АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Антон Псевдонимов

Мёртвые

I.

Я не удивлю вас сюжетом: пусть это будет кладбищенский сторож. Мы смотрим на него в тот самый момент, когда он устраивается на работу. Вот он проходит по дорожке к домику сторожа в лаковых шоколадных ботинках, на секунду замирает перед дверью, поправляет ремень, стучится и входит. Работа несложная, хотя и не доходная, но её достоинством является масса свободного времени и возможность подработать на похоронах – продавая цветы, копая могилы, выполняя ритуальные поручения родственников усопших. Представитель Муниципалитета торжественно вручил ему ключ от кладбищенских ворот и удалился.

Первое время он целыми днями сидел в сторожке, словно стесняясь, и только развлекал оставшуюся со школы маленькую незалеченную сексуальную фантазию да раскладывал мусор в алфавитном порядке. Мертвецов он не боялся, но, как и все, не любил – ну а кто любит мертвецов? Всякому приятны и дороги воспоминания о близком человеке, некогда бывшем рядом, но от мертвого тела чувства отвязываются в момент похорон, как девичьи банты соскальзывают с плохо заплетённой косы – и она рассыпается на тысячи отдельных волосков от одного решительного движения головой; всё, собирай заново… Встретить своего мертвеца после похорон не пожелает никто.

Глядя в окно на длинные ряды могил и трассу вдалеке, по которой вечерами проплывали огоньки грузовиков, он вспомнил байку о местном дворянине, поклоннике всего французского, который как-то до того торопился засвидетельствовать почтение проезжему переводчику, что засёк своего ямщика до смерти – это потом рассказывали как анекдот. Может быть, и ямщик тот, и дворянин лежат где-то здесь, и помнить бы их имена – так можно было бы и поискать… Или, может быть, здесь лежит кто-то из родственников…

Постепенно Владимир освоился и начал с удовольствием прогуливаться перед сном вдоль кладбищенской ограды, любуясь дикими цветами и травами, их вязкими ароматами; где-то на окраине четвертого участка нашел могилку дядиного брата, и, наконец, почувствовал кладбище своим.

В ясный вечер он любил встать в пустой могиле «на завтра», положив подбородок на край, и любоваться звёздами, падающими за оранжевую закатную траву, а иногда ночами доставал из ящика стола новый блестящий ключ от ворот и смотрел на него. Как же он блестел! Ярче краденых алмазов! Владимир никогда им не пользовался и так и держал взаперти в комнате, а потому ключ оставался новеньким – ворота кладбища всегда были открыты.

Вскоре, однако, выяснилось, что никаких карьерных или репутационных перспектив должность сторожа не предполагает, а дополнительные достоинства невелики – чаще всего родственники приезжают со своими цветами и никаких особых поручений относительно покойных не имеют, а рыть могилы – занятие утомительное.

 

II.

Прибыли покойники в красивых красных гробах, в окружении родственников, с венками и оркестром. Под ритуальное сдерживание слёз одного за другим опускали их в неглубокие ямы и забрасывали землёй.

На одном из них Владимир заметил толстое и лоснящееся обручальное кольцо, кажется, даже с какими-то вставками – незаметно было не разглядеть, неловко, ему казалось, что все перехватывают его взгляд, но вот врезалось, взрезалось в память и уже с вечера стало оттуда протяжно подвывать. Следующий день выдался суетным, а потом ещё один такой же, и подумать об этом было совсем некогда, но уже весь вечер третьего Владимир просидел в напряжении, не находя себе ни места, ни дела, и, ближе к закату, взяв лопату, зашагал к могиле.

За эти несколько дней мертвец истончился, пожелтел и выглядел будто навощённый. Рука с кольцом оказалась сжатой в плотный кулак; он смотрел на неё и никак не мог понять, как же он вообще сумел заметить это кольцо, и ведь должна быть ладонь, а не кулак, и пальцы, удивительно холодные, не как замёрзшие, а холодные именно из глубины – Владимиру никогда ранее не приходилось дотрагиваться до мёртвого– были словно не окоченевшими, а напряженными, рука будто сжималась сильнее, и кольцо слезало с большим трудом.

Внезапно мертвец распахнул глаза, как-то странно искривил губы и зашипел, почти засвистел, словно последний вздох оставлял его, наконец.Владимир вырвал у него кольцо и отпрянул, а тот лежал, дергаясь, словно силясь встать, но не обретая над телом власти, и тянул к нему руки, как ребёнок, хлопая беззвучным ртом. Владимир поспешил набросить на мертвеца крышку гроба, выкарабкался из могилы, и стал забрасывать землей всхлипывания под дёргающимися досками.Солнце рухнуло за горизонт, и заканчивать ему пришлось уже в полной темноте, под еле дышащими звёздами.

 

III.

Приблизилась осень, погода испортилась окончательно, и к кладбищу потянулась вереница маленьких белых автобусов с гробами. Хоронить их было по большей части не на что, и родственники оставляли гробы рядом с оградой, рассчитывая в ближайшие дни одолжить на могилку, но вот возвращались с деньгами не всегда – или даже пытались зарыть покойников самостоятельно за территорией кладбища, несмотря на запрет Муниципалитета. Мертвецы во гробах лежали вдоль кладбищенской ограды длинными рядами, и ветер парусил плохо натянутую алую ткань на дешёвых крышках.

Каждое утро Владимир молча смотрел на эту фалангу, проходя вдоль забора, пока в какой-то момент не заметил, что крышки некоторых гробов слегка приподняты – кажется, мёртвые тоже наблюдали за ним. Это встревожило его – не задумали ли чего? – и сделанный с особой тщательностью обход территории выявил неприятную новость – мертвецы стали сами по ночам забираться на кладбище, пристраиваться в какую-нибудь ложбинку и нагребать над собой холмики.

В раздражении Владимир стал разбрасывать эти кучи, отволакивать мертвецов к забору и выбрасывать за территорию кладбища; потом стал возить их на тележке, но всё равно едва справлялся – так их оказалось много – а ведь на каждого приходилось тратить хорошо если полчаса!.. К тому же многие мертвецы возвращались, прячась на этот раз ещё старательнее, заплетаясь руками в корни деревьев, что сразу и не вытащишь, хихикая из-под земли, закапываясь глубже, а некоторые даже норовили забраться на ветеранскую карту. Владимир метался по кладбищу, ненавидя эти трясущиеся от смеха холмики, их синие застывшие ухмылки… Мертвецы, как сорняки, заполоняли кладбище, стоило только перестать следить за ними, лезли закапываться уже посреди бела дня, и ещё смели издеваться над ним!

Впрочем, их веселье быстро кончилось – в ярости Владимир начал не просто откапывать, но и бить палкой мертвецов, нарушающих правила захоронения – некоторые, проявляя неожиданную сноровку, даже разбегались, другие так и оставались лежать, нелепо закрываясь руками, и всё равно приходилось потом везти их на тележке, уже совсем изломанных. Сваленные за ограду, с трудом расползались они, хмурые, по своим гробам; некоторые недобро посматривали на сторожа, но бессильно отворачивались, стоило только провести по ним даже рассеянным взглядом. После того, как он демонстративно вооружился палкой, случаев самозахоронения стало заметно меньше.

Он завел собаку, но та, кажется, сама боялась мертвецов, и, найдя мёртвого, принималась его закапывать, чем только осложняла работу, а ближе к зиме и вовсе пропала.

Проблема была взята под контроль, но тревога уже не оставляла Владимира.

 

IV.

Один раз он стал свидетелем необычной сцены – два мертвеца подрались из-за узкой расщелины в земле, которую он старательно прикрыл ветками, но они всё же нашли и не могли поделить, кому она достанется – и действительно, если засыпаться в такой землёй, подумал тогда ещё Владимир, то и обнаружить такое самозахоронение будет мудрено, да и выкопать нелегала окажется очень непросто. Странно, и чего дерутся – там, пожалуй, хватило бы места и двоим… Даже среди мёртвых не было согласия – ну и ладно, этого ещё не хватало... Он стоял и смотрел на них издали, и вдруг словно пригрезил, как в далеком будущем, при последних мертвецах, где-то здесь, совсем рядом, два робота будут драться на останках старого кладбища из-за деталей, найденных на свалке – ломая памятники, разбивая железными руками надгробья в каменные брызги. Видение ушло, а мертвецы, похоже, заметили его и куда-то попрятались – в расщелине никого не оказалось, и Владимир, вздохнув, принялся забрасывать её землёй, обламывая края и постукивая черенком лопаты по гулким оградкам, чтобы распугать других самозванцев.

 

            V.

А в другой раз он увидел, как в закатных лучах, прямо рядом с оградой, обнимались два мертвеца, мужчина и женщина, а он неосторожно наступил на пустой пакет, и они дружно обернулись на шелест – счастливые, совсем не испуганные, и их улыбки, как два серпа, поразили его. Они, мёртвые, были счастливы. Вдруг он почувствовал, как же жарко сегодня, отвернул голову и, жмурясь, уставился на Солнце: будто этот огромный невидящий пустой глаз глядит на него, ничего не спрашивая и не говоря.

Мёртвая пара уже лежала на земле, обнявшись. Владимир подошёл ближе и смог, наконец, лучше рассмотреть их; они лежали на боку и смотрели друг на друга, губы их дрожали. Вдруг маленькая черноволосая женщина легонько коснулась носиком щеки своего друга и тихонечко спряталась ему куда-то в плечо, а тот закрыл глаза и заулыбался.

Уже в темноте он вернулся в сторожку, торопливо раздевшись, лёг, и начал вспоминать все апельсины, всё шампанское, все скрипучие кровати, всё, что словно утекло сквозь пальцы вот на такие же грязные доски и эту мятую простынь с горьким краешком, которая сухо жжёт теперь язык, как старая апельсинная корка.

На кладбище рано или поздно каждый встречает что-то своё.

 

VI.

            Подступили кошмары. Миниатюрная темноволосая женщина из далёкого прошлого в его сне больше не опускалась на колени перед его креслом, чтобы, улыбаясь, прожужжать ширинкой и принести расслабление. Он сидел и сидел в своём кресле, но никто не приходил к нему. Он вышел из комнаты, зашагал какими-то коридорами, и по лестнице, и в длинной цветочной галерее с преющими ковровыми дорожками увидел её, стоящую вполоборота, вцепившуюся в подоконник. Услышав шаги, она наклонила голову и тихо и медленно выпрямила шею. Владимир негромко окликнул её. Женщина замерла, поморщилась и приподняла верхнюю губу. Он застыл в растерянности, а губа всё поднималась и поднималась, залезая на лоб, опрокинула её на пол, но не перестала подниматься, словно желая вывернуться наизнанку, а женщина свистела трясущимся языком и стучала пятками.

Владимир сделал шаг назад и вдруг наткнулся на свой стол с бумагами – но с вытащенным и опустевшим ящиком, тем самым, в котором лежал ключ, а теперь не было там его, и нигде не было, ни рядом, ни под столом, ни в карманах, ни в галерее.Он перестал думать о женщине и начал ходить по дому, но никак не мог его найти. Всё во сне пришло в нервозность – все стали искать ключ, и странная неживая женщина, и якуты-могильщики, и даже мёртвые высовывались из-под земли и разводили руками – нету! ПриехалГлава Муниципалитета, весь бледный от волнения, узнал про ключ, схватился за лицо, завалился на бок и стал бить воздух ногами, пока не взбил его в густую сметану. Собаки подходили, и слизывали её прямо с его сапогов, и со стены, и с каминной решётки, косясь на обступивших Владимира и боязливо причитавших мертвецов. Не то сок, не то краска потекла с галерейных цветов, словно слезы, и Владимиру вдруг стало жарко, будто он точно знал, кто скоро придёт к нему за своим ключом.

Постепенно сны стали больше него самого.

 

            VII.

Он проснулся рядом с огромными ножницами, лежащими на кровати. «Наверное, кто-то стриг бумагу, и забыл их» – подумал Владимир, схватился было за них, надеясь обменять их кому-то неведомому на свой ключ, но бездействие не давало усидеть на месте, и он снова и снова обходил территорию кругами.

Меж тем мертвецы перестали лезть на кладбище, а стали самозахораниваться на поле через дорогу – если бы Владимир поднял глаза и посмотрел за ограду, он бы увидел, как волочат они свои гробы всё дальше от забора и задумчиво копаются в холодной земле; всё поле словно покрылось красными пятнышками гробов.

Снова вернулся он в сторожку, сел у окна и налил себе горького травяного чаю. Помедлив, включил телевизор – и увидел свой ключ лежащим на столе в старом фильме про дружных студентов – путешественников по Алтаю. Перешучиваясь и смеясь в любительскую камеру, они собрали свои рюкзаки, привалили поленом дверь в охотничью хижинку и пошли куда-то вдоль горы по солнечному склону – а его ключ так и остался лежать на столе. Он обернул посеревшее лицо к окну и увидел за оградой двух мертвецов, чинно съезжающих в гробус обледеневшегопригорка в строгих торжественных костюмах; один из них поправлял узкими потемневшими пальцами узел бежевого галстука. Вдруг дверь отворилась, и в комнату вбежали весёлые мысли, которые уже никогда не покидали Владимира.

 

VIII.

Я сейчас перелистываю сотни страниц, аккуратно исписанных вороватой рукой – его дневник так и остался в сторожке.Он оказался очень любопытным документом. Вначале идёт детальное описание кладбища, с картой, проставленными размерами и расчётами. Несколько страниц отведены под оценку захоронений на отдельных участках, отдельно – таблица с инициалами и разными суммами, иногда с пометками «как можно ближе к род.», «головой строго на восток» и т.п. – кажется, мёртвые помогали сторожу прокормиться, но в целом цифры довольно скромны. Сюда же вложены счета за покраску забора, чеки за новую лопату, два фонаря, и т.п. – и всё это соседствует с личными записями, воспоминаниями о доме, о яблоневом саде на склоне оврага, куда он непременно вернётся, а также и с описанием тех событий, свидетелем которых он стал.

Как арабскую сказку пишет он о густых августовских вечерах, когда женщины, все в чёрном, взмахивают руками над могилами мужей, преданные им до конца, и воздух горячий и душный; он, если посмотреть чуть выше плачущих, дрожит и рвётся где-то невдалеке, как их судьбы. Некоторые лежат на могилах долгими часами, как неживые, но по-настоящему мёртвыми выглядят они, когда идут с кладбища к автобусной остановке, по длинной тропинке, а он долго смотрит на их спины, тёмные растворяющиеся вдали пятна. Они возвращаются к людям, но жизнь их словно остаётся здесь. «С какого-то момента «жить» означает падать рядом со своими могилами и плакать, плакать, переставая думать в словах» - записано карандашом на полях.

Однако большую часть могил, наоборот, никто толком и не навещает. «Мёртвым не находится места в мире живых, тут уже едва хватает места нам самим» - с горечью пишет он.

Но наиболее интересные части дневника, разумеется, связаны с более поздними событиями – с восставшими покойниками, если позволительно так их назвать, ибо они, собственно, ни против кого не восставали и даже не пытались быть живыми. Он много описывает мертвецов и их повадки, например: «у мертвецов странные глаза, остановившиеся. Когда они переводят взгляд, всегда небыстро – глаза словно приводятся в действие тяжелой проржавелой машинерией». Сам факт того, что мертвые способны двигаться и вообще ведут себя почти как живые, как ни странно, не сильно его удивляет, однако какие-то попытки осмыслить это он всё же делает. Кажется, он начал набрасывать политический трактат о правах мёртвых – нарушение права на невмешательство после смерти и ограбление одного из них дало основания остальным не соблюдать установленный порядок захоронений, и наступает хаос. Не препятствовать мертвецам он тоже не мог – основная часть его скромных доходов складывалась из оплаты за предоставляемые под захоронения места, и с некоторым испугом, или, может, растерянностью, он рассуждает о том, что же будет, если люди обнаружат, что мёртвые способны хоронить себя сами – это же может привести, как он пишет, «к серьёзным последствиям для хозяйства». Он не может не сопротивляться этому, отчасти чувствуя себя виноватым, но не желая ни расставаться с награбленным, ни вовлекать в историю третьих лиц, предпочитая соседствовать с мертвецами. «Думаю, мёртвые не выносят позора незахоронения» – замечает он.

Позднейшие записи становятся хаотичными и неразборчивыми или просто торопливыми, иногда с единственной фразой или абзацем на странице («я не знал, что она умерла»). Почему ему начинает казаться, что он потерял ключ от ворот, которые и так никогда не запирают, практически бесполезную вещь, мне неясно, и почему это оказывается для него так важно – тоже. Сам ключ был обнаружен в ящике стола. Впрочем, он был испачкан могильной землёй, а, зная его отношение к ключу, тяжело представить, чтобы он допустил такую небрежность. Золотое кольцо, снятое с покойника, напротив, нигде не нашли; впрочем, едва ли это говорит о чём-то, кроме как о нечистоплотности проверяющих – на редкость неприятные люди.

В конце дневника вложен листок с одной из поздних, судя по почерку, записей – «Комната с обезьяной». По форме это, кажется, мысленный эксперимент, который он пытался развернуть не то в притчу, не то в рассказ-предсказание. Я прилагаю копию этого документа к текущему отчету. Почерк уже очень неразборчив, в записи масса лакун, и контекст восстановлен по смыслу, насколько это было возможно.

Самые последние заметки – и вовсе откровенный бред, он словно пытается переопределить всё вокруг в новых эгоцентричных смыслах: «Совы – это такие птицы, которые охотятся на меня в темноте». «Акулы нужны для того, чтобы я боялся их издалека» и т.п. Почти треть дневниковой тетради пуста. Чуть дальше, среди пустых страниц, вложена фотография – маленькая черноволосая женщина, склонив голову, улыбается на фоне голубоватых алтайских холмов. Рука её вытянута вверх, в странном жесте – не то прощаясь с кем-то далёким через спину фотографа, не то подпирая родное небо со своего края мира.

Я не знаю, что с ним стало. И что будет с нами, тоже не знаю. Полагаю, нам следует запомнить его старательным и пунктуальным работником, надёжным товарищем, ну и что там ещё говорят в таких случаях, когда мы сами в назначенное время будем бодро расходиться по своим могилам.

 

IX.Комната с обезьяной

«Если лететь долго-долго и улететь далеко-далеко, в месте с далёкой звездой – а на самом деле где угодно – ты можешь встретить зеркало пределов, в котором увидишь ты себя, теперь уже совсем близко. Смотри – или разбей».

Исследовательский корабль столкнулся с метеоритом на орбите Юпитера, практически весь небольшой экипаж погиб, и единственный выживший оказывается изолирован в помещении с генно-модифицированной обезьяной без надеждыполучить помощь в обозримом времени. Мощность приборов отопления упала, и большую часть суток человек и обезьяна жмутся друг к другу, собирая тепло под одеялом. Она ещё молода, но очень быстро растёт, проявляя всё более очевидные признаки агрессии, пытается отбирать еду, и человек вынужден решить, убить обезьяну до того, как она вырастет, или рискнуть, понадеяться на лучшее, довериться судьбе и чувству общности, тем более что животное было частью его обучающих экспериментов. «В такие моменты словно что-то отрывается внутри, и ты ведь даже не можешь выбирать, подхватываешь, прижимаешь к себе, к груди в огромной и нежной попытке согреть и спасти маленькое несчастное существо – а потом, позже, видишь, что это приросло, мучает тебя, и нельзя избавиться от этого, и оно уже пьёт тебя, учащая дыхание».

Спустя несколько дней, обнаружив, что запасы еды слишком скудны, Марий решается. Он перебрасывает через высокую балку петлю, затягивает её на шее спящего животного, обматывает вокруг руки другой конец и, прыгая со стула с поджатыми ногами, ломаетобезьяне шею. Опасная обезьяна устранена, и голодная смерть тоже отсрочена.

Но на третий день, уже полусъеденная, обезьяна воскресает, и начинает учить его доброте и смирению, отвращая от зла. «Они исполнены всякой несправедливости, порочности, стяжательства, злобы; полны зависти, убийства,» - говорит Обезьяна, заглядывая ему в глаза – «соперничества, обмана, злонравия. Шептуны, клеветники, ненавистные мне, обидчики, высокомерные, хвастливые, изобретательные на зло, непокорные родителям, безрассудные, вероломные, чуждые приязни, немилостивые. Все согрешили и лишены славы Божьей». Её не останавливает даже то, что её в этот момент едят голодные трясущиеся руки. «Ибо никто из нас не живёт для себя и не умирает для себя», – шепчет она. Владимир пытается описать сцену, как она сама помогает Марию оторвать от неё куски мяса, протягивает их ему – но вносит в текст столько исправлений, что фрагмент никак не может быть грамматически согласован и буквально разваливается на части. Прибывшие спасатели обнаружат её практически полностью объеденный скелет, замолчавший уже навсегда.

Выбор Мария был непрост – и он должен понять, приведёт ли он его к спасению? Он в растерянности. Как обезьяна, пусть даже и с человеческими генами, может быть его Богом? А если бы это она убила его, что бы вышло? Он, кажется, всё равно боится, что Обезьяна станет обезьяной, и, пока он будет спать, отомстит ему за смерть – видимо, поэтому он уже после её Воскрешения продолжает есть в первую очередь её ноги, лишая подвижности.

            Но в итоге наступает момент, когда он вынужден решать – встретить ли свою смерть вместе с Богом (или тем, кто им кажется? Но богом всегда кто-то кажется, разве может быть способ проверить? И, самое главное – так ли это важно?), или отсрочить её ещё ненадолго – а, может, и спастись! – но уже без Него, в одиночестве, съев его полностью.

Если задуматься, немногим менее трагичным образом обстоят дела почти каждого умирающего – на какой-то момент вы оказываетесь наедине, ты и Он, безо всякой связи с другими, уже без возврата. Кто знает, что происходит с тобой в этот момент?

Марий не оставил нам ничего после себя.

Однако в туалетной комнате, по нижнему краю двери, слово для того, чтобы не заметила обезьяна, словно желая прошептать нам что-то за спинами всех богов, он канцелярской скрепкой нацарапал: «По дороге, которая никуда не ведёт, ходит – кто?»

 

            X.

Когда пальцы перестают неметь, они снова, будто сами собой, принимаются за писанину о последнем мертвеце. Где-то далеко в будущем времени от нас, столетия спустя, он сидит, сгорбленный, под небом, уже пошатнувшимся с одного края, а мир, чужой и плоский, как виниловая пластинка, разверзается вокруг, и от него хочется уйти и закопаться, но где бы он ни начинал разгребать землю одеревеневшими руками – всюду, не углубившись и на ладонь, натыкается на бесконечные бетонные плиты и обломки кирпичей. Он смотрит на эти кирпичи, нацарапанные кем-то буквы на них, и не может их прочесть. Ходит он по полю, не находя места, и, наконец, обессилевший, садится спиной к солнцу и вытягивается на земле.

Долго лежал он лицом вниз, уперевшись в землю взглядом, думая о чём-то, уже, наверное, умершем и оставленном; наконец, неловко перевернулся на спину, посмотрел жалобно на едва заметные звезды за облаками и с усилием закрыл глаза.

 

К списку номеров журнала «ВАСИЛИСК» | К содержанию номера