АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Караулов

Город зачеркнутых гласных. Стихотворения

МУЗЫКА ПРОСТИТУЦИИ

 

Ты вошел, раскрасневшись, с мороза
в тусклый зал общественного лектория,
а нам уже все про тебя известно:


какую шарманку ты крутишь,
какие книги сносили тебе крышу на третьем курсе,
в каком переулке ты сердце свое зарыл.


Ты — русский. У тебя будет все как всегда.


Сейчас ты сядешь за грубый стол,
выпьешь стопочку водки, крякнешь,
захрустишь огурцом, поминальным сухариком,
бросишь матовый взгляд на пустую иконку окна
и затянешь сиротскую песню
про то, что выхода нет.


А и в самом деле, где же тут выход?
Где тут вывод, где урок для человечества?
Весь твой путь — из комнаты, откуда нет выхода,
в другую комнату, откуда тоже нет выхода.
И так уже много столетий одно лишь томленье.


Нет, здесь нужно быть немножко голландцем —
мастером часовым, корабельным или сапожным.


В этой глухой стене, в этом кирпичном подвальном своде,
который ты называешь небом,
мастер, конечно же, вычислит слабую точку,
центр напряжения,
саданет по ней кернером или даже отверткой,
и все разлетится на мелкие дребезги —
первое небо, а следом второе, и третье, и вот уж седьмое,
и вот уже берег, а дальше — Отец-Глубина.


Сергей Есенин писал:
Блок часто глядит как голландец на русских полях.


Вообразил себе Блока:
нелепый ветряк, деревянная птица,
стоит и качает крылами
на фоне крестьянского сева.
Гус Хиддинк — или вообще Пеликаан.
Пеликаан с улицы Стравинскилаан,
где Пётр превратился в Петрушку.


Блок говорил: слушайте музыку революции!
А что делать, если нет революции?
Ну, если так… слушайте музыку проституции.


Не брезгуйте массажными салонами,
где бессловесные тайки
на жирных спинах клиентов
пишут злобные письма Будде.


Стучитесь в панельные двушки,
и вам откроют карпатские шлюхи
с мелкой рыбьей костью и крысиными зубками,
отсылающие денюжку на АТО.


Посещайте «Тануки» и «Гиннотаки» —
полусредние сетевухи,
где торговцы смартфонами
сашими вкармливают в секретарш,
отощавших на ложе похоти.


Немедленно включайте все телевизоры
на полную громкость, чтоб окна дрожали
и у джипов визжала сигнализация.


Смотрите, как овцы, гиены и кабаны
встают под государственный гимн —
короче, всюду, где только можно,
слушайте музыку проституции!


В переулке рядом с Елоховкой,
где ты зарыл свое сердце,
есть дешевый шалман,
в нем пылает шашлык
и играет шансон.


Вдалеке виден призрак голландской аптеки,
от которого ближе к полуночи
отделяется полупрозрачная Анна Монс —
белобрысая брошенная содержанка
в белоснежной ночнушке.


С вытянутыми вперед руками
она проходит мимо окна,
и мы ей крутим музыку проституции:
«Централ» и, конечно, «Мадам».


Ты зря порываешься выключить эту музыку,
поставить что-то приличное —
Малера или Каравайчука.


Кто знает, что она сделает,
если не выставить ей у порога любимое блюдо?


Может быть, просто сожрет этот город со всеми его потрохами,
долмой, шашлыками, церквями,
торгово-развлекательными центрами,
и миллионы смартфонов будут пищать у нее в животе,
наперебой сообщая друг другу, что выхода нет.




УСОВО

 

Выйдя на станции Усово,
ты нащупываешь дорожку
сквозь рощу больших недотрог.


Наверху ветер
взрывает натянутые плоды,
мечутся изумрудные молнии,


а здесь качаются стволы полупрозрачные,
и клейкое пузырчатое семя


шлепается на плечо и затылок.


За рощей темнеет кирпичная стена,
увитая вьюнком, увенчанная колючками.


Это парк будущего.
Все это когда-нибудь будет твоим.


Из-за стены слышен рокот и лязг
тяжелых рептилий,
стрекот маневренных, легких.
Совершенные твари будущего.


Громыхают их гортанные дебаты.
Прямо сейчас решается судьба Данцига.


Колоннами они выходят на водопой
и обнажают зубы на водопое.


Видишь, как выстреливают вверх
лоснящиеся кожаные шеи,
сплетаясь в борьбе за куски
холодного мяса — может, и своего же?


Хорошо жить в Перми,
в белой мазанке, утопленной в песке,
краснохолмие сумерек мерить
своей исчезающей тенью
и нескладную ящерицу, живущую на цепи,
не называть чужим словом
«иностранцевия».


Хорошо плыть, раскинув руки,
в океане трехчастных каникул,
синем-синем, бузинном-бузинном,
разбирать разговоры пчел
и совсем не думать о будущем —


том будущем, когда рухнут все стены
и потоки зловонных зубов
затопят вельможные дачи.


Никогда этого не будет,
стена неприступна,
у нее нет ворот и даже смотровых глазков.


На страже стоят ДНК, РНК
и другие особые службы.


Но ведь снится же, снится тебе,
как рептилии рвутся к горящей реке
и «ни шагу назад»
командует вождь протозавров.


Все это когда-нибудь будет твоим.
Отойди от стены.




САМОЛЕТЫ

 

Первым делом были самолеты.
И вторым тоже самолеты.
Третьим, для разнообразия, драгметаллы.
А потом опять самолеты.


Тридцать третьим делом было хищение
четырех вагонов цветной капусты.
И опять самолеты и самолеты.
В профессии важна специализация.


Открываешь дело № 1275-ПЩ/86 — там самолеты.
Дело № 3798-ХЦ/93 достаешь с полки —
и там самолеты тоже.


А как же девушки? Когда же начнутся девушки?
Этот сакраментальный вопрос
каждое утро
стучится мне в голову,
как непутевый сосед.


А девушки
на лугах цветочных
играют в серсо
или что-нибудь в этом роде.


Дождь серебрит им волосы,
ветер надувает их платья,
как волшебные аэростаты.


Иногда над ними — уууу —
летят самолеты.
И обратно — уууу —
летят самолеты.


Слева — аэропорт Внуково.
Справа — аэропорт Дедово.
Но кому интересны — уууу —
самолеты,
когда есть серсо, и цветочные платья,
и песня без слов,
и журчащий смех без причины?


Я юрист, я живу в конурке
на краю летного поля,
доверху заполненной бумажными самолетами.


С ними сплю, с ними беседую о высоком,
о стратосфере.
Снаряжаю их в далекую Аргентину.


Их шорох, их шелест, шум их турбин,
скрип их крошечных элеронов,
писк их сигналов о помощи, об изумлении,
слабеющий, тающий, тонущий
в темноте.




КОПЕНГАГЕН

 

Как низок и мал человек.
Как плохо сидит на нем борода.
Как отвратительно он сидит в Копенгагене,
по сути никому зла не делая.


Днем он работает почтальоном,
инвестиционно-финансовым консультантом,
разносчиком пиццы.
Вечером он работает Копенгагеном —
городом на воде и всезнайкой.


А мы сидим на реках мудозвонских —
Волге, Шексне и Мологе —
и смеемся о потерянном граде
сквозь линзу, наполненную водкой.


Мы — команда «КВН-69»,
жертва филадельфийского эксперимента.


У нас есть все: бочки сала,
мороженая нога мамонта,
сто шестнадцать мегатонн спичек
и редкая запись Шульженко.


Вот только ни в чем мы не Копенгаген,
и тем более в профиль не Копенгаген.


По утрам он ездит на велосипеде —
нет, не гусеничном, колесном! —
отдает честь каждому гею,
пьет крюшон в музее холокоста.


Город закрыт стеклянным куполом
от активного солнца и дурных вестей,
и этот подонок тоже живет под куполом,
так что и в морду ему не дашь, не расчленишь топором
и не пустишь на корм ездовым собакам.


Еще бы — он ведь и есть Копенгаген,
с узловатыми венами улиц,
отечными пятками пригородов
и мясистым носом собора.


А мы — команда «КВН-69».
По утрам наши кости грохочут зарядкой,
и штабной телевизор
просвечивает нас белым лучом разлуки.


Потом мы выходим на шершавый панцирь водохранилища
и долго смотрим сквозь лед, различая или додумывая
бирюзовые шпили церквей, рыжие торосы крыш,
запах кофе, и моря, и камня.


В полдень, пока меня гонг не позвал на обед,
я бубню себе так:
преврати меня, Элдридж Эсминец, таинственный бог,
в ездовую собаку,
унеси меня в снежную даль с бубенцом,
чтоб не снился мне город — нелепый старик на воде,
в пожилом пиджаке, на воде, в бороде,
город зачеркнутых гласных.

 

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера