АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Владимир Узланер

Болею нестихами. Стихотворения

ПОЛОСКАНИЕ

 

У неё в субботу много стирки,
И бельё своё, схватив за шкирку,
Изогнув натруженные плечи,
Баба прополаскивала в речке.
Простыни, подштанники, рубашки,
Облака – как белые барашки,
Полoскалось всё в водовороте –

Так уж повелось у них в народе.
Всё потом пристёгивала к дому,
Да к верёвкам грубою ладонью.
Всё, что постирала – эка небыль:
Баба прополаскивала в небе.
И качало на ветру станицу,
Возбуждённо голосили птицы.
Пугало – и то, взмахнув руками,
Полоскало выцветшие ткани.
...
Баба прополаскивала... небо,
Очищала грязную планету
От беды, послевоенной гари,
И судьбу свою, что искромсали.
Чистыми пелёнками простыми
Отскребала этот воздух дымный.
Утверждала мирные начала,
Тихо причитала и... прощала.

...
Годы шли, она, уже старушка –

Продолжает те же постирушки,
Чтобы чище был над нею воздух:
Вот бы к сроку всё закончить, вот бы...

БЫЛА  СО  МНОЮ 

ОСЕНЬ  МОЛЧАЛИВА...

 

Но жизнь, как тишина
Осенняя,
подробна.
         Б. Пастернак

 

Была со мною осень молчалива,
Но будто... говорила тишиной.
И ветреные свежие приливы,
Кончались грустным всхлипом «Боже мой!».
Я с осенью гулял – такой безмолвной,
И по губам прощание читал.
Она гнала невидимые волны
И предъявляла давние счета.
Была со мной такой неговорливой...
Задумчиво уставившись в камин,
В вине топила спелую оливу –

Я припадал к ней, жаждою томим.

...
Я осознал язык осенний скудный,
Он состоял из звуков и цветов –

Язык тот красно-жёлтый, листо-прудный,
Молчащий из десятков тысяч ртов.
 

 

ЗОЛОТОЙ  ПАРИЖ

СЕРЕБРЯНОГО  ВЕКА

 

«Я рад, что ты мои читаешь мысли,
Что осквернять не нужно мой язык,
Что я давно тобой из сердца выслан
И обречён быть в касте горемык.
Я знаю о твоих парижских шашнях,
Вас видели в задрипанном фойе.
С кем любовалась Эйфелевой башней –

Той ржавой современницей твоей?
Не питерский понятен твой румянец –

Как солнце африканское разлит.
Виной тому – художник-итальянец!
Спиртным всё так же от него разит?
Порядочность теперь уже не в моде,
Художества твои гнусней его.
Тебе важнее монпарнасский Моди,
Чем ночи наши белые с Невой».

...
Париж, туберкулёзный Амедео
Гуляет вместе с «русскою сапфо».
Ах, быстро как проносятся недели,
А впереди не светит ничего!
Как ничего? А быстрые рисунки –

Шестнадцать ню из обнажённых Анн.
Серебряного века меркнут сутки,
Хотя Париж ещё золототкан.
Что ждёт их за печальными устами?
Посмертный и прижизненный почёт,
И судьбы с разведёнными мостами,
Над жизненной рекой, что утечёт.
«Шагал привёз в Париж волшебный Витебск»
И доживал свой долгий век Роден.
В Гранд-Опера? пойдите, вдохновитесь
«Шехерезадой» Иды Рубинштейн.

 

ТЕНИ  ДЛЯ  ОДИНОКОЙ  МАРИИ

 

Окружают Марию призраки и домовые.
Но ведьмой её обозвали тогда не вы ли?
Устраивает им стриптиз на маленькой кухне,
Где ужин под стать хозяйке – простыл и тухнет.
Демонстрирует она «сердечко» на длинной шее –
Подарок одного хлыща! Не сняла! Неужели?
Расстегнула рубашку медленно и бесстыже,
Распахнула прекрасные волосы пышно-рыже.
Призраки впились в неё, её же глазами!
Обнажённое тело взглядами истерзали.
Широко расправив ноги от нетерпения,
Она впускает тени в свои сновидения.

 

ПОСЛЕДНИЙ  ДОЖДЬ

 

По крыше стучал надоедливый дождь,
И будто бы чьи-то шаги 
Послышались, кто-то встряхнул макинтош,
Тяжёлые снял сапоги.
И чайник поставил на плитку – промок
«Не спи, очень времени жалко, браток!
Давай сигареты и чай»
И свечку зажёг – задрожал на стене
Аморфный его силуэт,
Как будто отмерил несчастному мне
Последний и скверный сюжет

 

Спросил я: «Ты кто? – в резком голосе дрожь. –

И как просочился сюда?».

 А он отвечал: «Я последний твой дождь.
Мы вместе уйдём в навсегда».
Закашлялся... и разливались в стакан,
Как слёзы – частицы его:
«Каким же ты молишься нынче богам?
Ведь нет в твоём доме икон...».

 
...
«Затянуто ль небо?» – его я спросил.
Он долго молчал в темноту:
«Всех вас провожать не хватает мне сил,
Но я до утра подожду».

 

КАК ДОЛГО  Я  БОЛЕЮ  НЕСТИХАМИ...

 

Как долго я болею нестихами, 
Нерадостью, немузой, неулыбкой. 
Меня метель повсюду настигает – 

Снаружи... и внутри рукою липкой.
Зима пространство всё заполонила,
И окна залепила мерзкой дрянью,
Как будто заморозила полмира –

В лицо нам белым тычется упрямо.
У нас уже сугробы выше крыши,
Под минус сорок застывает время.
До солнца даже в марте нам не ближе,
Чем до весны, до чёртова апреля.
Апрель заверещит многоголосо,
Своё тепло до донышка растратит.
И выйдут строчки из анабиоза...
И оживут в оттаявших тетрадях.

УЙДУ...

 

Уйду...
По старым ступенькам родимого дома,
По парку, где в детстве играла, в котором
Недавно совсем первый раз целовалась...
С собой забираю лишь самую малость:
Свой старый портфель, где едва уместились
Бельё, бутерброд, старомодные шпили,
В сознание вросших замызганных зданий,
Каналы с горбатыми чудо-мостами...
Накаркает вслед растревоженный ворон.
Весь мир, что был мной непоседливо вобран,
Засуну в пальто, в накладные карманы,
И с миром огромным – великие планы.

 

Уйду...
По голым трамвайным обыденным рельсам,
К ночным поездам и загадочным рейсам,
По узкому и ненадёжному трапу
К своим неизведанным новым этапам.
Прощай, шоколадно-ванильное детство...
Я в полог небесный стараюсь вглядеться,
Звезда путеводная всё ещё светит?
Меня подгоняют и листья, и ветер.
Ворсистый свой шарф размотаю в дорогу...
Огонь согревает меня, не продрогну.
Лишь только тоскливо на миг обернусь –
Меня провожают улыбка... и грусть.
И  ПРОДОЛЖАЕТСЯ  ВОЙНА

 

First, we take Manhattan.
Then we ll take Berlin
                       Leonard Cohen

 

Он из тех, у кого за войну искривилось сознанье.
Он запутался между реальностью злою и снами.
И, идя по Манхэттену, ищет пути к отступлению –

Где бы спрятаться, ночка-подруга пока не истлеет.
И мерещится, будто бы знамя со свастикой реет,
И немецкий сапог шаг чеканит

                                 вдоль бровки Бродвея.
Как овчарочий лай – повелительный тон,

                                 злобный выкрик.
Нет, не немец, не «польский ублюдок» он,

                                 даже не выкрест.
Город трупов, восставших из всех небытийных

                                                               окраин –

Кто сожжён был, замучен, расстрелян,

                                           смертельно изранен..
А за ними бредут их рассказы и их эпопеи – 

Будто ангела смерти они обманули, злодея.
Деревенская пани ему что-то шепчет по-польски,
Отдирая от ямы по-бабьи забитые доски.
До сих пор в подсознании спит на её сеновале,
Пусть война, как чумная беда, уж давно миновала.
...
А погиб он три года назад под завалами где-то,
И не выбраться больше ему из варшавского гетто...
Ведь у каждого мёртвого

                 с искрой предсмертной, подкожно –
Жизнь проносится та, что была бы

                                         когда-то возможна...
--------------

 

Навеяно  Историей любви  Ицхака Башевиса Зингера

 

 

И  ТИХО  ПАДАЛ  СНЕГ...

 

И тихо падал снег...
И мы с тобой застыли
В январском миттельшпиле,
В простывшей тишине...
...
И тихо падал снег...
Застыли в мёрзлой стыни
Фонарь, автомобили
На жёлтой полосе.
...
И тихо падал снег...
На город, на афиши,
На вечер неподвижный,
На этот год и век
Так тихо падал снег...

ЛЮБИМОЕ  ОБЛАКО

 

Звёзды свои наблюдаю туманного облика
Где-то в четыре утра – так прохладно-цветастого,
Но между ними вплывает прозрачное облако,
Словно забытое там чудаками-фантастами.
Не Магелланово и не какое-то Млечное –

Из повседневного света и пара намешано.
Наше, земное – такое привычное вечное,
Что постоянно парит над поэтами нежными.
Видно, от горных вершин не спеша оторвалося?
Может, спешило ко мне через волны Атлантики?
И переплыло из образа белого паруса
В розово-синие и аппетитные ломтики.
Пять Аризон пролетело, до этого – Мексику,
Лишь для того, чтоб критически я оценил его.
Вот, как могу опишу, хоть хромает и лексика,
И запятые не там от пиита немилого.
И потеплели небесные звёзды холодные,
Я опустился с небес вместе с росами ранними.
Солнце расплылось в улыбке плюмажными

                                                           хлопьями,
Будто напомнило мне – вот такие земляне мы.
...
Вот и совсем рассвело, звёзды все выключаются.
Облако – здесь? Да куда оно, милое, денется!
В космос, с тобой не возьмут нас, но чудо случается.
Облако, словно услышав, – загадочно пенится.

 

ПРЕДРОЖДЕСТВЕНСКОЕ

 

Мне машет мама крыльями-руками,
А я... меня ещё в помине нет.
Всё впереди у девушки, у Гали,
Во мне же нет ещё ни грамм, ни лет.
На этой фотографии давнишней
Я, может, где-то в воздухе витал
Средь запаха такой душистой вишни,
Наливки перебора и гитар.
Уже в её мозгу летало нечто,
Раскрывшей руки как бы невзначай,
Одновременно с той весной расцветшей,
И рядом с тем, кто чувственно молчал.
И книгу судеб, на мою удачу,
Раскрыл он и с сомнением прочёл
Такую знаменательную дату,
Когда на жизнь я был им обречён.
Я всё смотрю на царственную фею,
Взлетающую, словно светляки.
Я начал жизнь свою по мановению
Кокетливо качнувшейся руки.
Промчалось лето, примелькались ливни,
Уж поздно говорить и «да», и «нет».
Когда зимой в январский вечер дивный
Продрался с рёвом я на этот свет.

В  ОБИТЕЛИ  НЕНАВИСТИ

 

В обители ненависти – так плодородна земля,
Длинные реки полны всякой живности, рыб...
Чернозёмные жирные полупусты поля,
А ландшафт – от глубоких впадин до высоких глыб.
В обители зла залежи подземных чёрных морей,
Ломятся недра от золота и всякой руды.
У неё все признаки бедной родины, но уже не моей,
Она тяжело работает, но где же её труды?
Нигде не найдёте таких бесстыдных красот,
Природа как будто объятия раскрыла – «Жжж-иви!».
Но там обитает обманутый несчастный народ
И топит он дальние страны в их собственной крови.

 

 

 

 

 

 

 

 

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера