АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Давид Маркиш

Священник Коган. Из сборника «Записки похоронщика»

   У нас в лагерях любят слово "спец": спец-маршрут, спец-конвой. Спец-паёк. Или даже просто "спец", "спецы", с начала 30-х их хватали как капиталистических вредителей. Но они, кажется, и до лагеря, ещё на воле тоже назывались "спецы", специалисты. Значит, на воле тоже любят это слово, но у нас на зоне крепче любят, потому что если у нас говорят "спец" – значит, что-нибудь особенное должно обязательно произойти.


   В августе 49-го меня взяли на спец-этап. Ну, вы, наверно, знаете, как это делается. Приходят в барак, ночью, и говорят: "Белоцерковский, с вещами! Быстро! Быстро!" А если говорят: "Без вещей!" – значит, берут на расстрел. Это ещё зависит от года: в 47-м, например, почти каждую ночь брали людей на расстрел, а в 49-м уже иногда могли и не брать. Но когда ночью берут и говорят: "Без вещей" – это очень плохо.


   А меня взяли с вещами, и я не особенно беспокоился. Этап так этап. Людей везде хоронят, и дальше кладбища меня всё равно не увезут.


   Спец-конвой уже ждал – два солдатика с детскими губами и страшными глазами. Мы добрались до полустанка, сели в рабочий поезд и поехали. К утру мы были на разъезде "38-12", там угольные шахты и кругом одни лагеря, а всё же глаз радуется с отвычки, после зоны. Голое место, и торчат эти терриконы. И тут я удивился: зачем меня со спецконвоем посылать на шахту? Я больше полугода под землёй не протяну. Так зачем? У Перебийноса, в нашем лагере, я хорошо работал, никто на меня не жаловался. Может, за сионистов опять взялись? Или за бундистов? И стало мне грустно.


   В управление меня приводят со всем почётом. Конвой топает и сдаёт меня какому-то офицеру, нервному человеку.


   -Я капитан, - этот человек говорит, - вы можете присесть. Меня звать Коган Арон Лазаревич. – И смотрит на меня так, как будто уже рассказал мне историю всей своей жизни.


   -Зек Белоцерковский, - говорю я этому Когану и уже хочу встать со стула, а он руками замахал и отчаянно так шепчет, даже морщит лицо:


   -Сидите! Сидите! Хотите есть? Роман Ильич вчера скончался, наш замполит. Понимаете?


   А что я мог тут понимать? Ну, умер замполит, какой-то Роман Ильич, ну, похоронят его, мимо земли не пронесут. В каждом лагере похоронщиков хватает, а начальство тем более хоронят свои, на спец-кладбище, а не на нашем. Из ружей стреляют, оркестр играет… А меня привезли со спец-конвоем, чтоб Коган, выходит дело, сказал мне про Романа Ильича, про которого я даже никогда не слыхал? И всё-таки ко мне это имеет большее отношение, чем, например, к учителю или артисту. Просто профессионально, если хотите знать.


   -Он что, болел? – спрашиваю.


   -Он пил, - говорит Коган и пальцами по столу стучит: "туп-туп, туп-туп". – Тут, понимаете, дело не совсем обычное.


   А что тут необычного? Пил Роман Ильич и умер от белой горячки. Жена поплачет и выйдет за другого, офицерские вдовы одни долго не сидят. У ней, наверно, и дом есть, и коровка. Умер человек – житейское, извините, дело и нечего из этого устраивать историю. Вот когда рождается человек на свет – это, действительно, история! Но у нас в лагерях не рождаются, только умирают.


   -Он, видите ли, был не совсем Роман и не совсем Ильич, - говорит Коган и смотрит на меня как бы на брата или другого близкого человека. – Он был, между нами говоря, Рувим… Вы ведь еврей?


   -Еврей, - я говорю. – Да.


   -Ну вот, говорит Коган. – Так его жена, Рувима Израилевича покойного, хочет похоронить его по нашему обычаю. И он тоже так хотел.  


   -Он был замполит? – спрашиваю.


   -Ну и что? – пожимает плечами Коган. – Замполит. Что, по-вашему, еврей не может быть замполитом? Нет-нет, вы мне скажите!


   -Вот он же был, благословенна его память, - говорю я этому Когану. Там было так тепло, в его комнате, так чисто, и мне хотелось ещё посидеть и поговорить.


   -Да, это был незаурядный человек, - говорит Коган. – Хотите выпить рюмку? Ну, пожалуйста! Он всё-таки оставался евреем, а это, вы сами понимаете, нелегко. Поэтому он так пил. У него даже была книжка Шолом-Алейхема. Я, например, никогда не читал Шолом-Алейхема, а теперь обязательно возьму и почитаю. И он после смерти тоже хотел оставаться евреем. А ведь это могло ему стоить партийного билета!


   -Ну, теперь уже не исключат… - говорю я и развожу руками.


   -Да, но у него ведь жена, - не соглашается Коган, - это тоже понимать надо. Пенсия и всё такое…


   -А что, пенсию отобрать могут? – спрашиваю я.


   -А вы разве не понимаете? – понижает голос Коган. – Всё могут, всё! Член партии, председатель месткома, и вот нате вам – еврейские похороны. Ведь тут кругом одни гои, что они скажут?!


   И так он всё это говорил, как будто не в лагерном управлении мы с ним сидели, а в синагоге, и он был не начальник, а я был не зек. И я в первый раз в жизни почувствовал, что все евреи – братья и сёстры, не всегда, конечно, не при всяком случае, а хотя бы изредка, хотя бы на десять минут, вот как тогда: мы сидим с Коганом в чистоте и тепле и говорим как сыновья одного отца.


 


   Похоронить еврея не намного трудней, чем похоронить гоя. Тут всё дело в привычке. Например, некоторые думают, что в гробу покойнику лежать лучше и почётней, чем без гроба. Но мы, евреи, хороним без гроба: мы привыкли, а попробуйте отговорить еврея, если он уже к чему-то привык. И почему, действительно, в гробу "под мрамор" и с кружевами, а не в кровати с панцирной сеткой и блестящими шариками? Почему в чёрных штанах, а не в полосатых? Я не говорю, что это плохо, просто гои это взяли в привычку и на том стоят… Но мы-то хотели похоронить Рувима Израилевича как полагается: без гроба и без чёрных штанов. Для этого меня и доставили со спец-конвоем сюда, на разъезд "38-12", потому что хоронить – это моя профессия, а хоронить по-еврейски – это моя душа.


   Нам нужен был миньян. Найти десяток евреев в любом лагере – плёвое дело, для этого даже очки не надо надевать. Но десять зеков на спец-кладбище, у замполитской могилы – это уже контрреволюция, это скандал! Коган обещал привезти одного майора и ещё одного еврея из посёлка, завпочтой – а остальные? 


   -Есть ещё Розалия Борисовна, - предложил Коган. – Вдова.


   -Женщина не годится для миньяна, - сказал я. – Вы, что, не знаете? Какой же вы еврей?


   -Я не знал, - смутился Коган. – Простите…


   -А больше тут нет евреев? – спросил я.


   -Нет, только майор, - сказал Коган. – И почтарь.


   В ВОХРе евреев не было, это же ясно.


   -Тогда придётся взять зеков, - решил я.


   -Да, да, - сказал Коган. – Если нет другого выхода… А пять нельзя? Ну, шесть?


   -Десять! – сказал я. – Миньян! Что вы тут со мной торгуетесь?


   -Я не торгуюсь, - сказал Коган. – Берите, если надо. Но тогда придётся взять конвой, без этого никак нельзя.


   -Пусть будет конвой, - разрешил я. – Постоят где-нибудь…


   Евреев я, конечно, сразу нашёл на зоне. Я видел: это будет для них праздник – вот так собраться, все свои, и молиться Богу вместо того чтобы идти на работу. И я хорошо думал об этом Романе Ильиче, об этом замполите: вот, он умер, и евреям вышел праздник.


   Коган достал в санчасти носилки, и наших зеков привели. Гои тоже пришли – сослуживцы покойного, человек двадцать. Они толпились в сторонке в своих парадных сапогах и думали, что это кино, а не похороны на спец-кладбище. Могила была уже готова, зеки тащили носилки от грузовика. И тут я заметил Когана у самой ямы.


   -Нельзя! – закричал я Когану и стал толкать его от могилы. – Нельзя! Ждите за воротами!


   -Как нельзя? – удивился Коган.


   -Вы же Коган, Боже мой! – он даже не знал, почему нельзя, этот еврей. Кто будет служить в Храме, когда придёт Мессия?!


   -Когда придёт Мессия? – переспросил Коган. – При чём тут Мессия?


   Гои молча смотрели на нас, им было интересно.


   -Когда придёт Мессия, - объяснял я Когану, выпроваживая его с кладбища, - ему понадобятся священники для Храма. Только Коганы могут служить в Храме, чистые Коганы. Я не могу, другой не может, а вы можете! Это великая надежда для еврея, вы понимаете? Но Коган может иметь дело только с живыми, иначе он осквернится и его не пустят в наш Храм. Вам нельзя заходить на кладбище! Идите же!


   -Но я… - промычал Коган, отступая к воротам.


   -Мне можно, другому можно, - твердил я и уговаривал. – Вам нельзя. Откуда вы знаете, что, когда придёт Мессия, священником Храма будет какой-нибудь профессор Коган, а не капитан Коган с разъезда "38-12"? А?


   Он больше не спорил и  твёрдо шагал. Через ворота он глядел, как мы закапывали могилу и читали Кадиш. Ему, капитану Когану, вдруг захотелось стать священником в иерусалимском Храме, и, может быть, он верил, что так когда-нибудь и случится. 


 


 


 


 

К списку номеров журнала «АРТИКЛЬ» | К содержанию номера