АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерия Олюнина

Наше чистое время. Рассказы

Наше чистое время

 

Где-то на подступах к Бешикташу ты решил меня cфотографировать. Смеясь, снял свои солнцезащитные очки и дал мне. Они сваливались, дужек было не закрепить, я стала нервничать, но ты сказал, что глаза уже уставшие…. Ну да, конечно, нельзя было что ли приехать на два дня, остановиться на ночь у Онура, как он предлагал?.Ночь ехали в автобусе…еще, как назло, доехали быстро, потом день шли по городу, и сейчас ты мне говоришь, что я плохо выгляжу...В конце- концов я прижала дужки твоих очков обеими руками, и потом на снимке, конечно, буду выглядеть нашим ответом Мунку - только с сжатым полусплющенным ртом. Наверное, и вправду нужно было заорать на тебя и сделать змеиный изгиб туловом, как модель Мунка, она конечно существовала…. Я и сейчас сама существую как модель Мунка, просто хочется орать, как я устала….

Ты фотографируя меня, меня не видишь. Если бы ты заметил это, все бы было спасено, но сейчас я смотрю не на тебя, а чуть выше, на высокий старинный дом, где двое мыли часы, швабрами натирали циферблат, как матросы палубу, что самой захотелось к ним проверить белым батистовым платком… Я стою и делаю вид, что смотрю на тебя, а сама поднимаю взгляд наверх. ….я не лгу тебе, чтоб ты знал, это ты лжешь, что нам нужно торопиться еще в этот Бешикташ, когда я хочу посмотреть, как мойщики натирают циферблат….

 

Не вижу толком, из-за твоих черных очков, как они держатся, проделывая все это. Зависают, кажется, над свой работой, а я яростно им завидую. Мне кажется, это отличная благородная работа мыть стамбульское время, почти как работать в Антарктиде поднимальщиком пингвинов….Эти пингвины падают, впрочем, причем здесь они…Хемингуэй бы точно сказал, надо бы запомнить это, вдруг эти пингвины еще пригодятся…

А тогда, год назад, в Стамбуле шел отвратительный моросящий дождь …

 

Нет, я всё же дорасскажу. Дело в том, что над Антарктидой с недавних пор стали летать самолеты, и пингвины, задирают головы, пугаясь, падают на спины и подняться сами они уже не могут….Они не могут перевернуться на живот, и вот приходят на помощь поднимальщики….

 

……я сказала «отвратительный моросящий дождь»….То, что он был год назад отвратительный, я только сейчас это придумала, потому что я уже так устала от этого Стамбула, и руки мои пахнут рыбой,странно, ведь мы не ели ее нынче! Ты еще скажи мне, как мы счастливы были, когда парень стоял на качающейся лодке и жарил ее для нас, ну да, нашел время вспомнить о том, как я подпрыгивала возле Голубой мечети, гоняя голубей…..да, да, конечно, я была счастлива тогда, но сейчас я не хочу это вспоминать.

Слушай, не трогай меня, не могу больше, твои руки пахнут так, как будто ты только что поднимал пингвина, и коснулся этой скользкой холодной рукой меня….он был вовсе не отвратителен, я так подозреваю, этот прошлогодний дождь…..он сам пах янык шекер – жженым сахаром, и рыба, что мы ели, тоже пахла им……И везде: и в дожде, и в нас, и в том, как потом старуха давала нам зерна для голубей, было так много сладости ….Тогда все было как у Кортасара в стихотворении, где за окном идет дождь и время, и я брала твою левую руку, прижимала к губам и чувствовала, что она все еще пахнет мной….

 

Эти три недели в анкаринском Этимесгуте…я уже стала на второй неделе чувствовать, что живу здесь твоей женой. Однажды стояла и смотрела из окна, как женщина, которая как будто вчера еще была двадцатилетней, а тут пропустив настоящий расцвет, в тапках, в хиджабе ведет сына в школу….У неё такой вид, будто она тащит своего маленького мужа, немного почтительно что ли, хоть и ругается , и подталкивает его, но все же ведет его как своего господина. Он скоро станет таким же как и его отец, ее муж, а она будет выглядеть точно также, как и сейчас….. Нет никакой разницы между женщиной из района Этиместгут – сорок ей или шестьдесят.

Я стояла и смотрела, подумав, что я давно никуда не ездила. Когда я в России, я все время каждые две недели куда-то езжу, а тут ….я вспомнила, что это Анкара, и я приехала сюда пожить, это и есть уже моя поездка.

Я хочу снять твои сломанные очки, посмотреть на наше чистое время и упасть…. Упасть…. Подними меня, обними.

Я просто лгу сейчас, смотрю вверх куда-то, уже поверх нас, и лгу тебе зачем-то, наверное, теперь так и будет да? скажи так всегда будет, что в каждом дожде не будет счастливого запаха жженого сахара, моего запаха не будет больше на твоих руках, так что Памук, прав ты, прав… одиночество –это свой собственный запах на своих же руках….

 


Лижущая камень и кровь

 

Я обнаружила себя ввинченной в какую-то ценную промысловую рыбу, то ли в форель, то ли в лосось, откуда мне знать. Я даже не знаю, жива эта рыба или мертва, так ли это важно. Можно лизать живую кровь, можно лизать мертвый камень, я все могу.

В эту минуту в мозге другим пузырем всплыло воспоминание, что вот однажды так уже было. Или похоже. Нет, наверное, все таки похоже, раз на ум приходит пасмурное декабрьское утро где-то возле Вильянди. Когда всех взрослых, всех разом отнесло от меня на тот берег озера, я видела их очень хорошо, слышала смех чьих-то матерей, которых сбрасывали после сауны в прорубь, но слышала все это словно через мембрану. Я стояла одна, ввинченная в многоснежную эстонскую зиму, свое одиночество, свое начавшее стареть детство.

Потом надо ухом я услышала голос своей матери, чтобы я шла вот по этим следам за отцом. Что такое следы? - спросила я. Мама сказала, вот эти вмятины и есть следы, ступай по ним, а то провалишься в снег. Я шла за отцом и мы уткнулись в поленницу дров, отец взял топор, это я сейчас понимаю, что это был топор, и стал рубить им дрова для костра.

Стук топора шел сквозь мою мембрану, я не понимала , что происходит, потому что интересно было смотреть за работающим отцом, но этот стук топора ранил меня, пробивал мою пленку, которая стала рваться, а на смену ничего не приходило.

Потом как-то ночью я проснулась от криков отца и слез матери, боявшихся литься. На столике напротив стоял мой телевичок, который подарил мне мой отец на Новый год. Внутренности его было легко вскрыть, я так и сделала сама и увидела несколько зубчатых колес, трущихся друг о друга, извлекающих механическую, словно всю в перетяжках музыку, и на экране так друг за другом, как в сказке Андерсена, ползли фигурки кукол. Они были черные, но я их не боялась, когда сломалась музыка, эти фигурки ползущие в тишине, стали меня пугать.

...Той ночью я сонная была, конечно, я была еще очень маленькая, гораздо меньше, чем моя младшая дочь теперь, и поняла, что оставаться в комнате с молчащим телевичком, в который поселился крик отца и слезы матери, мне нельзя…

Я выбежала и протянула руки стоявшей возле моей двери маме. Она , кажется, специально стояла у моей двери, сдерживая рыдания, чтобы меня не напугать, но в то же время она искала у меня защиты. Отец вдруг исчез, и мы с мамой остались одни. В тот день я впервые захотела, чтобы отец умер, но небольно, чтобы его просто кто-то забрал, унес, стер.

Мама уложила меня, и я утром встала и пошла в ее комнату.. Она лежала, маленькая какая-то, боже, да ей было-то лет тридцать, наверное, она лежала, уткнувшись в диван, в сбитую простынь, и лицо ее было чужое, распухшее. Вся обивка дивана, где она лежала, были в пятнах крови.

Нужно их было как-то уничтожить, смыть, но мама потом только замыла их, и эти пятна остались с нами еще на два мучительных эстонских года.

Однажды мама приготовила на обед куриный суп, но он пах рыбой. Она смеясь сказала, что здесь кур кормят рыбой, не знает теперь, как назвать этот суп правильно, быть может ухой?

Потом я обнаружила в своей памяти какой-то сосуд, который горел в ночи. Это уже была другая, сибирская ночь, я долбила этюды Черни, в полной темноте дома, а на пианино стояла керосинка. Не смотря на мороз, все дети были на улице, я слышала их голоса, сквозь ошметки хроматической гаммы….

Боже, как я устала лизать камень, мне срочно нужно в кровь, выйти из камня, ведь скоро конец лета-начало осени, а там и есть уже не надо, я могу погибнуть и остаться в этой холодной, гиблой воде, станут тупыми зубы….

Я нашла еще теплую живую рыбу, чтобы поесть наконец-то перед долгой зимой, поесть так, чтобы не издохнуть, тут перед глазами поплыли слова из звонка мамы, которая сказала, что она уложила наконец-то отца. Потому что час назад он мог зарубить ее топором. Неужели это был тот же самый топор, которым он рубил дрова для нашего костра, почему-то подумала я, и разрыдалась на груди у мужа, который посадил меня на колени, как ребенка. Так мы и сидели: он держал меня, а я держала на своих руках мать, которая плакала на моей груди, хотя она была очень-очень далеко….

Нужно найти другую рыбу, чтобы полизать ее кровь. Эта не понимает, не слышит меня! Эта никакая не ценная рыба, а тупой японский телескоп с выпученными глазами. Я понимаю, впрочем, в чем дело, когда горе, японцы не плачут. Нужно срочно от нее отделаться, это она прилепилась ко мне, сука!!!….

В эту самую секунду позвонила мама и сказала, что умер отец. Я сказала маме: я тебя люблю и повесила трубку.

Она пришла и официально так, чтобы не разрыдаться, сообщила мне, что то, что отец умер, скрывали от нее и дежурные врачи и сестры. Она не знает, почему. Была суббота, никто не хотел выходить и общаться с ней, и только проходивший мимо мужик промолчал ей про отца. Она вышла в палату, и увидела кровать, на которой она оставила его вчера. Она была пуста, и матрас был свернут.

Я никогда не видела и не увижу ту кровать, где умер мой отец, но когда мама прошла в ванну и заставила себя выплакать все слезы, которые стояли у нее в горле с той самой эстонской ночи, когда я осознала себя лежащей в чавкающем, пульсирующем чреве жизни, я сорвала окровавленную обивку с зеленого дивана, где тридцать пять лет назад плакала моя маленькая мама и я стояла над ней, и детство мое медленно перетекало в старость….

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера