие минуты, когда он говорил ей „ну, не так уж глупо“, или „неплохо“, или что-нибудь подобное, сердце её ёкало от радости. Но это были детская ненависть и детская радость, фоном же было чувство, что она должна сделать всё, что в её силах, чтобы остаться у него и после окончания университета. Но прежде всего надо было защитить диплом, и защитить его с высшей оценкой. И теперь она упорно занималась, го-ня от себя усталость, вновь урывая часы от сна, отставив в сторону все свои обязанности по дому – впрочем, и раньше она не очень загружала ими своё время, благо Мойсхен был в этом смысле удивительно неприхотлив.

Спали они, как и прежде, в одной постели, и со временем „ти-гриной истории“, как она её называла, их супружеские отношения протекали нормально, давая ей необходимую отдушину.

К исходу третьей недели случилось нечто, что её сильно встревожило.

Обычно по воскресеньям она садилась на велосипед и отпра-влялась на час-полтора, как она говорила, „сбросить напряжение“. Раньше, в начале их совместной жизни, они совершали та-кие прогулки вдвоём. Но он быстро уставал, ей приходилось, сдерживая неудовольствие, подлаживаться под его темп, так что в конце концов она начала ездить одна, стараясь делать это регу-лярно. Но в то воскресенье ей вдруг захотелось, забыв об экзаме-нах, работе, предстоящем дипломе, поваляться на диване с какой-нибудь незатейливой книжкой перед глазами, или, может быть, посмотреть по телевизору один из бесчисленных и в такой же степени незатейливых детективов, или просто отоспаться – и она осталась дома. Тогда-то и бросилась ей в глаза происшедшая с Мойсхеном перемена.

Он и раньше мог подолгу сидеть за своим рабочим столом у окна, глядя в него отсутствующим взором, думая о чём-то своём, время от времени обращаясь то ли к себе, то ли к кому-то невидимому за окном, с каким-то обрывком вопроса, или вступая – опять-таки обрывками фраз – с этим невидимым в спор. Потом он замолкал и начинал что-то быстро записывать. Вначале такая манера работать раздражала её, потом она привыкла.

Но то, что она увидела в это воскресенье, было для неё новым. Теперь он сидел у окна совершенно неподвижно, глядя, не отрывая глаз, куда-то вдаль. Она не знала, когда он сел к окну – может быть, утром, когда она ещё спала, может быть, ночью. Но даже с утра прошло уже несколько часов, а он всё не вставал со своего места, не менял позы и даже взгляд его был направлен в одну точку.

Подошёл вечер, стемнело, а он продолжал сидеть, вглядываясь во что-то за окном, хотя за оконным стеклом ничего, кроме тёмных силуэтов деревьев, разглядеть было нельзя. Несколько раз она обращалась к нему, но он не отвечал ей, и нельзя было понять, слышит ли он её вообще. Но когда она, выведенная из себя этим отсутствующим молчанием, попыталась растормошить его, он вдруг резко обернулся, схватил её за руки, сжал их в своих руках как клещами, поднял на неё взгляд – и она увидела вблизи от своих глаз его полные бешенства жёлтые тигриные глаза.

Ужас охватил её, она, с трудом сдерживая дрожь в голосе, ста-ла говорить ему первые попавшие ей на язык ласковые слова, прося его успокоиться.

Наконец он успокоился, и лицо его вновь стало почти лицом прежнего Мойсхена – почти, ибо теперь она, как ни старалась, не могла поймать его отрешённого, обращённого куда-то поверх её головы взгляда. Тогда она впервые подумала, что с этим надо что-то делать. Эта мысль возвращалась к ней потом несколько раз, но каждый раз она не позволяла себе додумать её до конца, да и вряд ли могла бы это сделать – работа в лаборатории и подготовка диплома съедали и время, и силы задуматься над чем-то другим.

И всё-таки ночью они опять были вместе, её ласковость, каза-лось, что-то растопила в его душе – это был опять привычный ей „милый Мойсхен“ – и она заснула, успокоенная. Но тревога её осталась.

Тревога осталась, хотя причин для неё сейчас, вроде бы, не было никаких. Мойсхен вновь начал работать, взгляд его, когда он смотрел на неё, не скользил поверх её головы куда-то в неведомую даль. Он вдруг, совершенно неожиданно для неё, начал посвящать её в то, над чем он в данный момент работал – как он это делал до их женитьбы и какое-то время потом.И хотя объяснял он, как всегда, путано, хотя она совершенно ничего не могла из его объяснений понять, кроме того, что он стоит на пороге большого открытия, что только несколько шагов отдаляет его от решения одной из математических "проблем века" – она старалась слушать его внимательно, чувствуя, как тревога, подспудно сосавшая её весь день, куда-то уходит.

В один из таких дней он вдруг сказал ей, что диплом его на-писан, что ему удалось сделать что-то особое – нет, нет, не то, что он бы хотел, это он оставляет на потом – и что он послезавтра защищается. Его руководителю удалось добиться экстренного заседания дипломной комиссии – в общем, всё было в порядке.

Её это сообщение слегка задело – опять он оказался впереди! – но больше всего её смутил лихорадочный блеск его глаз, с каким он сообщил о том, что "сделал что-то особое".

Защита его прошла хорошо – но не больше. Все отмечали неординарность решения, то, что диплом – это, по сути, готовая диссертация, были даже предложения одного из оппонентов за-честь диплом как диссертацию. Отвечал на вопросы он менее многословно и путано, чем объяснял ей дома. Всё, казалось, шло к блестящей развязке, как вдруг он, отвечая на вопрос оппонента о каком-то пункте в дипломе, спросил: "Извините, как?!" Тот повторил вопрос – и тут, не отвечая, он вдруг зло расхохотался. Это был не обычный смех, в нём было что-то ненормальное, зло-вещее. В обычных условиях за такой ответ защиту бы просто прервали и перенесли на неопределённый срок. Но то ли из-за влияния его руководителя – как-никак члена попечительского совета университета – то ли не желая скандала, диплому присвоили отличную оценку и этим замяли историю.

 

 

XI

 

Дни бежали за днями с возрастающей быстротой. Приближа-лась защита её диплома, и она работала теперь как одержимая, приходила домой поздно и, вяло скользнув взглядом по неуб-ранному дому – любовью к порядку Мойсхен не отличался нико-гда – раздевалась и бухалась в постель – единственно, на что хватало её сил. В лаборатории приходилось часто засиживаться до позднего вечера. Шеф уехал по рабочим делам на две недели в Америку, передав команду своему заместителю – средних лет господину с немалыми знаниями и с ещё большим гонором, бог знает, за что невзлюбившему её с самого первого дня, как она по-явилась в лаборатории, так что малейшая промашка в работе могла ей теперь стоить прощания со всеми её дальнейшими пла-нами.

Наконец, наступил день защиты. Накануне она задержалась в лаборатории допоздна: приехал "он", и его интересовала не её завтрашняя защита – когда она сказалa ему об этом, он задержался на этом сообщении не более нескольких секунд, думая в это время о чём-то своём, – а состояние дел. Впрочем, в конце он всё же спросил её, с каким результатом по экзаменам она подходит к диплому и, оставшись довольным ответом, пообещал завтра, если позволят дела, присутствовать на защите.

Её доклад был поставлен, к счастью, последним: с утра у неё сильно болела голова, головная боль прошла только к полудню. Всю ночь перед защитой ей не удалось заснуть, вначале от волнения, как всё будет, а потом оттого, что Мойсхен почти до утра ходил взад-вперёд в своей комнате, и как только она полузасыпала, её будил звук его шагов. Несколько раз она еле удержала себя – то ли от желания всё-таки заснуть, несмотря на эти шаги, то ли от страха – чтобы не ворваться к нему в комнату и силой заставить его лечь.

Всё то время, пока она докладывала результаты, отвечала на вопросы, вступала в осторожный, требующий немалой дипломатичности спор с оппонентами, она искала глазами "его" – он-таки пришёл на защиту – пытаясь угадать его реакцию. Но взгляд его за поблескивающими стёклами очков оставался не-проницаем, и не раз и не два во время своего доклада она ловила себя на мысли, что он слушает её без интереса, тяготясь тем, что пришёл сюда и тратит сейчас зря своё время.

В какой-то момент, когда её доклад уже подходил к концу, она полуобернулась к экрану, показывая соответствующее место на диаграмме – и краем глаза увидела, как он поднимается со своего места и идёт к выходу. На какую-то долю секунды она за-пнулась, но потом так же мгновенно собралась, докончила свой ответ – и доклад. Вопросов по докладу ей больше не задавали, защита была окончена. Все, кроме членов экзаменационной ко-миссии, вышли. Выйдя, она увидела его в конце коридора беседующим с заведующим соседней лабораторией. О том, чтобы по-дойти к ним, не могло быть и речи. Единственное, что её утешало – то, что он, может быть, не ушёл, а просто вышел из зала.

Когда всех позвали в зал для оглашения результатов, она обвела глазами сидящих в зале. Его среди публики не было – значит, всё-таки он почему-то ушёл. Председатель начал вызывать дипломников, что-то говорил каждому, что из зала было почти неслышно, вручал диплом, пожимал руку – многие дипломы получали хорошую оценку, в двух случаях – отличную. Она сидела и с каким-то полустрахом ждала своей очереди.

Наконец объявили её имя. Председатель комиссии долго говорил об актуальности темы – всё время, пока он говорил, она сидела как на иголках, и ей так и хотелось крикнуть ему "заканчивай же, наконец, чёрт тебя подери!" – и лишь в конце сказал о том, что диплом удостоен не только высшей оценки, но и особого, недавно введённого в их университете поощрительного приза. Она подошла к столу, где сидела комиссия, дала себя поздравить, взяла свой диплом, обернулась к публике, с торжествующим видом подняла диплом над головой, выслушала аплодисменты, пошла к своему месту, села.

Председатель объявил конец заседания, и публика стала постепенно расходиться. К ней подходили многие, поздравляли, говорили, что диплом был блестящий, фактически диссертация, осталось только немного доработать, и...

Она выслушивала похвалы, благодарила, но мысли её были сосредоточены на другом. Она не понимала, почему он ушёл с защиты, что могло ему не понравиться, прокручивала в памяти кадр за кадром её выступление – нет, ни в одном пункте она не могла себя упрекнуть, да и потом – этот успех, это признание... В чём, чёрт возьми, дело? Что заставило его уйти – ведь выйдя, он потом стоял в коридоре со своим коллегой и спокойно о чём-то разговаривал; на момент ей даже показалось, что она поймала его взгляд, обращенный к ней – доброжелательный, если не ска-зать больше. Так почему же он всё-таки ушёл, почему не дож-дался оценки диплома – или всё было ему известно заранее? А если ему действительно что-то не понравилось, тогда... тогда ей надо скорее всего попрощаться с мыслью у него работать.

Постепенно суета с поздравлениями и пожеланиями схлынула, публика стала группами выходить из зала, и, наконец, она ос-талась в опустевшем зале одна. Чувствуя, как в неё постепенно заползает подавленность, она, чтобы заглушить это чувство, стала с подчёркнутой медлительностью собирать и укладывать в сумку всё, с чем пришла на защиту – листки доклада, слайды, указку.

Она вспомнила его снисходительную улыбку, когда он её хвалил – и его жёсткий, полупрезрительный взгляд и своё унижение, когда ей случалось сказать что-то невпопад, сморозить глупость в ответ на его вопрос – и её вдруг охватила необыкновенная злость на него, злость, захлестнувшая её волной, так что она едва не задохнулась. Потом, когда волна отхлынула, она так же медленно, как собирала свои вещи, встала, подошла к двери, вышла из зала и пошла к лифту.

Она была уже на пути к лифту, когда услышала, как кто-то сказал: "Но твоя лаборантка! Просто блестяще!" – и его голос "Ну, иначе..." – дальше она не расслышала. Она вся сжалась. Сейчас они подойдут, и может быть, она услышит от него пожелание успехов в её дальнейшем пути, что означает только одно: она – вольная птица. Быстрым шагом, почти бегом пошла она к лифту, нажала кнопку – и в этот момент увидела, как к лифту выходят из коридора двое – член экзаменационной комиссии, которого она пару раз видела в их лаборатории – и он. "А, вот и вы!" – это было всё, что она от него услышала. Зато другой с самой сердечной улыбкой сказал: "Ну что за реакция! Замечательный диплом, блестящая защита, поздравляю вас, фрау Штайнфельдт". – "Ну, ну, не развращай мою сотрудницу преувеличенными комплиментами. Я стараюсь их к этому не приучать. Диплом был хорошим – это всё" – но последних его слов она почти не слышала. "Сотрудница" – значит... значит она остаётся у него!

– Да, вот что, фрау Штайнфельдт, вы можете, если хотите, приходить на работу уже завтра, но я мог бы предоставить вам три дня отдыха. Выбор ваш.

Она опять напряглась. Снова он ставит её перед выбором – это его стиль, ставить сотрудника на место. На всякий случай. За то время, что она у него работала, она уже не раз видела такое. И поставленный перед выбором должен выбрать не самое для себя удобное. Что ж – на этот раз он, кажется, услышит не совсем то, что ожидает. Никаких "завтра же" не будет!

– Спасибо, двух дней мне будет достаточно. – Её улыбка была именно такой, как было сейчас нужным.

– Хорошо. Новый договор с вами мы оформим в понедельник.

Она слегка склонила голову. "Спасибо".

 

 

XII

 

Выждав два дня, не отошедшая ещё от преддипломных переживаний, усталости и какого-то неприятного возбуждения – об отдыхе дома не могло быть речи, постоянно угнетённое состояние Мойсхена действовало ей на нервы – она пришла в лабораторию.

Договор, по которому она начинала свою новую работу, и приятно удивил её, и насторожил. С одной стороны, она становилась ассистентом шефа, приобретала как будто особый, возвышающий её над другими сотрудниками статус (впрочем, в ил-люзорности этого статуса ей пришлось почти сразу убедиться). Больше того – новый договор с ней был бессрочным, не связанным ни с каким конкретным проектом, в то время как почти все сотрудники их лаборатории, кроме шефа, его негласного замес-тителя и ещё двоих, "сидели" на том или ином проекте, и соответственно срок их договоров кончался с концом темы.

Бессрочность договора была замечательной, она означала признание – во всяком случае, была первым шагом на этом пути. Но вот здесь начиналось "но". Вместо обычного испытательного срока в три месяца (как будто бы её прежняя работа в лаборатории в течение двух лет не была достаточной для проверки!) этот срок был определён в полгода! Сто восемьдесят дней, день за днём, она должна была быть под постоянным напряжением, под страхом оказаться профессионально не на той высоте, какая нужна „ему“, сделать какую-то ошибку, что-то не то!

В какой-то момент у неё промелькнула мысль сказать: "Спасибо. Нет!", уйти в другую лабораторию – хотя бы к тому профессору, который подошёл к ней после защиты и, расхвалив диплом, сказал, что может себе представить её сотрудницей своей кафедры! Но она тут же подавила эту мысль, сказав себе, что ос-танется у „Него“, останется, чего бы ей ни стоили эти сто восемьдесят дней, останется, потому что ей интересно с ним работать. Потому что она должна заставить его признать, что её интеллект, её способности действительно чего-то стоят. Потому что она хочет стать с ним на равных, сломить его упорный снисходительный тон, когда он хвалит, его убийственный сарказм, когда она в чём-то не оказалась на должной высоте. И ещё потому, что... потому что он нравится ей, и может быть – она вдруг вспомнила его скользнувший по ней взгляд на её свадебном вечере – она нравится ему тоже.

Оформлял её негласный заместитель шефа, с которым у неё в течение всего времени её работы так и не наладились нормальные отношения – может быть, оттого, что ему не нравилась её напористость, её откровенное, проявленное с первых же дней желание вылезти из своей роли "только помощницы" – а может быть, он просто ревновал её к шефу, опасался за утрату своей ро-ли в лаборатории. И когда она, читая, задержалась на пункте "испытательный срок", он с нескрываемой язвительной улыбкой спросил её: "Вас что-то не устраивает, фрау Штайнфельд?". "Нет, всё... в порядке" – и она с подчёркнутой медлительностью поставила на обоих экземплярах договора дату и подпись.

 

 

XIII

 

Работа захватила её полностью: кроме темы, которой она должна была заниматься в паре с другим сотрудником, ей поручили двух дипломников с темами, которыми она раньше не занималась. Приходила она домой поздно, и, поев купленные в фастфуде на пути домой сэндвичи, ложилась спать. Заснуть сразу не удавалось, и она долго ворочалась, прокручивая проведенный на работе день, вспоминая то, что не успела сделать, злясь на себя за какой-то, пусть и случайный, промах. Потом всё это постепенно отходило, и она проваливалась в сон – до утра, если это получалось, или до того момента, когда из комнаты Мойсхена раздавались какие-то звуки, её будившие: он часто вставал среди ночи и начинал или ходить по своей комнате взад и вперёд, или с шумом садился за свой рабочий стол, потом вставал, потом опять садился, каждый раз со скрежетом отодвигая или придвигая стул. Когда этот шум будил её, она долго не могла заснуть, в ней нарастало раздражение, желание ворваться к не-му, силой заставить его лечь – и нередко сон приходил к ней лишь под утро, когда нужно было вставать и идти на работу.

В одну из таких ночей её разбудили его шаги за стеной – на этот раз необычно, как будто нарочито, громкие. Потом они затихли, он прекратил ходить, её возбуждение постепенно улеглось, она уже засыпала, когда шаги возобновились.

Выброшенная из сна, она вскочила с постели, подбежала к его двери и сколько хватило сил, грохнула по ней кулаком. Его шаги прекратились, потом он, тихо ступая, как будто к чему-то прислушиваясь, подошёл к двери – и внезапно распахнул её, так что она, стоявшая за дверью, едва не упала. Она подняла голову – и непроизвольно вскрикнула от ужаса.

Она не видела его уже больше месяца – с того дня, когда он вдруг, без всяких видимых причин, стал запираться в своей ком-нате, откуда выходил только тогда, когда её не было дома – чтобы поесть то, что она оставила или взять из книжного шкафа книгу, которую потом забывал положить обратно или ещё за чем-то: каждый раз она замечала следы его пребывания в их когда-то общей комнате. Всё это время она видела разве только его спину, когда она, придя домой, открывала дверь, и он, заслышав это, как испуганный заяц, бежал в свою комнату, закрывал за собой дверь и запирал её на ключ. И вот сейчас, не видя так долго его лицо, она ужаснулась.

В лицо ей смотрели глаза застигнутого опасностью врасплох или раненого животного, раненого хищника. В этом взгляде бы-ла и ненависть, и физическая боль, и страх, и что-то ещё, чему она не могла дать названия. Она стояла, не в силах отвести глаз от этого взгляда, стояла как пригвождённая им к месту. Она не помнила потом, сколько это продолжалось – может быть несколько секунд, может быть минуту. Продолжая смотреть ей в лицо, он вдруг отскочил назад, резко закрыл дверь и повернул ключ. Она пошла к себе, легла, но не могла заснуть, всё время думая, что ей теперь делать, боясь, что он, может быть, зайдёт в её комнату и нападёт на неё. Так ничего и не придумав, она пошла на работу.

Прошёл месяц с этого дня. Работа по-прежнему поглощала все силы, об отдыхе не приходилось мечтать, тем более что ко всем её обязанностям прибавилась ещё подготовка к международной конференции, устраиваемой их лабораторией. Но и посреди этих дел, когда она занималась то тем, то этим, когда всё постороннее, казалось, должно было отодвинуться куда-то далеко, в её памяти вдруг возникала внезапно распахнутая дверь, его взгляд – и опять приходила, на миг отодвигая всё другое, мысль, что она должна что-то с этим сделать, как-то избавить себя от этого ужаса, этого страха, который охватывал её каждый раз, когда она приходила домой и ложилась спать – страха, который преследовал её даже во сне. Но на работе она отгоняла эту мысль, не позволяя себе на ней сосредоточиться, а когда она приходила домой, у неё уже не было сил думать о чём-то другом, кроме того, что ей надо сделать завтра.

 

 

XIV

 

Конференция прошла успешно, её сообщение было встречено с интересом, докладывалась она уверенно, держалась спокойно, хотя в ночь перед докладом не спала вообще: Мойсхен, словно почувствовав, что ей завтра предстоит, всю ночь ходил взад и вперёд по свой комнате, каждый раз с грохотом отодвигая меша-ющий его ходу стул.

"Он" был доволен и ходом конференции, и её докладом. Теперь ей предстояло написать обзорную статью по результатам конференции, списаться с участниками по поводу публикации их докладов в сборнике материалов (а прежде всего, "нажать" на тех, кто ещё не прислал полного текста доклада), и, и... Но всё же напряжение предконференционных дней спало, и она могла уходить домой не так поздно, когда ещё оставалось время побродить по улицам, пройти медленным шагом мимо витрин, то скользя взглядом по тому, что там выставлено, то останавливаясь и рассматривая что-то, что привлекло её минутное внимание – и почувствовать, как напряжение дня медленно спадает с неё.

В один из таких дней, кода она, придя домой, достала из почтового ящика письма, её внимание привлёк необычного размера и цвета конверт – таких не выпускали уже давно – с краткой надписью: Г-же Аннелоре Штайнфельдт. Недоумевая, как это письмо – или что там такое в этом конверте – могло быть доставлено, она, не поднимаясь домой, тут же, у почтового ящика, вскрыла конверт.

В нём не было ничего, кроме сложенного вчетверо листка бумаги. Она развернула листок – и вздрогнула. Напечатанный на пожелтевшей от времени бумаге, на видавшей виды пишущей машинке текст (некоторые буквы приходилось угадывать!) – был краток:

Г-же Аннелоре Штайнфельдт.
Боркенерштрассе 14
46282 Дорстен.

Уважаемая г-жа Штайнфельдт. Ввиду событий последних дней в нашем доме и возникших в связи с ними проблем, я просила бы Вас зайти ко мне для краткого разговора в любое удобное Вам время от 11:00 до 21:00. Я была бы Вам очень признательна за возможность поговорить с Вами в один из ближайших дней.

С уважением
Ирена Мерц
квартиросдатчица
.  

 

Она перечитала письмо ещё раз, сложила листок, положила его с сумку и начала уже медленно подниматься домой, как вдруг посмотрела на часы, спустилась к квартире хозяйки и позвонила.

Ответом была долгая тишина. Потом послышались медленные шаркающие шаги к двери и наконец, голос: "Кто там?" Она назвалась. Дверь медленно открылась.

– О, фрау Штайнфельдт! Очень рада, что вы нашли время. Заходите, заходите. Я сейчас закрою дверь... Да, да, пожалуйста. В гостиную. Садитесь, дорогая фрау Штайнфельдт. Что я могу Вам предложить? Кофе? Минеральную воду? Чай?

– Нет, нет, спасибо, не беспокойтесь. Я...

– Не волнуйтесь, я не задержу вас долго, понимаю, что завтра у вас рабочий день, что вы, конечно, устали... Знаю о ваших успехах. Мой внук принимал участие в конференции, я узнала от него. Я рада, дорогая фрау Штайнфельдт, что вы с супругом живёте у меня в доме, вы такой спокойный, уравновешенный человек, от вас не ждёшь никаких неприятных сюрпризов. Надеюсь, что и вам с мужем у нас хорошо – у нас так тихо, рядом большой парк, где можно гулять, отличный воздух – это ведь так редко в нашем городе, вы не поверите, есть районы, где поселились эти... которые приехали, бог знает, откуда за счастьем – как будто у нас текут реки из молока и мёда... и да, вы не можете себе представить, но есть районы, где порядочный немец никогда не снимет квартиру или дом, районы, где – да, да, вы не поверите, я тоже вначале не верила, но это так – нельзя ходить без оружия! Так оно есть! В нашем районе… нет, в нашем районе, благодарение богу, ничего такого нет, и дай бог, не будет. И конечно, я никогда не впущу в дом... этих… – в этом вы можете быть уверены. И я думаю, вы также можете это оценить, как у нас спокойно, как всё... порядочно.

– Да, фрау Мерц, конечно. (Чёрт тебя подери, старая корова, когда же ты наконец перейдёшь к делу?).

– О, ради бога извините, Фрау Штайнфельдт, я вас совсем заговорила… Что же я хотела вам сказать. Ах, да... – Выражение лица домовладелицы сделалось каким-то заговорщическим, и она продолжила неожиданно тихим голосом: Фрау Штайнфельдт, Вы... держите дома собаку? Почему же вы не сказали об этом мне? Я была бы, может быть, не против, я сама очень люблю собак, некоторые бывают такие милые, что...

– Я вас не понимаю, Фрау Мерц.

– Фрау Штайнфельдт, – тут голос домовладелицы сделался так же внезапно твёрдым, – должна вам сказать, что уже несколько дней из вашей квартиры слышен вой собаки... да, Фрау Штайнфельдт, да. Почему вы так на меня смотрите, вы разве не слышали... ну, может быть при вас она не...

– Хорошо, фрау Мерц, спасибо, я...

– Фрау Штайнфельдт, – тут тон опять изменился на доверительно-интимный, – поверьте, я ценю вас как жилицу, вы всегда так аккуратны с квартирной платой, и да, я отношусь с симпатией к вашему мужу, он такой... такой всегда вежливый, тихий... к сожалению, я уже давно его не вижу... надеюсь, он здоров... Он по временам так сильно кашляет, это даже слышно... Надеюсь, с ним всё в порядке?

– Да, да, фрау Мерц, обычная простуда.

– Я могу вам посоветовать хорошего доктора, очень хорошего. Доктор Хирш, вы конечно слышали это имя, конечно, у него большие очереди, но...

– Спасибо, милая фрау Мерц, я ценю вашу заботу, и конечно, воспользуюсь вашим советом, но в данный момент это...

– Да, ну вот... что же я хотела сказать. Этот вой... нет, нет, он совсем не всегда, но когда он внезапно возникает, я... я пугаюсь, знаете, в моём возрасте пугаешься внезапности, это ведь так естественно, нас всего двое в доме, я и вы с мужем, и вдруг этот вой... он... такой тоскливый, и приходят мысли о... Увы, фрау Штайнфельдт, в моём возрасте уже начинаешь думать о конце, и хочешь об этом забыть, но когда... когда слышишь внезапно вот такое, такой в... такой звук… – ах, извините, я опять вас заговорила.

Я думаю, фрау Штайнфельдт, что в наших отношениях ничего не изменится, просто вы сделайте так, чтобы ваша собака больше не выла, а ещё лучше... нет, нет, я не хочу ничего вам запрещать, хотя конечно могла бы, вы ведь знаете закон, но я... Пожалуйста, милая фрау Штайнфельдт, сделайте так, чтобы... чтобы в доме опять было тихо. Вы не представляете, как бы мне не хотелось с вами рас... я так к вам за эти два года привыкла, к вам и к вашему мужу, он всегда такой... тихий, такой всегда вежливый… но нет, я уверена, что Вы... что в доме опять будет тихо, знаете, этот…

– Я вас понимаю, фрау Мерц. Вы можете быть уверены, что вас ничего больше не побеспокоит.

– Может быть, мы с вами выпьем по чашечке чая?

– Нет, фрау Мерц, спасибо. В другой раз с удовольствием.

– Да, вот что я ещё, милая фрау Штайнфельдт, хотела вам сказать – или, точнее говоря, вас попросить: не смогли ли бы вы дать мне номер вашего телефона на работе... знаете, бывают разные сложности, например, если... если... ну вот, например, испортилась канализация или... или, может быть, ваша собака... может быть, она опять будет выть, и тогда мне придётся вас побеспокоить, и...

– Конечно, фрау Мерц, я могу вам его дать. Но телефон у нас в комнате общий на несколько сотрудников, и... он часто бывает занят, хорошо, запишите, пожалуйста.

– Спасибо. Но может быть, вы всё же останетесь на чашку чая?

– К сожалению, сегодня не могу. Как-нибудь в другой раз.

Она попрощалась, медленно поднялась к себе, медленно и тихо открыла дверь…

Он был в гостиной, и когда она вошла, он не повернулся к ней спиной, не прошёл быстрыми шагами, почти убегая, в свою комнату – как это всегда бывало, когда она заставала его своим приходом врасплох. Стоя у книжного шкафа с раскрытой книгой в руках, он полуобернулся к ней и, посмотрев ей в глаза каким-то странным взглядом, как будто видит её впервые, он произнёс медленно: "Наконец-то я его нашёл", потом повторил: "Нашёл!" – и вдруг крикнул неестественно высоким голосом "Нашёл-таки! Нашёл!"

Она, ещё не отошедшая от разговора с хозяйкой, стояла, не зная, что сказать на этот стегнувший её как кнутом, крик, и желая в этот момент только одного – чтобы он ушёл в свою комнату, закрылся там на ключ, и она бы могла тогда пройти к себе, раздеться и упасть в постель, надеясь на то, что быстро заснёт и хотя бы во сне отряхнётся от разговора с хозяйкой, от страха, от его взгляда, от этого крика.

Лицо его вдруг изменилось, в глазах загорелся зловещий ого-нёк, и он свистящим от подавленной ярости шёпотом произнёс: " Не понимаешь? Притворяешься, что не поняла? Завидуешь? Хочешь опять подавить меня, как ты делала всё это время? Отдалить от того, что сделает меня..." – и, не окончив, он внезапно бросился к ней, схватил её руки, сжав как тисками запястья, рывком подтянул её за руки к себе и прошипел: "Но теперь это у тебя не выйдет!" Она могла только прошептать: "Петер, пожалуйста! Я... я, может быть, не поняла... Пожалуйста, Петер, отпусти, мне больно!" Так же внезапно, как он бросился к ней, он отпустил её руки, отошёл – и вдруг отвернулся и зашёлся в кашле. Он кашлял и кашлял, кашель сгибал его пополам. Всё это время она стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Запястья рук, ещё не остывшие от его хватки, отчаянно болели. Наконец, кашель прекратился.

Ещё не оправившись от перенесённого страха и боли, она подошла к нему, положила ему на плечо руку и, стараясь говорить как можно более спокойным голосом, произнесла: "Петер". Он не отодвинулся, но и не повернулся к ней. "Петер", повторила она – и в этот момент она поняла, что то, что не давало ей покоя всё это время, начиная с его "тигриного" приступа – что это вылилось сейчас в решение, которое она должна довести до конца: – "Почему бы тебе не показаться врачу? Смотри, как ты сильно кашляешь, и ведь это давно. Нельзя это так оставлять, надо исследоваться, понять, в чём дело. Лучше всего это сделать… в клинике – там проведут все исследования, ну... и ты не потеряешь время, сможешь всё это время работать и там, и... 

Каждое слово давалось ей с трудом, боль в руках всё нарастала, её стала бить дрожь, но она боялась замолчать, боялась, что если она сейчас замолчит, он может быть набросится на неё вновь – с ещё большей силой, ещё большей злобой. – "Мы могли бы это сделать даже... даже на этой неделе. Я могу отпроситься с работы, мы поедем с тобой вместе в..."

Он обернулся и посмотрел ей в глаза. На лице его мелькнула злая улыбка. "Хочешь запереть меня, а?" – начал он тихо, с каждым следующим словом всё повышая голос. – "Запереть, а сама здесь развлекаться со своими любовниками?! Запрёшь меня, а сама..."

– Петер, о чём ты говоришь? Какие развлечения? Какие любовники?

– Какие? – он подошёл к ней так близко, что почти касался своим лицом её лица, и крикнул – А тот, который приходил к нам неделю тому назад – ты думаешь, я забыл, как он на тебя смотрел, как ты на него смотрела?

– Петер, о чём ты говоришь, ты... ты сошёл с ума, Петер, этот человек пришёл проверить счётчик, ты...

 Он посмотрел на неё исподлобья и вдруг спросил: "Боишься меня, а?" Она что-то хотела сказать, но он стиснув руками её запястья, произнёс: "Правильно боишься! Когда-нибудь я тебя, может быть, задушу" – отпустил её руки, повернулся, пошёл в свою комнату и заперся.

На следующий день, придя в лабораторию, она сразу же зашла к шефу. Он был отчего-то явно не в духе и встретил её раздражённым: "Да?" Выслушав, что она хочет взять отпуск на три дня и узнав причину, уже спокойнее спросил: "Сейчас, когда мы собираем сборник по материалам международной конференции? Нет, фрау Штайнфельдт, отпуска сейчас я предоставить вам не могу. Сборник поручен вам, заменить вас некому – каждый сотрудник имеет свою задачу. Когда сборник будет готов, я смог бы предоставить вам отпуск – если это, в силу вашей причины, ещё будет актуальным. ("Чёрт возьми, что же ты за бесчувственная скотина!Речь идёт о твоём родственнике!").

Она подняла глаза. "Я не рассказала вам о том, что мне приходится переживать каждый день, каждую..."

– Извините, фрау Штайнфельдт, я не могу входить в ваши проблемы, – его тон был открыто резким. – Это ваши проблемы, но не проблемы лаборатории.

Её так и подмывало спросить его: "Скажите, а если бы Петер был не вашим двоюродным племянником, а вашим сыном – вы бы тоже среагировали так?"

– У вас есть ещё вопросы?

– Нет.

– Тогда возвращайтесь, пожалуйста, к вашей работе над сбор-ником.

Она опустила голову, медленно встала и, не поднимая головы, вышла.

 

 

XV

 

Прошло три недели с того вечера, когда он набросился на неё. Приступы злобы не повторялись – наоборот, он стал при встречах улыбаться ей, стараясь казаться прежним милым Мойсхеном. Впрочем, встречались они за это время нечасто: она приходила с работы поздно, иногда за полночь: работа над сборником оказалась намного более сложной, чем она себе представляла. В те разы, когда она заставала его в гостиной, он был вежлив, интересовался, как её дела на работе, но едва она начинала рассказывать, она сразу же чувствовала, как ему всё это скучно, как его раздражает её рассказ – а в то же время, если она ограничивалась: "Всё нормально", он нетерпеливо спрашивал о подробностях этого "Всё нормально".

Несколько раз они обедали вместе – молча или разговаривая о каких-то пустяках. Обычно начинал разговор он. Начав какую-то тему, только что возбуждённо что-то о ней говорив, он вне-запно замолкал или перескакивал к совершенно другой теме; она поддерживала эти переходы короткими "заинтересованны-ми" репликами.

Ел он быстро, она не поспевала за ним, и, поев, он глядел отсутствующим взглядом куда-то вбок или поверх её головы; порой слабая улыбка мелькала у него на лице в такт каким-то его мыслям – но, мелькнув на миг, она тут же пропадала. Подождав, пока она кончит обедать, он вставал и шёл в свою комнату или садился к телевизору, приглашая и её разделить с ним радость от какого-то – обычно, пустого – фильма. Но в целом он был всё это время скорее дружелюбным, чем угрюмым, ничем не подавая повода для её страха, что происшедшее может прийти вновь.

Так прошло три недели. В конце следующей недели сборник, над которым она работала, должен был быть сдан в типографию. Оставались последние корректуры, поглощавшие всё время в силу их мелкости: зная реакцию шефа на малейшие оплош-ности, она работала все оставшиеся до сдачи дни с утра до вечера, не отвлекаясь ни на что другое.

Она вносила уже последние правки, когда зазвонил телефон. В этот момент она была в комнате одна, её напарник куда-то вышел; и трубку пришлось взять ей. Преодолевая раздражение, что её в такой момент отрывают от работы, она сухо произнесла: "Да?". Незнакомый голос, назвав их лабораторию, спросил, правильно ли он попал. "Да. Я вас слушаю". "Говорю я с фрау Штайнфельдт, фрау Аннелоре Штайнфельдт?" – "У аппарата". "Фрау Штайнфельдт, вас беспокоят из университетской клиники имени святой Марии. Моя фамилия Хорст, Дитер Хорст, ординатор отделения...

– Могу я спросить, откуда у вас номер моего служебного телефона?

– Об этом чуть позже, фрау Штайнфельдт. Прежде чем продолжить этот разговор, я хотел бы удостовериться, что господин Петер Штайнфельдт – ваш супруг.

– Да. В чём дело?

– Видите ли, фрау Штайнфельдт, это не совсем телефонный разговор. Не могли ли бы вы приехать в клинику? Там мы сможем обстоятельно поговорить.

– Тем не менее – в чём дело?

– Если быть очень кратким, вашего мужа час тому назад привезли в нашу клинику в тяжёлом состоянии. После краткого осмотра он был помещён в отделение клинической психиатрии и...

– Когда я могу приехать и куда мне обратиться?

– У меня сегодня дежурство до завтрашнего утра, так что вы можете приехать в любое удобное вам время. Но всё же было бы хорошо, если бы вы приехали не позднее пяти вечера – тогда вы смогли бы поговорить с заведующим отделением.

– Я смогу быть в клинике не раньше чем через полтора часа.

– Назовите в регистратуре моё имя, попросите вызвать меня. Я сразу к вам спущусь.

– Спасибо. Однако вы до сих пор не сказали, откуда у вас номер моего служебного телефона.

– Его дала врачу скорой помощи хозяйка дома, где вы живёте, а…

– Хозяйка дома?

– Насколько мне известно, да. A врач в свою очередь сообщил номер телефона регистратуре – так он попал ко мне. У вас есть ещё вопросы?

– Нет, спасибо.

– Тогда до свидания, фрау Штайнфельдт, и извините за неожиданный звонок. Но вы понимаете...

– Всё нормально, спасибо. До свидания.

Она не приехала ни через полтора часа, ни через два. О том, чтобы уехать, не сдав шефу сборник, не могло быть и речи, и она работала, заставив себя забыть обо всём другом. Закончив правки, она ещё раз пробежала глазами самые опасные места, где могли просочиться опечатки, просмотрела оглавление, ссылки, списки литературы в статьях. Наконец всё было окончено.

На часах была уже половина пятого, когда она, зайдя в кабинет шефа, без слов положила сборник ему на стол. Он так же без слов просмотрел, все ли его замечания учтены, поставил свою визу "в типографию" – и вдруг неожиданно тёплым голосом сказал: "Хорошая работа, Энн! Обычно такие вещи занимают не меньше трех месяцев, вы же справились за месяц. Спасибо. Вы, кажется, хотели взять несколько дней отпуска? Сейчас я не возражаю". Она, потрясённая этим неожиданным интимным "Энн", боясь выдать голосом своё волнение, ответила коротко: "Спасибо". И вдруг, совершенно неожиданно для себя, в ней всколыхнулось мстительное желание сказать ему "Отпуск мне нужен был тогда, когда я его просила", или что-нибудь в таком же роде, но она только спросила нейтральным тоном: "Я вам больше не нужна?", и услышав его слегка удивлённое "Нет", вышла из кабинета.

В больницу она попала к шести. Врач, который ей позвонил, был долго занят, и она сидела, борясь с желанием заснуть, думая в полудрёме о том, что проблема, мучившая её давно, сейчас как-то разрешилась сама собой, что человек, с которым она связала свою жизнь и который превратился в камень у неё на шее, в страх, заползающий в неё каждый раз, когда она возвращалась домой – что этот человек уйдёт из её судьбы без её участия, без того, чтобы взвалить на неё ещё и моральный груз.

Наконец врач появился. "Фрау Штайнфельдт?" "Да" "Пройдёмте, пожалуйста, в отделение. Там мы сможем спокойно поговорить".

Они поднялись на второй этаж, прошли в ординаторскую, сели.

– Фрау Штайнфельдт, – произнёс он ровным, отстранённым голосом, – по нашему предварительному впечатлению, у вашего мужа резкое обострение депрессивной фазы, так называемого, биполярного аффективного расстройства, или как это раньше называлось...

– Спасибо, я знаю.

– Разумеется, это ни в какой мере не диагноз, а только предварительное впечатление. Для постановки диагноза необходимы детальное исследование, для которого вашему мужу придётся задержаться у нас как минимум на три недели. Завтра его по-смотрит главный врач отделения, профессор Штерн, один из ведущих психиатров во всём нашем регионе. И тогда, может быть...

– Я всё же хотела бы, прежде всего, знать, что произошло.

– Да, да, конечно. Где-то в районе одиннадцати часов утра ваш муж выбежал из дома – так, во всяком случае, сказала врачу скорой помощи ваша домовладелица – и остановившись у входа в дом, стал обращаться то к одному, то к другому прохожему с требованием, чтобы тот выслушал его сообщение о его сенсационном открытии в математике. Одного из прохожих он схватил за руку, а когда тот попытался увернуться, ваш муж, выкрикивая что-то нечленораздельное, повалил его наземь и попытался душить. На крики вашей домовладелицы, наблюдавшей эту сцену из окна, сбежались люди, и усилиями нескольких человек удалось обездвижить вашего мужа и дождаться, держа его крепко за руки, прибытия неотложной помощи, которую вызвала ваша домовладелица. Вот вкратце всё, что произошло.

– Что с тем человеком, которого...

– К счастью, вашего мужа вовремя оторвали от его жертвы, иначе... ну вы понимаете...

– Чего, по вашему мнению, стоит ожидать, если у него будет диагностирована...

– Видите ли, здесь всё зависит от тяжести болезни, от того, как... – впрочем, это пока слишком зыбкая почва для каких-то прогнозов… Скажите, фрау Штайнфельдт, у вашего мужа... то, что произошло... раньше что-либо подобное имело место?

– В такой форме – нет...

– Значит, всё же имело место. Не смогли ли бы вы изложить на одной-двух страницах те симптомы, какие вы у вашего мужа прежде наблюдали... ну что-то необычное в поведении, может быть какие-либо... внезапное, немотивированное возбуждение или... или немотивированная ярость, необычная подавленность. Я понимаю, что это очень интимные моменты, что для вас это описание может быть нелёгкой эмоциональной...

– Хорошо, я попробую это сделать до конца недели. Я всё же хотела бы спросить вас: если у него... у моего мужа действительно… тяжёлый диагноз, значит ли это, что он останется в клинике надолго, может быть на очень долго?

Врач посмотрел на неё внимательным взглядом.

- Это для вас... так важно?

Ничего не ответив, она поднялась. "Спасибо, доктор. Я всё поняла. Если у вас остались ко мне вопросы, я постараюсь ответить".

– Нет, на сегодня никаких вопросов. Постарайтесь записать всё, что вы наблюдали, что…

– Как я уже сказала, в конце недели вы получите требуемый отчёт. До свидания. В случае каких-либо неожиданностей звоните мне вот по этому телефону – она протянула свою визитку.

– До свидания.

Она долго, до позднего вечера, бродила по улицам, останавливаясь то у одной, то у другой витрины, заходила в магазины и походив бесцельно от одного предмета к другому, выходила. В конце концов – было уже за полночь – когда она, устав от бесцельного слоняния, села в метро и поехала домой. По пути поезд вдруг остановился в тоннеле из-за какой-то неполадки, и стоял раздражающе долго. Пассажиры чем дальше, тем громче возмущались, она же была рада тому, что путь домой так неожиданно удлинился.

Наконец она приехала домой, медленно, стараясь бесшумно ступать, поднялась к их квартире, повернула ключ в замке и долго стояла перед дверью, не в силах войти. Войдя, она так же тихо, как подымалась, прошла в свою комнату, села за стол – и вдруг её охватило ощущение необыкновенной, абсолютной внутренней пустоты. Впервые в жизни она оказалась сама с собой, одна, ни с чем и ни с кем не связанной – ни с Максом, своей первой любовью, ни с родителями, ни с "Ним", для которого она в лучшем случае останется "хорошим сотрудником", и ни с тем, кто сегодня проводит свою первую ночь в больнице, кто, может быть, останется там навсегда, развязав ей руки и избавив от страха. Она долго сидела, не раздеваясь, и только с рассветом заставила себя раздеться и лечь в постель.

Заснуть она не смогла.

XVI

 

Прошло две недели, а она так и не нашла времени для того, чтобы сесть и написать то, что обещала врачу.

В конце второй недели пришло на её имя письмо, подписанное зав. отделением клиники. Она вскрыла письмо, ещё стоя у почтового ящика, и, подымаясь к себе, прочла.

 

Уважаемая фрау Штайнфельдт. К нашему большому сожалению, мы до сих пор не получили от Вас описания Ваших наблюдений об особом поведении Вашего мужа. Это тем более жаль, что знание предыстории его заболевания могло бы существенно помочь уточнению диагноза и соответственно лечению. Я просил бы Вас в ближайшее удобное Вам время встретиться по этим вопросам с моим коллегой д-ром Фишером.

С уважением,
проф. д-р Фохт
заведующий отделением

 

Её неприятно передёрнуло. Она вдруг поняла, что за эти две недели она ни разу не вспомнила о Мойсхене. Правда, это были дни, когда она приходила домой так поздно и такой усталой, что порой, не раздеваясь, засыпала в кресле, и лишь, проснувшись среди ночи, раздевалась и ложилась в постель. И всё же... Нет, нет, она завтра же созвонится с этим – как его? – доктором Фишером, и договорится с ним о встрече завтра же... нет, завтра не получится, послезавтра... да, послезавтра.

Но ни послезавтра, ни в последующие дни до конца недели ей не удалось выбрать время для звонка в клинику, и лишь в на-чале следующей недели она договорилась о встрече и в назначенный час приехала.

Доктор Фишер, к которому её после долгого ожидания в приёмной, провели, долго и въедливо расспрашивал её о каждой де-тали их совместной жизни с Мойсхеном, не упустив и такой мелочи, почему она так называла своего мужа. Особенно подробно он остановился на первом "тигрином приступе", заставив её рассказать подробно о её ощущениях, о том, при каких обстоятельствах это случилось, может ли она припомнить что-то, что пос-лужило "запускающим механизмом" этого приступа. С каждым новым вопросом она ощущала, как сидящий напротив неё человек медленно, неотвратимо ввинчивает в неё штопор. И когда он спросил её, не хотелось ли ей в дальнейшем – при всём испытан-ном ею страхе – ещё раз испытать то, что она испытала тогда, она не выдержала и, подняв голову и посмотрев врачу прямо в глаза, спросила: "Скажите, доктор, вы не боитесь, что при первом же вашем следующем вопросе о моих сексуальных ощущениях вы получите по физиономии?"

На её удивление, он не возмутился, не изменил тона, а только снял очки, протёр стёкла и сказал: "Вы, фрау Штайнфельдт, ви-димо, не отдаёте себе отчёта в серьёзности положения. У вашего мужа диагностирован совершенно необычный случай шизофрении, отягчённый какой-то нам неизвестной генетической мутацией. На сегодняшний день нам неясно, является ли она причиной заболевания. Неясно, почему то, что вы в нашем разговоре описали, имело место – и в этом случае нам крайне важно знать все детали. Именно все.

К сожалению, должен Вам сказать, что пока совершенно непонятно, как долго задержится в нашей клинике ваш муж, и ещё менее ясно, удастся ли нам хотя бы задержать течение его болезни. Нам также неясно – и здесь вы могли бы, может быть, нам помочь – почему ваш муж не только отказывается видеть вас, но и крайне болезненно реагирует на любое напоминание о вас.

Как видите, неясностей много. Вполне возможно, что нам придётся ещё не раз побеспокоить вас нашими вопросами. А на-счёт вашего невысказанного подозрения, что я получаю удовольствие, копаясь в вашей душе, ввинчивая в вас мои вопросы как штопор – вы ведь так подумали, не правда ли? – должен вас заверить, что ничего подобное не имеет место. Просто вы – что совершенно естественно – не имеете никакого понятия о работе психиатра. Поэтому давайте продолжим наш разговор без лишней эмоциональной нагрузки".

Она уехала из клиники поздним вечером, совершенно опустошённая.

 

 

 

XVII

 

Прошло пять с лишним лет с того дня, когда она впервые переступила порог лаборатории, и четыре года – со дня, когда она начала работать в ней уже не студенткой. Было начало декабря, приближалось рождество, но всем им, а особенно ей, было не до предпраздничного настроения.

Весь ноябрь и начало декабря они готовили завершающий отчёт по их пятилетнему проекту. Каждый день был заполнен до отказа, и хотя в основном всё было, что называется, в ажуре и результаты более чем впечатляли, обстановка была напряжённой: всё, включая отсылку отчёта, надо было успеть до рождественских праздников. Она приходила домой совершенно выжатая, с одним только желанием – немедленно бухнуться в постель и заснуть.

Наконец настал день, когда уже переплетённый отчёт лежал у неё на столе и она, скорее для порядка, ещё раз прошлась по нему, прежде чем нести его к шефу, к "нему". Про себя она продолжала называть его так, хотя они уже давно были на „ты“, на „Энн“ и „Алекс“, и написали вместе добрый десяток статей.

Был уже конец рабочего дня, когда она вошла к нему в кабинет. Он сидел за столом и что-то писал. Когда она вошла, он только коротко кивнул ей, указал на стул и продолжал работать; лицо его, полуосвещённое лампой, показалось ей сегодня каким-то особенным. Впрочем, она недолго задержалась на этой мысли: сейчас ей хотелось только одного: получить его подпись на отчёте, чтобы завтра его можно было отослать – и отдаться уже сегодня столь долгожданному отдыху. Пожалуй, она пойдёт в ресторан – почему бы нет? – или в кино? – или просто пройдётся по магазинам, чтобы снять напряжение? А потом – потом будут несколько свободных дней, и она сумеет, наконец, выполнить своё давнее желание – поехать в тирольский Зеефельд, по-кататься на горных лыжах, пожить в одном из тамошних шикарных отелей – деньги на это у неё, слава Богу, есть.

Наконец, он кончил писать и поднял на неё глаза. Взгляд этот поразил её – в нём было что-то необычное, так он не смотрел на неё ещё никогда, и ей стало на мгновение не по себе от этого взгляда, хотя назвать неприятным его было нельзя.

Видимо, почувствовав её напряжение, он перевёл глаза на от-чёт, взял его в руки, как бы взвешивая, положил обратно на стол, поставил на первом листе свою подпись – и вновь поднял на неё глаза.

– Я могу идти? – спросила она, и её собственный голос показался ей каким-то глухим, неестественным.

– Могу я попросить тебя немного задержаться? – спросил он спокойным тоном. И опять ей показалось, теперь уже в его голосе, что-то необычное, какое-то скрытое напряжение.

Её охватила тревога. Она не могла понять, что скрывается за этим непринуждённым, полудружеским тоном, какой сюрприз ей будет сейчас преподнесён, что этот непредсказуемый человек ей в следующую минуту скажет.

Спасибо за проделанную работу? Пару сдержанных комплиментов – и вопрос, не хотела бы она работать дальше у его коллеги профессора… или профессора? Обещание поддерживать дружеским советом на расстоянии?

Несколько таких случаев она знала, трём была свидетелем сама, и именно так – именно так! – всё и происходило: благодарность, вежливое, доброжелательное прощание с обещанной поддержкой в дальнейшем… – и об изгнаннике больше не говорилось, он больше не существовал.

Он называл это „отправить на собственный корм“, сотрудники между собой – если они вообще позволяли себе об этом друг с другом говорить – называли это иначе: „скормить акулам“ или „продать в рабство“. Обычно „на собственный корм“ отправлялись сотрудники, чересчур самостоятельныe для групповой работы или те, что создавали проблемы из-за своего нелёгкого ха-рактера – впрочем, о точных причинах можно было скорее гадать. Действительно способным людям шеф помогал устроиться; некоторые, став на ноги, не забывали своего изгнания и пре-вращались во врагов, другие оставались в контакте и даже сот-рудничали со своим бывшим шефом.

Так что же – и её ждёт та же участь? Ну что же он, чёрт бы его взял, молчит и только поблескивает стёклами очков, за которыми прячется внимательный спокойный, изучающий взгляд. Взгляд, в котором она видна как на рентгене – по крайней мере он так думает… Впрочем, и она, кажется, думает так же...

Внезапно она заметила, что по-прежнему стоит у двери. Выслушать ЭТО стоя? Ну, нет! Нет! Она присела на краешек стула – пусть видит: она не собирается долго задерживаться, она спешит. Да, спешит!

У неё похолодели ноги, она почувствовала, как в ней поднимается внутренняя дрожь – только этого не хватало! „Ну почему же ты молчишь, чудовище? Скажи же наконец то, что ты уже давно обдумал! Проклятая тварь!“, пронеслось у неё в голове – и в этот момент она услышала его спокойный голос:

– Всё же это наш первый совместный отчёт такого ранга – почему бы нам не отметить это событие? Времени это займёт немного. Ты ведь не против?

Она едва заметно кивнула. Ноги её сделались ледяными, отвратительная дрожь захватывала её всё сильнее, но она ни взглядом, ни жестом не выдала своего состояния, продолжая сидеть, как сидела.

Он встал, подошёл к стоящему у стены секретеру, неторопливо отпер его, взял оттуда бутылку коньяка и два бокала причудливой формы, так же неторопливо вернулся с ними к столу, на-лил себе и ей коньяк, и сказал:

– Ну что ж, за успех нашей – уже прошлой – работы. Она была интересной – чтобы не сказать больше. – И вновь она почувствовала, что за этим стоит что-то, что вот сейчас будет сказано и что, может быть, в корне изменит её жизнь.

Ничего не ответив, внутренне сжавшись изо всех сил, чтобы подавить уже подступившую к горлу дрожь, она подошла к столу, взяла в руки бокал, пригубила из него, поставила его на стол, вернулась к своему стулу и села. Он же, отпив из бокала, стал медленно поворачивать его в свете настольной лампы, как бы изучая его, и время от времени отсвет от бокала попадал ей в глаза.

Она вдруг с ужасом заметила, как голова её куда-то уходит и одновременно – что она вдруг может совершенно неуправляемо расплакаться (слава Богу, что она только чуть пригубила этот чёртов коньяк, не хватало ещё, чтобы ОН что-нибудь заметил!), и ей стоило огромного внутреннего напряжения сдержаться, по-давить подступившие к глазам слёзы.

Что ж, даже если это и последний день их совместной работы – пусть так! Пусть! Но её он не сломит – напрасно надеется! Она уже не девочка, смотрящая на шефа снизу-вверх, полуумирающая от страха, что вот сейчас он ударит её каким-нибудь хлёстким замечанием – увы! увы! заслуженным, надо былo быть вни-мательнее, надо было быть сообразительнее, умнее, надо было быть талантливей! – или просто своим снисходительным взглядом.

Всё это уже осталась позади! Теперь у неё есть – есть! – уже собственная, пусть и маленькая, но собственная – да, чёрт побери, собственная! – известность. И она будет – будет! будет! будет! – работать дальше, она всё равно станет с ним вровень, и она ещё отомстит ему за эти минуты ожидания, за эту внутреннюю дрожь, за своё унижение!

Внезапно в ней поднялась бешеная злость на него – нo именно она помогла ей окончательно взять себя в руки и, сколько она в этот момент могла, непринуждённо улыбнуться.

„Энн“ – услышала она его голос – он сидел в прежней позе и так же медленно поворачивал перед глазами бокал, всматриваясь то ли в него, то ли сквозь него куда-то в сторону от неё. „Энн,“ – повторил он – и её опять поразила какая-то напряжённость в его голосе – „наша работа вместе за эти пять лет была на удивление успешной – не так ли?“ Она ничего не ответила.

Он продолжал, как бы не заметив её молчания. „Создался тандем, в котором мы работали, полностью доверяя друг другу… Интересный тандем – разве не так? “, повторил он медленно и впервые за всё это время взглянул ей прямо в глаза.

Она выдержала этот спокойный, задумчивый, как бы её наново изучающий взгляд и ответила ему таким же спокойным взглядом. Повисла пауза.

Он опустил глаза, посмотрел на стоящий на столе бокал с коньяком, взял его в руки, снова поставил на стол, встал, подошёл к окну, за которым в наступающей темноте догорали последние остатки дня, и всматриваясь в эту темноту и как бы читая в ней, медленно сказал „Не кажется тебе,“ – он помедлил – „не кажется тебе, что мы бы могли развить этот тандем, перенести его…“ – он опять помедлил – „в реальную жизнь?“ Он говорил тихо, спокойно, как бы рассуждая с самим собой, стоя к ней вполоборота.

Вот так же он спрашивал её, не кажется ли ей, что тот или иной подход будет в данном случае результативным, так же спрашивал её, какую интерпретацию результатов она считает разумной – спокойно, давая ей время на обдумывание, даже вроде бы и не торопя с ответом.

И всё же сейчас всё это было другим. За долгие годы совместной работы она хорошо изучила этого человека, и сейчас понимала, чувствовала всем своим существом, какой шквал, какая бу-ря чувств стояла за этим спокойным, слегка отстранённым тоном.

…„Продолжить тандем в реальной жизни – не кажется ли ей?“  Чего-чего, а этого она ожидала меньше всего.

Итак, он сделал ей предложение – предложение быть вместе, стать спутницей его жизни. Предложение – о да! – но в какой форме! Даже здесь – здесь, когда она ещё ничего не сказала, ког-да она может ответить ему „нет“ – и здесь он уже отжал её на чуть-чуть вторую роль, оставив за собой не подлежащую никако-му обсуждению первую!

Ответить ему „нет“, отомстить хотя бы за то, что она пережила сейчас? Но хочет ли она этого? Да, он огорошил её этим пред-ложением – но так ли уж она удивлена? Так ли уж это для неё „гром среди ясного неба“? Нет, нечего врать себе.

У неё вдруг возникло перед глазами воспоминание о конгрессе биологов в Неаполе, на который они поехали вместе и на котором она впервые докладывала их совместную работу на таком уровне – и доложилась-таки здорово, ОН был более чем доволен! – и как потом, после конца конференции, он предложил ей „попробовать Адриатику“ – то есть, проще говоря, пойти на пляж и поплавать – хорошо ещё, чтоона в предотъездный суете, утопая в последних правках своего доклада, укладывая между делом чемодан, захватила купальник, не хватало только покупать его здесь, да ещё при нём! – и как она долго переодевалась в кабинке, десять раз проверяя в зеркале, как на ней сидит купальник, и как она потом вышла и он окинул её оценивающим взглядом, как этот взгляд обжёг её, прожёг до основания, и как в ней на миг возникло непреодолимое желание его близости, желание быть с ним сейчас, сию минуту! – и как она едва справилась с собой, чтобы войти в тёплую, как парное молоко воду – плавать у неё уже не было сил. Чувствовал ли и он тогда что-то в этом роде?

Да, она сейчас, когда он сделал ей предложение, „отжата“ на эту самую чуть-чуть вторую роль – ну и что? Что из этого? Что она выиграет, если скажет ему сейчас „нет“? Удовлетворённое на пару минут самолюбие? Приятные воспоминания о том, как она ему „врезала“? Кому всё это нужно! Ведь он нравится ей, он нравился ей всегда – нечего скрывать. Нравился с той самой поры, как она его в первый раз увидела на своей свадьбе с Мойсхеном. Потом, работая с ним, узнав его ближе, она восхищалась его та-лантливостью, его способностью к совершенно особому взгляду на вещи – но только ли этим?

Чуть-чуть рабыня – ну и что? – женщина, так или иначе, всегда немножко рабыня. И так ли уж будет плох союз с этим человеком – да, непростым, да, очень непростым – но кому нужны простые – уж не ей, во всяком случае!

Все эти мысли пронеслись вихрем в её голове, пока где-то внутри неё невидимо, неуловимо зрел её ответ. Да, за годы совместной работы она хорошо изучила этого человека и понимала сейчас, что малейшая фальшь с её стороны, малейшее кокетство – но и малейшая нерешительность или слишком быстрый ответ, или слишком медленный – все они в равной степени разрушат в один миг и невосстановимо то, что она с таким трудом строила все эти годы.

Она ещё мучительно думала, как же ей ответить – и вдруг, неожиданно для себя, подняла на него глаза, улыбнулась и сказала: „Да, наш тандем и в самом деле был замечательным И мне… мне тоже кажется что он может быть продолжен в жизни… Да“.

При её последних словах он отвернулся от окна, посмотрел ей в глаза и, улыбнувшись, сказал: „Что ж, я рад твоему ответу“.

Он медленно отошёл от окна, обошёл свой стол, на секунду задержавшись у кресла, потом подошёл к ней положил руки ей на голову, слегка прижал её лицо к себе и, наклонившись, поцеловал в лоб.

Нервы её не выдержали – она расплакалась. Она плакала беззвучно, слёзы лились и лились у неё из глаз, она стыдилась их, но не могла – а может быть, и не хотела – их сдерживать. Сколько она сидела вот так, прижавшись к нему лицом, она не знала. Понемногу возбуждение её улеглось, она подняла на него глаза и улыбнулась ему сквозь слёзы.

„Всё нормально“, - сказала она, улыбнулась снова и повторила: „Всё нормально, Алекс. Я просто устала“.

Она уже хотела сказать ему, что всё это время её бил страх расстаться с ним, что их тандем всегда значил для неё больше, чем, может быть, он думает – но она вовремя подавила в себе это желание и повторила: „Да, Алекс, я устала. Отвези меня, пожалуйста, домой. Всё, что мне сейчас необходимо – это…“

„Нет, Энн. Нет. Всё будет не так“. Он взял её слегка за подбородок, поднял её лицо к своему и взглянул ей в глаза. - „Сейчас мы с тобой поедем в ресторан, посидим немного – тебе надо нормально поесть, мне тоже. Ну, а потом, когда ты захочешь, я отвезу тебя домой“.

Она кивнула, ничего не ответив.

… В эту ночь она была у него – и была счастлива, как не была ещё счастлива никогда в жизни.

 

 

XVIII

 

Прошло уже полгода с того вечера, когда она впервые осталась у него и почти столько же со дня их женитьбы (поженились они, по его настоянию, почти сразу, её развод с Мойсхеном удалось оформить быстро и без проблем), а она всё не могла привыкнуть к своей новой роли – роли спутницы жизни этого во многих отношениях непредсказуемого человека. Она понимала, что эта непредсказуемость былa совершенно другой природы, чем капризы людей, не знающих, куда им себя вне работы деть. Да и потом, спонтанность эта уживалась в нём с железной волей, с умением твёрдо, без зигзагов идти к поставленной им самим цели.

Всё это она понимала, но это понимание помогало ей немного. Она чувствовала, что сейчас, живя с ним под одной крышей, она может ещё меньше, чем раньше – да что там говорить, гора-здо, гораздо меньше! – понять, о чём он думает в данный момент. Порой её охватывал страх, что он может вдруг увидеть в ней нечто, что ему не понравится, нечто несовместимое с их дальнейшей совместной жизнью, и тогда – тогда им придётся расстаться, ей придётся уйти – или он отодвинет её на обочину своей жизни. Она стыдилась этих мыслей, этого страха, ненавидела себя в такие моменты, говорила себе потом, когда страх проходил, презрительные, уничтожающие слова, но когда страх накатывал на неё волной, она не могла с ним ничего поделать. К счастью, это бывало всегда дома, где она могла уединиться, зная, что её покой не будет нарушен.

Но постепенно эти страхи ушли, к ней пришла уверенность, а с ней – и умение видеть человека, с которым её соединила судьба, в том истинном свете, в котором вообще один человек может увидеть, понять и принять другого.

Занятие наукoй былo сердцевиной его жизни, единственным ему интересным способом существования, естественным выходом его постоянному, неугомонному стремлению думать, искать связи в том, что он называл „сырым материалом“, выстраивать этот материал в пронизанный определённой идеей ряд.

Всё остальное было для него в большей или меньшей степени придатком. При этом он отнюдь не был тем, кого обычно называют "не от мира сего" – наоборот. Он хорошо знал цену власти, умел свою власть выстраивать, защищать от институтских интриг – подчас очень непростых – и он умел своей властью пользоваться. Так называемые жизненные удовольствия совсем не были ему чужды: он любил дорогие рестораны, умело выбирал блюда и вино – и научил этому и её. Но сидя с ней в таком ресторане и беседуя на какую-то отвлечённую тему, он мог вдруг, не извинившись, коротким "ладно, об этом – позже" прервать разговор, достать из кармана авторучку и записную книжку, с которой никогда не расставался, и в полном молчании начать что-то записывать, как будто забыв, что он не один.

Она сидела, подавляя невыполнимое желание взять в руки бокал и плеснуть вино ему в лицо. И оттого, что эти желания были невыполнимы, оттого, что она понимала: прав всё же он, её охватывало отчаяние – отчаяние, что она не может, не сможет никогда изменить это, что вот так будет, может быть, всегда, что это – её плата за возможность быть с ним рядом. И она ненавидела его в такие моменты тем сильнее, чем яснее понимала, что никогда, ни за какую цену не захочет с ним расстаться.

Он не был тираном в общепринятом домашнем смысле, она имела достаточно свободы для себя – столько, сколько она этого хотела. Она могла сказать "извини, сейчас я хотела бы побыть одна" или, не говоря ничего, уединиться, будучи уверенной, что её не побеспокоят. И всё же тираном – пусть и необычным – он был и в быту.

Для неё всегда было тяжело рано вставать, и если ей приходилось делать это много дней подряд, у неё начинались головные боли, она трудно засыпала ночью, часто просыпалась, а после полудня должна была час, а то и два мучительно бороться с подступающим сном. Даже в студенческие годы она старалась вставать не раньше восьми утра. Он же вставал каждое утро, не исключая и воскресений, в шесть часов и делал получасовую пробежку, к чему постарался с первых же дней их совместной жизни приучить и её.

Вначале она отнекивалась, но он не отставал, потом она стала протестовать, но это помогло ей столь же мало. Она понимала, что это – не его прихоть, верила, что, втянувшись, она будет чувствовать себя после таких пробежек лучше, оттянет старение, и – да! – втянувшись, она действительно почувствовала себя лучше, постепенно пришло ощущение бодрости в течение всего дня, до позднего вечера. Всё это было так. И всё же она чувствовала себя подавленной чужой волей, униженной, "отжатой к стенке", и желание сбросить с себя ярмо, отжаться от стенки, и – да! Отом-стить ему чем-нибудь преследовало её постоянно, как она ни старалась загнать это желание вглубь, забыть о нём, сказать себе, что эти пробежки, то, что он всё-таки заставил её бегать с ним по утрам – что это его забота о ней, больше ничего.

Но чем больше она старалась себя в этом убедить, тем больше она понимала, что если она не "отожмётся" сейчас, пока их отно-шения только складываются, потом она не сумеет сделать ничего, и он, постепенно подчинив её себе, потеряет к ней интерес.Продолжая его любить, восхищаться им, понимая, что и он – пусть необычно, пусть в его манере – любит её, она интуитивно искала возможности стать с ним в их отношениях вровень – и добиться того, чтобы это "вровень" было им принято, закреплено и не подвергалось сомнению.

 

 

XIX

 

Как-то в один из летних субботних вечеров – они уже были два месяца как женаты – к нему приехал в гости его коллега из Голландии, работавший с ним раньше в одном институте. Приехал он с вместе со спутницей, которую он так и представил. Гости приехали не неожиданно, их приезд и то, что они останутся до следующего вечера, были заранее согласованы, их дом был достаточно просторен для того, чтобы гости и хозяева не "тёрлись" бы друг о друга. И всё же она не могла избавиться от ощущения, что это вторжение ей, только недавно начавшей привыкать к её новой роли, неприятно.

Женщина не понравилась ей с первого взгляда. Молодая, эф-фектно выглядящая, безукоризненно одетая, с отличной спортивной фигурой, она сразу возбудила в ней какое-то неясное опасение.

Первый вечер прошёл спокойно, хотя за ужином она дважды поймала взгляд, с которым гостья смотрела на него, её мужа, ЕЁ Алекса, и его ответный взгляд. Она достаточно владела собой, чтобы ничем не нарушить роль гостеприимной хозяйки, полностью переключилась на гостью, мило ей улыбалась, расспрашивала о жизни в Голландии, о том, чем гостья занимается, выслу-шивала ответы.

После ужина мужчины уединились в его кабинете, а она провела гостью по дому, спустилась с ней в сад, показала ей оранже-рею с экзотическими цветами. Потом, показав гостье её комнату и попрощавшись, пошла в спальню, разделась и долго стояла пе-ред зеркалом, разглядывая себя. Наконец она легла и долго боролась со сном, смотря время от времени на часы, ожидая, когда придёт ОН, и она набросится на него со всей силой страсти, выжмет из него всё, выжжет в нём в нём даже желание видеть в гостье женщину. Но потом сон сковал её, и когда он, уже далеко за полночь, вошёл в спальню, она уже крепко спала.

На другой день за завтраком ему пришла в голову идея уст-роить состязание в теннис – один из его спортивных "коньков". Гости загорелись идеей, и, переодевшись, все пошли вчетвером к расположенному неподалёку теннисному корту. Она шла под руку с гостьей, они мило болтали, и всё время, пока они шли, её терзало сравнение себя с этой яркой, вызывающе красивой в её теннисной одежде женщиной.

Вначале играли пара на пару, но после нескольких её неудачных подач она, сославшись на то, что должна ещё что-то подготовить к обеду, ушла домой. Через некоторое время с обескураженным видом и словами "Играют как дьяволы. Мне с ними нет смысла играть" появился и коллега мужа. Наконец появились на пороге он и гостья – оба радостно возбуждённые, продолжая комментировать игру. "Чёрт возьми, никак не ожидал встретить такого соперника. Ещё немного, и я бы проиграл" "Вы – просто ас! Как жаль, что нам вечером уже надо уезжать!" "Ну, в следующий приезд сразимся ещё!" – взгляд в сторону коллеги: "Когда приедете в следующий раз?"

С приклеенной к губам улыбкой она стояла, борясь с бешеным желанием ударить эту женщину, эту красивую, эффектно смотрящуюся, знающую цену своей внешности дрянь – дрянь! дрянь! дрянь! – которая лезла в постель к её мужу. Но она столь же ясно понимала, что не только это, но и простую невежливость сейчас не может себе позволить.

Вечером гости уехали. Прощание, добрые пожелания, "приезжайте, мы будем рады", даже объятие с гостьей – всё это далось ей легко. Они уезжали, они бог знает, когда в следующий раз приедут, может быть, не приедут вообще, её муж не достался этой кукле, победила не кукла, победила она. Лишь когда гости уехали, когда их машина уже исчезла за поворотом, её охватило чувство, в котором смешались растерянность, злость на себя, горечь, ощущение, что вот опять она "отжата к стенке", прижата не случайной соперницей, а им! Им! И тогда она сказала себе, что она при первом же удобном случае отомстит ему за это унижение, за этот день.

В эту ночь она долго не могла заснуть. Она вдруг почувствовала, что, не признаваясь себе, ждёт его, ждёт, чтобы он вошёл в спальню, ждёт того, что бывало почти каждую ночь, ждёт, чтобы захлестывающая её волной радость от близости с ним смыла её сегодняшний позор – и ждёт, чтобы показать ему, что она ни с кем не будет его делить, что он безраздельно принадлежит ей. Она гнала от себя это желание, говорила себе злые, презрительные слова, но слова не помогали, и она, ворочаясь на постели, кусая себе губы, ждала. Но когда он, наконец, вошёл в спальню и, сев на кровать, взял её за руки, она мягко освободилась и сказала:

- Прости, Алекс, сегодня я не могу.

Он медленно поднялся и вышел. Утомлённая ожиданием, борьбой с собой, довольная своим ответом, она засыпала, улыбаясь себе во сне.

 

 

XXI

 

Прошёл месяц с того памятного ей дня. В их отношениях не изменилось, как будто ничего – и в то же время чувство "отжатости", преследующее её с того дня, как она стала его женой, у неё ослабло. Оттого ли, что теперь он не заставлял её каждое утро вставать для утренних пробежек или перестал настаивать, чтобы она наконец научилась играть в теннис, или от чего другого – над этим она не задумывалась, да и не хотела задумываться. Она чувствовала, что теперь её голос, её желание значат больше, чем раньше, что она может сказать ему без дальнейших объяснений короткое "нет". Но она отлично осознавала хрупкость этой позиции и не стремилась ни упрочить её, ни тем более "ещё больше отжаться". Страх потерять его жил в ней, то затихая, то поднима-ясь вновь, и она понимала, что справиться с этим страхом, изг-нать его из себя она не сможет, наверное, никогда. И всё же она помнила тот "теннисный" день, захлестнувшую её ненависть к красивой, эффектной дряни, и данное себе обещание отомстить ему за своё унижение.

В конце месяца к ним в институт приехал профессор Росси из Болонского университета. Их институт стал в последний год ме-стом паломничества: работы Алекса в области цитологии и молекулярной биологии привлекли к себе всеобщее внимание. Менее именитыми посетителями обычно занимался не он, их "спускали" рядовым сотрудникам. Но профессор Росси – это бы-ло нечто другое, это была знаменитость, да и потом – речь шла о будущем совместном проекте, и она с Алексом посвятили гостю всю неделю. В конце визита он пригласил их в ресторан. Анг-лийский гостя был хотя и не на высоте, но вполне терпим для деловых разговоров, которые и велись по-английски. Но в ресто-ране он вдруг – может быть, оттого, что не сумел скрыть восхищённого взгляда, увидев её в открытом вечернем платье, смутился – и после нескольких неуверенных фраз по-английски пе-решёл на итальянский и рассыпался в комплиментах, которые она с нескрываемым удовольствием переводила, вспоминая своего Маурицио, их "уроки" и своё упорство, с каким она довела язык до совершенства.

Вначале разговор шёл втроём, но постепенно её фразы перешли границы перевода, ответы гостя становились всё более длинными. Она чувствовала на себе его восхищённый взгляд, и это балансирующее на грани "Хочу тебя!" восхищение наполняло её торжеством. Она знала, что ОН сидит сейчас, внутренне сотрясаясь от ярости, чувствовала, как в неё тихой сапой заползает, примешиваясь к её торжеству, страх. Что ж – пусть так. Пусть. Всё равно – это был ЕЁ день! И это была ЕЁ месть.

Весь обратный пути он вёл машину молча. Молча вышел из машины, чтобы открыть ворота, открыл ей дверцу, как делал это всегда. Она вышла, подождала, пока он въедет в гараж, закрыла ворота, пошла к дому.

Подошёл он, и, глядя в сторону, произнёс не скрывающим ярости голосом: Если что-то подобное повторится, можешь считать, что мы с тобой расстались – без предупреждения.

Она повернулась к нему, поймала его взгляд, и, глядя ему прямо в глаза, сказала: Если ты когда-нибудь заговоришь со мной в таком тоне или повторится то, о чём ты хорошо помнишь, я – тоже без предупреждения – уйду от тебя навсегда.

Прошло несколько секунд, и вдруг, так же глядя друг другу в глаза, оба одновременно расхохотались. Он привлёк её к себе, обнял. Они вошли в дом, и она поняла, что её отжим к стене кончился, что она победила.

 

 

XXII

 

Был уже конец её последнего предотпускного дня, когда на её рабочем столе зазвонил телефон.

Обычно ни ей, ни тем более Алексу в это время уже никто не звонил, а если такое и случалось, то эти „последние удары дня“ принимала на себя секретарша, хорошо знавшая, кого надо соединить при всех случаях, кого – отфутболить назавтра, кого – на неопределённое время. Но сегодня она, сославшись на какие-то неотложные дела, отпросилась сразу после полудня и ушла. Сотрудники к концу дня разошлись, у Алекса была уже с утра целая серия встреч вне университета, так что к концу дня в лаборатории, кроме неё, никого не осталось.

 В комнате стояла полная тишина, лишь оттеняeмая отдалённым шумoм пылесоса, с которым где-то в конце коридора возилась уборщица, и ворвавшийся в эту тишину резкий звонок телефона на мгновение испугал её. Она посмотрела на дисплей – там стоял незнакомый ей номер мобильного телефона. Несколь-ко секунд она раздумывала, снимать ей трубку или нет, но звонки продолжались, и в конце концов, побеждённая то ли настойчивостью звонившего, то ли собственным любопытством, она подняла трубку, поднесла к уху – и услышала голос Макса.

Кровь бросилась ей в голову, она почувствовала, как вся мгновенно покраснела, у неё заколотилось сердце, и прошло, наверное, несколько секунд, прежде чем она справилась с собой и смогла ответить на его „Привет, Энхен! Это Макс. Надеюсь, ты меня узнала?“ своим: „Да, Макс, я тебя узнала. Привет“.

 – Встретимся? – спросил он.

Она замялась. – Понимаешь, у меня… совсем мало времени. С завтрашнего дня я в отпуске, и мы… ну, в общем, уже завтра ве-чером я уезжаю. Может быть, в начале сентября? …Ты не можешь? Ну, а… – Потом долго не будешь в наших краях? …Ну… ну да, понятно… Хорошо, тогда… да, хорошо, встретимся сегодня.

Но – она опять замялась – у нас… будет мало времени, самое большее – час-полтора. Нет, нет, Макс, больше я… – она вдруг заметила, что у неё задрожал голос, и закусила до боли губу… нет, больше я не могу. …Да, я тоже буду рада тебя видеть. …Где?

Он назвал ресторан. „Ого, Кемпински!“, мелькнуло у неё в голове. Нет, нет, заезжать за ней не нужно, она приедет сама. И лучше всего – да, лучше всего им встретиться не у входа в отель… – нет, и не в вестибюле, а в самом ресторане. …Да, в самом. … Да, да, она найдёт его, если – она чуть помедлила – если он не изменился так, что его узнать нельзя. „Но ведь это не так, Макс – или?“, добавила она. Он не ответил.

Повисло молчание, и она почувствовала сквозь трубку, как он внутренне сжался, как взгляд его сделался холодно-вниматель-ным, как тон его сейчас – если бы он что-то ей ответил – стал бы вежливо-отчуждённым. Так бывало всегда, когда она вольно или невольно – впрочем, уже в самом начале их отношений она не всегда могла провести здесь чёткую грань – задевала его каким-нибудь вырвавшимся у неё словом. Что ж, это был её протест, её попытка восемнадцатилетней без памяти влюблённой девчонки защитить то, что эта влюблённость оставила от её чувства собственного достоинства – протест, за который ей приходилось потом расплачиваться страхом, просьбой о прощении и тяжёлым, унизительным ожиданием, когда она будет прощена.

Но это было в прошлом – теперь она уже не девчонка! И, пре-рвав затянувшееся молчание, она сказала, стараясь говорить как можно более нейтральным тоном: „Хорошо, Макс, договорились. Сейчас у нас“, – она посмотрела на часы, – „пять. Я буду в половине шестого“, – и после его короткого „Хорошо“ повесила трубку.

 Да, она была уже не девчонкой, и история с Максом, казалось, канула в вечность – впрочем, почему „казалось“: она действительно стала прошлым. Да, прошлым!

…Прошлым – но вот стоило ему позвонить – и это прошлое мгновенно ожило, ударило ей в сердце…

Нет, нет, она должна, она просто обязана взять себя в руки. Сейчас. Немедленно. У неё мелькнуло желание позвонить мужу – или перезвонить Максу и отказаться от встречи, сославшись на какие-то внезапно возникшие дела. Но оба желания были неосу-ществимы: Алекс был весь день до вечера занят на деловых встречах, и звонить ему в таких случаях было невозможно, а те-лефон Макса она в спешке не записала.

…Ресторан был недалеко, минутах в двадцати езды, но нужно было спешить, считаясь с неизбежными в такое время пробками на дороге. Она сложила бумаги в стол, заперла его, потом машинально, думая о чём-то другом, окинула взглядом комнату – вроде бы всё было в порядке – двинулась к двери, открыла её, вышла в коридор, на пороге скользнув взглядом по окнам – нет, закрыты, всё нормально – заперла дверь на ключ и пошла к лифту. У лифта она вдруг засомневалась, действительно ли закрыла дверь на ключ, вернулась и проверила.

…Когда она подъехала к отелю, было без двадцати шесть. Макс уже должен был ждать её в ресторане.

Она шла медленными шагами к входу в ресторан, стараясь унять волнение, не думать о том, что сейчас увидит Макса. Когда она вошла, к ней подошёл метрдотель. „Извините, вы госпожа Штайнфельдт?“ Она кивнула. „Господин Браун просил его извинить. Он с минуты на минуту подойдёт. Я провожу вас к вашему столу“.

Они прошли к столу у окна, метрдотель выдвинул ей стул, она села. К ним подошёл официант.

– Принесите мне минеральной воды со льдом, – попросила она. – Бутылку? – Бокал. И положите туда, пожалуйста, лёд и ломтик лимона.

Она пила ледяную, щиплющую за язык, успевшую пропитаться лимонным ароматом воду, скользя рассеянным взглядом по стоящей в центрe стола вазочке с цветами, стараясь не подни-мать взгляда на публику, чтобы не увидеть Макса, когда он подойдёт, первой. На секунду взгляд её приковала необычная форма одного из цветков – и в этот момент она услышала голос Макса: „Здравствуй, Энхен! Извини, что заставил тебя ждать“. Он выдвинул стул и сел. Она подняла глаза.

Перед ней, одетый в новый с иголочки, сшитый по последней моде и точно по фигуре костюм и такую же сногсшибательно модную рубашку c идеально подобранным галстуком сидел человек, лишь отдалённо напоминающий Макса – Макса, которого она знала и любила, Макса, одно воспоминание о котором за-ставляло трепетать её сердце, колотиться в приступах бешеной ревности каждый раз, когда она могла предположить, что он сейчас может быть с другой. Макса, ради близости с которым, ради того, чтобы его сохранить – понимая, что это всё равно не удастся – она столько раз наступала на горло своему самолюбию, ненавидя себя, давая себе слово никогда больше не уступать ему ни в чём – и уступая ему при первом же столкновении. Макса, голос которого в трубке только что – часа ещё не прошло! – привёл её в такое волнение, как будто всё, что между ни-ми было, не умерло давно, как будто её новая жизнь, жизнь с Алексом не поставила на всём крест!

И вот этот Макс сидел сейчас перед ней, разбросав перед собой руки, почти неузнаваемо незнакомый, чужой, бесконечно от неё далекий. Перемена была такой разительной, что она едва удержала срывающийся с языка вопрос, всё ли с ним в порядке – но понять, в чём эта перемена, она не могла.

Да, он пополнел – может быть, чуть больше, чем позволяет его рост – да, пожалуй, действительно больше. Но его фигура не потеряла спортивности, так её в своё время восхищавшей.

Да, его густая шевелюра заметно тронута сединой – рановато для такого возраста. Но это, вроде бы, ничего не портит, может быть, только придаёт ему чуть больше солидности, чем было бы надо.

Да, в уголках его глаз, да и у рта тоже, появились заметные морщинки – что ж, время вряд ли щадит здесь кого-нибудь… Нo, нет, нет, всё это – мелочи, они не могли его так изменить.

Мысли её, видимо, отразились на её лице, потому что он вдруг спросил: Я очень изменился?

Она уже хотела ответить вежливым „Ну, что ты, совсем нет“ или чем-то в этом роде, но неожиданно для себя сказала: Мы все, так или иначе, меняемся, Макс.

– Что ж, может быть и так, - произнёс он задумчиво. – А ты… – он попытался непринуждённо улыбнуться, – тебя, кажется, этот закон не коснулся?

 – Спасибо, за комплимент, Макс. – Она слегка улыбнулась. – Я, конечно, тоже изменилась.

Какое-то тоскливое чувство тихой сапой подкрадывалось к ней, окутывая её как вязкий туман. Повисло тягостное молчание. И чтобы как-то разрядить атмосферу, она, заставив себя улыбнуться, сказала: Ну, Макс, расскажи, как твои дела, что у тебя нового. Мы ведь так давно не виделись. Как твои успехи?

– Дела? Успехи? – он усмехнулся. – Ну, это как посмотреть. С одной стороны, я… – ну, ладно, давай по порядку… Ты знаешь, после этой истории с моим отцом… – ну, ты наверняка знаешь, история достаточно нашумела.

Она кивнула. Да, она знала эту историю, когда ассигнования в несколько миллионов на научный проект в области биоэнергетики как-то тихо и незаметно осели в частных карманах. Отцу Макса, замешанному в этом деле (впрочем, его выигрышем были не столько деньги, сколько влияние и власть, которые он таким образом приобретал) удалось выкрутиться, не доведя дела до судебного разбирательства. Но карьера его была невосстановимо сломана. Покинутый прежними друзьями и покровителями, а ещё раньше – прихлебателями, он покончил с собой.

 – Да, Макс, я знаю, – сказала она тихо. – Конечно, не всё, но…

 – Ну, тогда ты понимаешь, что после этой истории мне – при готовой и вовсе не такой уж плохой диссертации – было нечего и думать о защите, во всяком случае, о хорошей…

 … Ну да, ну да, я был к тому времени уже в Хайдельберге – и что с того? Ты, слава богу, знаешь нашу академическую среду: о скандалах она узнаёт мгновенно – тем более, что отца знали не только в нашем университете – и реагирует тoже мгновенно.

Но у отца были коллеги в Штатах, они знали о моих работах, с одним у меня были даже две совместные публикации… В общем, я защитился в Йельском университете, и защитился-таки очень хорошо, по высшему разряду.

Потом? Ну что потом? Мне сразу дали там преподавательские часы, вырисовывалась перспектива профессуры. Но затем – мир тесен, а уж академический, кажется, ещё тесней – волна сообщений об истории с отцом докатилось и до университета, где я работал, и мои шансы стать associated professor – я уже не говорю о том, чтобы сделать серьёзную карьеру – упали до нуля. Чтобы в близкой перспективе, а может быть и никогда, не подняться.

В конце концов, я плюнул на это университетское болото, тем более что и платили мне там плохо, и попытался поискать счастья в частном бизнесе. Что мне и удалось. Устроился, – он наз-вал известную фирму, – вначале инженером, потом занялся маркетингом, потом довольно быстро пошёл на повышение, и сейчас я возглавляю отделение по маркетингу био-антидепрес-сантов… – нет, нет, не по всей Европе, по Германии и Нидерландам, но и это не мало. … Да, да, по маркетингу и продаже – что ты на меня так смотришь?

…Конечно, пришлось кое-чему подучиться, просто это не было. Но стимул есть. В перспективе могу стать… – ну, в общем, перспективы есть. Да и на моё теперешнее положение пожаловаться не могу… Платят мне неплохо, свои сто пятьдесят тысяч в год я имею, так что успехи, кажется, налицо. Или, – он усмехнулся и посмотрел на неё, – это тебе не кажется успехом?

– Но Макс, – в её голосе против воли проскользнула горечь – как же… как же твоя научная работа, Макс? Ты ведь считался у нас восходящей звездой. Уже тогда твои работы публиковались. На них начали ссылаться. И неужели…

– Неужели что? – он зло усмехнулся. – Что – неужели? Ах да наука! Гипотезы, просиживание штанов в библиотеках, конференции, результаты, доклады. Слава в вышних! Нет, Анни, – произнёс он внезапно жёстко. – Я сделал свой выбор. И я о нём не жалею. И нечего на меня так смотреть. Да, не жалею! ...Разве что иногда, – добавил он вдруг совершенно другим тоном и улыбнулся.

Она подняла на него глаза – и вид его виноватой, какой-то извиняющейся улыбки остро кольнул ей в сердце. Она вдруг поняла, что потрясло её, когда она увидела его: его взгляд, его глаза.

Это был взгляд человека, достигшего своего потолка в жизни. Понимающего, что это – предел, что выше ему не подняться. Не привязанного ни к чему живым душевным интересом, глубоко одинокого, пытающегося сейчас ухватиться за неё как за соломинку, соединяющую его прошлую, полную уверенности в себе и душевной ясности жизнь с его теперешней жизнью. Невыразимая горечь охватила её.

К ним подошёл официант, спросил, что господа желают заказать, добавив, что он со своей стороны позволяет себе посоветовать…

– Мне – чашечку эспрессо, – попросила она. Макс, собиравшийся что-то сказать – то ли официанту, то ли ей – осёкся, потом, помедлив, сказал официанту:

– Мне тоже.

Официант отошёл.

– Послушай, Пусси – так он называл её в редких случаях и только когда они были интимно одни – давай поужинаем вместе. Времени это займёт – ну, от силы…

– Нет, Макс, спасибо, – ответила она мягко и попыталась улыбнуться. – Нет,– повторила она уже без улыбки и твёрдо.

– В чём дело? Что случилось? – Он старался говорить своим прежним, беспечным тоном, тоном прежнего Макса, тоном, которого она тогда, в пору их интенсивных отношений, так пугалась, потому что безошибочно угадывала за этой беспечностью железную волю и возможность заставить её без всяких слов делать то, что он считает нужным. Но сейчас и тон его, и голос, и слова, которые он говорил, были лишены всякой уверенности, что этим словам, этому тону последуют.

– Ни в чём, Макс. И ничего не случилось. Просто – нет. – Она постаралась смягчить свой тон. – Ты извини, – добавила она.

– Знаешь, давай сейчас выпьем кофе и поднимемся ко мне, – сказал он и посмотрел ей в глаза. – Да, да, я живу пока здесь, в „Кемпински “. Ужин нам принесут в номер и…

– Нет, Макс, нет, – сказала она, и ещё раз повторила: - Нет.

– Ты так ограничена во времени? – в его тоне проскользнула больно кольнувшая её растерянность.

– Да… то есть… Не в этом дело, Макс. – Слова давались ей с трудом.

– Не в этом? В чём же тогда? Ведь нам, кажется, было вместе не так плохо – или я ошибаюсь? – Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла горькой. – Так почему бы нам не возобновить то, что нам тогда так нравилось? Я ведь неспроста позвонил тебе. Мне все эти годы чертовски тебя нехватало, ты даже не представляешь, насколько. И вот сейчас…

– Милый Макс, я замужем, – просто и спокойно ответила она

– Замужем? – по его лицу пробежала усмешка. – Это за Петером, что ли? Ну да, знаю. Но ведь, как я слышал, твой муж…

– Нет, Макс, я вышла замуж во второй раз, – ответила она тихо.

– Ах, во второй! И кто же это счастливый избранник? – тон его сделался жёстким, на лице застыла ироническая усмешка.

– Не надо так, Макс. Я, – она опустила глаза, – я вышла замуж за Алекса… да, да, за родственника Петера. И я люблю этого человека.

– А-а-а, – протянул он, и, не видя его лица, она почувствовала по этому медленно протянутому „а-а-а“, как он побледнел, как он силится что-то ответить – может быть, сказать ей что-то колкое, язвительное – и не может этого сделать.

И это его „а-а-а“ добило её; она поняла, что ещё минута – и она не сможет удержать слёз, расплачется на глазах у всех.

Сколько раз в её воображении возникали картины, как она мстит ему за свою постоянно вторую роль, за свою вечную неу-веренность в его отношении к ней, за его измены, за ту боль, которую его уверенность в себе, в неоспоримости своего превосходства причинили ей!Сколько раз представляла она себе, как она сламывает это его превосходство, берёт над ним верх, как он, стоя перед ней на коленях – да, да, да, да! – просит её остаться с ним – представляла и гнала от себя эти мысли, боясь выдать се-бя неосторожным словом, понимая, что стоит ему догадаться об этих её мыслях – и она будет немедленно и безжалостно брошена.И вот он сидит перед ней – растерянный, неуверенный в се-бе, плохо маскирующий свою растерянность подчёркнуто беспе-чным тоном, и просит её о поддержке, о том, чтобы она была с ним – но она не испытывает ни радости, ни злого торжества, ни даже жалости к этому по сути чужому, мёртвому для неё и, может быть, для себя, человеку, но только бесконечную горечь и тоску. Говорить больше было не о чем.

Она поднялась со стула.

– Макс, всё, – сказала она и повторила: Всё. …Нет, не надо меня провожать. И ещё: не звони мне больше, пожалуйста. …Нет, Макс. Это – всё!

Она встала, не глядя ни на кого, быстро прошла к выходу и спустилась в гараж к стоянке. В машине было душно, но она не открыла дверь – да этого и не стоило делать: в гараже было так же душно и стоял жёсткий запах бензина и машинного масла, доводивший её сейчас до тошноты. Она понимала, что ей нужно немедленно ехать домой – Алекс был уже наверняка дома и ждал её к обеду, она безобразно опаздывала. Но у неё не было сил даже завести машину, не говоря уже о том, чтобы ехать в таком состоянии.

Тоска душила её – и внезапно она начала плакать. О чём плакала она – о невосстановимо утраченном прошлом? О том, что жизнь сломила, сломала Макса? О том, что эта жизнь не оставила ей теперь даже воспоминания о счастливом „было“? О том, что человек, которого она любила так, как никого никогда не любила в жизни, не мог остаться с ней тогда и умер для неё сейчас?

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она смогла успокоиться и поехать домой. Тоска, до боли сдавливавшая ей сердце, понемногу улеглась, отошла и шевелилась теперь где-то на дне её души.

Алекс встретил её, стоя у открытой двери, и, предупреждая его вопросы, она сказала:

- Извини, что я так задержалась. Понимаешь, под самый конец дня позвонил Макс – да, да, Макс Браун, ты должен его помнить – и попросил о встрече. Мы встретились с ним, посидели немного, выпили кофе и…

– У тебя с ним что-нибудь было? – медленно спросил он.

 – Да, Алекс, да, – она посмотрела ему в глаза. – Было. Но это было давно. И кончилось давно.

Больше они о Максе никогда не говорили.

 

 

XXIII

 

Прошёл год. За это время многое изменилось в её жизни: она успела защитить вторую диссертацию, её статьи - написанные в паре с мужем и собственные - цитировались в литературе, посте-пенно её имя входило в научный оборот, ей удалось сделать пару действительно пионерских работ. В конце года, накануне Рождества, ей пригласил ректор их университета и предложил ей возглавить только создававшуюся лабораторию молекулярной генетики - с серьёзным финансированием, перспективой актив-ного международного сотрудничества. Наконец она становилась вровень с "ним", получала совершенно самостоятельную сферу деятельности с огромной перспективой – если у неё хватит упорства, таланта генератора идей, руководителя. А этого хватит: за годы работы с "ним" она научилась многому, да и в их лаборатории она стала почти шефом.

Она шла к стоянке университетских машин – сегодня ей удалось поставить машину близко к их корпусу. Внезапно её охвати-ло чувство такой безграничной радости, какую она не испыты-вала ещё никогда – ни тогда, когда её первая юношеская любовь, известный киноактёр – она-таки сумела найти на него „вы-ход“! – подарил ей своё фото с автографом, ни тогда, когда она, познакомившись с Максом, впервые узнала, что значит быть женщиной, ни даже тогда, когда ей сделал предложение Алекс. Эта радость волной подымалась из самых глубин её „я“, рослa, распирая её, и ей хотелось, как маленькой девочке, петь, кружиться на одной ноге, громко смеяться.

Да это был ЕЁ день, она имела полное право быть счастливой, право на безграничную радость и торжество! О да – торжество! Она добилась всего, о чём мечтала – да нет, много больше того! – и добилась этого сама. Сама!

У неё был красивый муж, занимающий более чем солидное положение в науке, была интересная работа, был замечательный, со вкусом обставленный – ею обставленный! – дом с ог-ромным садом.

Они могли себе позволить слетать на день в Нью-Йорк на какую-то особенную оперную постановку в Метрополитен или на концерт какой-нибудь знаменитости в Карнеги-Холл, могли, воспользовавшись внезапно открывшимися свободными днями, „закатиться“ на неделю в Флоренцию, остановившись в одном из тамошних сказочных по комфорту и цене отелей. Деньги – вечная проблема её родительского дома – перестали быть для неё проблемой, обеспеченность и уверенность стали привычными.

Она была хорошей дочкой – помогала родителям деньгами, заботилась о них, бывала с ними, когда позволяло время. Всё, что виделось ей сейчас, было устроено хорошо, всё сияло светом её торжества. И сейчас, идя к машине, она уже предвкушала, как приедет домой и будет с наслаждением плескаться в ванне, оборудованной, бог знает, сколькими кранами, а потом лежать в ней, закрыв глаза, и улыбаясь, прокручивать весь сегодняшний день, подаривший ей такой успех.

Вдруг где-то в дальнем уголке её сознания вспыхнуло и пропало лицо Мойсхена, его печальные глаза, его фигура. Она вздрогнула от неожиданности и замедлила шаг.

Ну почему именно сегодня, в минуту её торжества, появляется перед ней он, этот Рыцарь Жалкого Образа, тревожа её, от-равляя ей такой день! В чём, чёрт побери, она виновата перед ним, в чём? Виновата она в том, что она – молодая, здоровая женщина – искала в замужестве не только друга, не только влю-блённого в неё партнёра, но и, чёрт побери, мужчину!

Виновата она в том, что Мойсхен оказался слабым, неспособным к жизненной борьбе, к ежедневному, систематическому – да! систематическому! – противостоянию другим людям, которые – пусть они и не так талантливы, да пусть даже и вовсе бездарны – тоже хотели бы занять своё место под солнцем.

Талантлив… – да что такое вообще его талант, и талант ли это, когда ты неспособен защитить своё достигнутое, когда ты готов бросить всё, что сделал, и бежать наутёк, только чтобы те-бя оставили в покое с твоими мыслями о ещё больших свершениях!

A она – разве она не поддерживала его, выслушивая его идеи (которые он, кстати, никогда не умел толком объяснить!), видя как он загорался ими, развивал их, а потом вдруг, часто не доведя их до конечной точки, угасал, не имея сил идти дальше. И че-го стоило ей пару раз – на большее его не хватило! – заставить его довести эти идеи до результата, описать хотя бы часть их в статьях – боже, как мучительно он писал!

Да, она оформила развод с ним, – но что значила эта формальная связь с человеком, которого уже как бы не было среди людей. Но – разве не поддерживала она его лечение материально, не посещала его, когда это стало возможным... ну да, ну да, это бывало не так часто, с годами стало совсем редким, но...

Да, оставить его в клинике, когда у него как будто бы наметилась ремиссия (впрочем, оказавшаяся кратковременной), было её решением – но что же было ей делать? Её собственная работа разворачивалась, ей были нужны – да, нужны! – свободные руки, свободная голова, свобода от постоянной, сдавливающей горло необходимости стоять на подхвате, поддерживать, утешать, подбадривать. А то, что случилось потом, когда он уже был в этой спецклинике – да кто же и что мог тут сделать? Кто и что?

Да, год тому назад она подписала ходатайство клиники о его переводе в отдельный блок – но какой другой выход был у неё? На её стол легло квалифицированное заключение лечащих врачей – заключение, подкреплённое выводами её коллег. Так что же: ей надо было положить это под сукно? В дальний ящик пи-сьменного стола? И рискнуть всей своей карьерой – а если уж го-ворить правду, погубить эту карьеру? Да ради чего?

Угрызения совести? Упрёки? Никто не смеет упрекнуть её! Ей не перед кем каяться, не в чем чувствовать себя виноватой! С са-мого первого дня, когда они с Мойсхеном стали жить вместе, он висел камнем на её жизни, камнем, которыйя. несомненно – да! да! да! – потащил бы её на дно. Вот и теперь, когда всё уже позади, он не оставляет её в покое, как жуткий хвост плетётся его судьба за ней. Ну почему сегодня, именно сегодня, в такой счастливый для неё день, он вновь возник в её памяти, почему?

И вдруг её словно током ударило. Боже мой, да сегодня же его день рождения! В этот день она посещала его, приносила ему торт – болезнь как бы в насмешку оставила за ним эти человеческие пристрастия – делала подарки персоналу, сотрудникам, которые им занимались. И сегодня он, может быть, ждёт её...

Она могла разлюбить его – или не любить его никогда – могла ненавидеть его, могла даже втайне желать ему смерти. Но забыть день его рождения, не посетить его в этот день? Нет, это – рассеянность, расхлябанность, которая ей сейчас может дорого стоить. Не говоря уже ни о чём другом, с Мойсхеном работают сейчас сотрудники их лаборатории, и не посети она его сегодня, завтра об этом станет известно в университете...

От её счастливого настроения не осталось и следа. Привычное для неё состояние напряжённой озабоченности вытеснило все другие мысли и чувства, и сейчас она думала только о том, чтобы успеть купить торт – боже мой, уже семь!

Стояли последние предрождественские дни. Лихорадка покупок постепенно захватила всех, и поток машин в центр, и без того плотный в такой час, передвигался с черепашьей скоростью от пробки с следующей пробке, так что она попала в универсам почти под закрытие. К счастью, кондитерский прилавок ещё не закрыли. Она купила дорогой рождественский букет, шоколадный торт и коробку конфет, и, выстояв очередь в кассу и заплатив, наконец, вышла к машине. Спецклиника была за городом, и, как она ни старалась ехать быстро, она всё же опоздала.

Допуск посетителей заканчивался в восемь. На неё это, правда, не распространялось, но сегодня был новый вахтёр, который её не знал, и ей пришлось ждать у ворот, пока появится вызванный им дежурный и впустит её.

Прошло десять минут. Дежурный не появлялся. Всё это время она стояла перед воротами (вахтёр, свинья этакая, и не подумал предложить ей подождать в его каморке; её служебное удостоверение не произвело на него никакого впечатления!), переминаясь с ноги на ногу, ёжась от пронизывающего холода, и ду-мала только о том, как она начнёт с ним разговор. Как она скажет ему, всегда болезненно ревнивому, о том, что до сих пор от него таила – что она стала женой Алекса? Алекса, к которому он даже и в своей болезни сохранил родственную привязанность, так что каждый раз спрашивал о нём у лечащих врачей.

Наконец появился дежурный врач. Он извинился перед ней за то, что заставил ждать, и пригласил её следовать за ним. По пути он вдруг стал быстро говорить ей, что с её мужем („Ах, мужем – вот как!“, подумала она.Ну что ж – этого дежурного врача она видит впервые, он не обязан всё знать, да и какое это всё мо-жет иметь сейчас значение?) произошли серьезные – да, к сожалению, очень, очень серьёзные! – изменения, настолько серьёзные, что его пришлось перевести в спецблок. Да, к сожалению. Его коллеги и он лично как курирующий врач делают всё, чтобы эти нежелательные изменения замедлить, но пока их усилия не дали никаких результатов, так что фрау доктор, несмотря на свою осведомленность, может быть удивлена, даже шокирована видом её супруга. Нет, нет, он не утратил способности к коммуникации, он понимает обращённую к нему речь, он даже нередко адекватно реагирует. Но… – но это всё, чего нам на сегодня удалось достичь. Человеческое начало проявляется в нём только...

Она вполуха слушала эти произносимые на быстром ходу фразы – шёл он ну просто невежливо быстро, она едва поспевала за ним – и хотела только одного: чтобы всё это – скороговорка дежурного врача, их путь к спецблоку, её свидание с Мойсхеном, их разговор с ним – как можно скорее кончилось.

Наконец её спутник замедлил шаг и сказал:

–  Мы почти пришли. Я прошу вас как коллега коллегу ("вот как! – как коллега коллегу!") – пожалуйста, сдержите ваши чувства, когда вы увидите вашего супруга. Вы не видели его давно, и может быть, что-то поразит вас так сильно, что... ну понимаете... И тогда – тогда могут быть непредсказуемые...

Он хотел ещё что-то сказать, но она прервала его решительно и почти грубо коротким:

– У вас всё? Благодарю вас. Торт передайте пожалуйста ему …нет, не обязательно сейчас. Цветы и коробка конфет – вашим сотрудникам.

Дежурный врач исчез в дверях, но почти сразу же появился опять и пригласил её следовать за собой. Молча прошли они не-сколько метров. Она увидела на дорожке светлое пятно и поняла, что сейчас, сию минуту она увидит Мойсхена.

 – Всё. Мы пришли. Не буду мешать вашей встрече. Но конечно, я буду находиться рядом, и если я вам понадоблюсь...

Она холодно кивнула врачу, и он ушёл. Всё это время она упорно, не поднимая головы, смотрела на дорожку. Её начала бить дрожь – сказывался ли холод или внутреннее напряжение, она не знала. Наконец, она подняла глаза – и ей стоило огромного труда удержаться от крика.

Перед ней, в клетке за стальной решёткой, освещённое висящей на потолке лампой, сидело в кресле одетое в белый халат существо, в котором лишь отдельные черты позволяли угадать человека. Его лицо, заросшее густой, напоминающей шерсть щетиной, напоминало морду тигра. Руки его, лежащие на подлокотниках кресла, напоминали тигриные лапы – пальцев не было видно, так что не было понятно, исчезли ли они вообще или только сократились до минимума. Но более всего потрясал взгляд его желтоватых глаз – они смотрели куда-то в бесконечную даль. Поймать его взгляд, угадать, куда он смотрит, что он видит, или заставить его фиксироваться на человеческом взгляде было невозможно.

Всё это было так страшно, что она едва пересилила себя, чтобы не броситься немедленно бежать отсюда – бежать, куда глаза глядят, только бы не видеть этого лица, этих лап, этого взгляда...

У неё пересохло во рту; при мысли о том, что ей сейчас придётся говорить с ним, сдавило горло. Её знобило от холода. Она долго не могла совладать с этим ознобом и заставить себя заговорить, a когда заговорила – ужаснулась своему глухому, хриплому, дрожащему, совершенно чужому ей голосу.

 – Милый Тигерхен, – проговорил этот голос, – я пришла… сегодня у тебя… сегодня твой… день рождения. Видишь, я… я не забываю о тебе. Я принесла тебе шоколадный торт – ты ведь все-гда любил шоколадный торт… Тигерхен, ты ведь… не обижаешься на меня? Не обижаешься, что я… не так часто тебя навещаю. У нас… у меня на работе сейчас так много дел… сейчас, да… так много дел … Но, милый Тигерхен, я, конечно, помню о тебе!

Всё это время она говорила, не поднимая на него глаз, смотря куда-тo в пол его клетки, с отвращением слушая свой дрожащий, спотыкающийся голос. Но при последних своих словах онa решилась поднять глаза и посмотреть на него.

Его взгляд был по-прежнему обращён в далёкое никуда. На какую-то долю секунды ей показалось, что он посмотрел на неё. Во взгляде его молнией сверкнул жёлтый злобный огонь; она почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось и как тоскливо заныло сердце – но в следующий миг взгляд его опять ушёл в недосягаемую для неё даль.

Она вдруг поняла, что если она немедленно не начнёт говорить, с ней может случиться истерика, она закричит, станет звать на помощь, и если так случится, то завтра же об этом станет известно в их институте. A тогда – тогда конец всем её планам.

Она вновь заставила себя заговорить – и вновь удивилась своему задыхающемуся от фальши и страха голосу.

– Тигерхен, посмотри же на меня… – она тщетно попыталась придать своему голосу хоть какую-то нотку теплоты – Ты же зна-ешь: я… мы стараемся чтобы… чтобы тебе было лучше.

Она опять смолкла, не в силах продолжать, и в воцарившейся тишине был слышен лишь скрип качающейся под потолком ла-мпы и треск съёжившихся от холода стоящих неподалёку деревьев.

Губы её горели, во рту пересохло. Ноги плохо держали её, ей хотелось куда-то сесть или хотя бы к чему-то прислониться. Но для всего этого не было никакой возможности. Возможности во-обще не было ни для чего, кроме того, чтобы, пересилив боль, закончить этот монолог.

В какой-то миг ей показалось, что он смотрит на неё, и она, подавив страх, подняла на него глаза – но нет, он по-прежнему смотрел вдаль, в никуда – и это как-то придало ей силы снова заговорить.

– Милый Тигерхен, то, что тебя перевели сюда – это… это не я так решила. Так посчитали врачи. А я…

И вдруг он завыл. Этот тонкий, как игла пронизавший ей уши вой, в котором не было ничего человеческого, был так страшен, что она, и до того нетвёрдо державшаяся на ногах, едва не упала. Инстинктивно она попыталась закрыть уши руками, но онемевшие на морозе пальцы плохо слушались её. И тогда она побежала – побежала туда, где как ей помнилось, была дорожка к выходу.

В корпусе, к которому примыкала клетка, забегали люди, дом осветился огнями, во всех помещениях зажегся свет, послышались крики, команды. Но она не слышала и не видела этого.

Она бежала, не оглядываясь, не разбирая дороги, к выходу, а вслед ей нёсся страшный, жуткий, пронизывающий её до костей одинокий вой тигра.






1 Мышонок (нем.)



2 Ты... ты... немка!



3 Да, Маурицио, я немка – и что?



4 Маленький подарок для тебя



5 Проклятая ведьма!



6 Ты погубила моего сына!



7 Нет тебе прощения!



8 Филдсовская премия - самая престижная награда в математике, часто называемая её «Нобелевской премией для математиков». 



К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера