АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Арешин

Тело (путь нашедшего себя метасущества)

СХОДКА.

Сад пересадных нив. Укушенные дотла сходятся верить в низ. Слово сказало «со зла». Мы еще под дождем. Прячемся от дождя. Смотри! Каленым гвоздем нам отсюда бежать, если они заметят нас, подсматривающих за кровотоком, скрывшем устои дна.
Они это старость блаженно кивать – в ответ – нервам. Они перебитые кисти. Они перебились слабым ударом. Им было достаточно просто удариться в систему. Запомни раз и навсегда мою очертевшую философию: «Никогда не бей первым! Всегда убей его первым!» Пусть он харкает кровью, изрыгая дикие вихри проклятий. Пусть он падет в обиду. Пусть он уйдет. Пусть он сдохнет.
Soll er wetzen die Rachen.
Soll er wetzen die Rachen. Они – перебились. Мы не перебьемся, но если случится и нам перебиваться – я мечтаю – этим гвоздем запороть тебя, а после управиться и с собой.
Глаза твои выпадают в сторону мысли моей. Чего ты боишься, mein Engel? Мы не станем помехой этому сборищу.
Einfach wir ansehen.

ХОР.

Невидимое дно, сломавшее ресницы смыканием век, поверь: давно чужим домам не снится словное. Я понял это на выходе, когда заколачивал двери сна. Сна неизбежности. Долго он мучил больную мою голову. Теперь я свободен передавать пережитое.
Сон. Стремнина, перекатывающая куски ила, впадает в застывший водоем.  Невменяемые голоса. Кажется это хор. Звуки его тиною покрывают водоем, отчего он кажется мертвым. И небо серо. И не дышит нелепая жизнь…
Но нет: тина изредка шевелится. Это означает, что кто-то заперт там. Он движется в сторону свободы, рождает попытку за попыткой. Тина оказывается сильнее.
На губах исполнителей утопической песни верткая личина. Образ стерт. Нет-нет, я не рассчитываю ни предать анафеме, ни благословлять  эту  горлодавку. У меня другие цели здесь.
Будьте покойны, mein lieben Engel.

ЛУНАТЫЕ ОПАСЕНИЯ.

Уснул мой верный диск. За полночь тишина луной туманно заглянула. И доски замолчали в моем проклятом утопать доме. А за окнами зрения, объединяя столкнувшихся в саду пересадных нив в одно существо, воскресает сырая серость.
В кустах. Сидит. Серая мышь: в глазах желание стать крысой. И: алчность без краев. И мнится мне: она не одна там. Пытаюсь увидеть врага в затылок. Враг всегда смотрит в меня. За глаза.
Несчастно мне. Зачем я дома один, зачем не позвал друзей, когда эта красноглазая тварь из опоганенных сбродом когтистых, ободранных (будто терновых) кустов влезет во внешний мир? Что сделал я ей дурного? За что она встанет в зеркале своими цепкими сухими лапами напротив моей шеи? За что она прогрызет мне кадык и юркнет в эту черную дырку? Зачем?
Зачем нет у меня друзей?
Наверное, крысе интересны мои внутренности. Да, скорее всего. Поэтому нужно научиться выговаривать пару-тройку слов об этом деле. Не то она сожрет меня каким-нибудь легкомысленным вопросом.
Ты знаешь, mein Engel, напрасно вспомнились мне мои небывалые друзья: небыль до добра не доведет. Гвоздь – мой  лучший друг. А разве ты: друг мне?  

DIE ENGEL GESAGTEN.

Открестись! гвоздь не станет другом тебе, даже если ты сам будешь гвоздем. А это смысл жить во всех мирах, неизвестных тебе. Во всех мирах да во всех обстоятельствах, причиненных к обезболиванию посторонностей.
1.Не смотри на меня.
2.Не повторяй всего, что я говорю тебе, действием.
3.Не пытайся сделать так, чтобы я повторила тебя собой.
4.Я говорю, значит, открываюсь внешне.
Ты видел внутренности ангела? Так-то! Меня мучает единственная моя внутренность – пустота. Попытайся вскрыть меня и умрешь. Пустота – субстанция, передающаяся адепту, вскрывающему внутренний мир.
Не стоит погружать тебя во мрак принадлежащих тебе самому гипотетических находок и убеждений, поскольку однажды ты поймешь одну верную вещь, которая уже заложена в тебе.
«Сходка это ты».

ТРОПИНА.

Отесанные деревья. Ограненные облака. Упавший на почву ранет. Искрученные руки и ноги. Скамейки сада изогнуты раздвигаемыми на них во время оно дамскими и мужскими коленями. Гравий, перемешанный с дресвой,  впиваются в мои воздушные подошвы.
Вдоль тропы непроницаемо завивается болотная темень человеческих мозгов. Мне ничто не кажется здесь сколько-нибудь странным.
Я потерял из вида сходку. Мне было мерзостно смотреть на сборище ублюдочное. Теперь просто невыносима мысль о существовании вне наблюдения за наблюдением выделываемых ими мерзостей.  
Meinе lieben Engel mich geworden.
Незачем говорить, что одинокое тело обязано обезлюдеть, так же как опустошается перенаселенная людьми планета.
Понятое потеря привело меня в прошлое время, поскольку потеря оказалась находкой живого трупа. Это была крашеная пятнами крови блондинка. Широко открытые умершему ей миру глаза холодного серо-зеленого цвета напомнили мне какую-то внетелесную гадость, очень внятную внешнему миру. И ее сотворил я.

*  *  *

Золотая! Деревья уснули
неприметно труби – не зови –
отороченный крестиком нулик
не разыщешь дремотой любви.

Или рвань полнолунного ситца
или высохли стекла глаза
просыпаюсь: волчица – сестрица –
говорит  мне о том, что гроза

нереальна. Такая досада:
над ногами сугробистый путь
ей хотелось хоть в тени от сада
одинокую тень воткнуть.

Пусть любовней
мужей всех и дщерей –
что дремотой тебя не нашло –
только кровная вера в потерю.
Оттого так в бездушье светло.

Не раскайся. Родимая, бестия
я тебя где не хочешь найду.
Отороченный нуликом крестик,
ныне будешь со мною в аду.

АД.

Ангела вне меня переехало сном. Ангела во мне удавило песней. Он орет разорванным ртом “Ich auferstanden!”
Черт! Не знаю, зачем ты мстишь за себя и прочую породу сродного сброда. Сегодня такая тишь у людей. Не делай лучшей погоды: люди так обожают мытье военное. Накажи их злословной и многозначительной тишью.
Знаю. Война от меня далеко: красное вино разъедает мне вены. Опьянение – приступ боя. Я долблю чужими головами стены, встающие преградами на моем пути. Мне пустяков тот, кто не долетел до постижения того, что необходимо ехать на чьем-то горбе, а не везти.
Не стоит мне расплачиваться «за» двумя голосами, но все же если не отвечать, а молча продолжать абсурдную волокиту ожиданий невидальщин – сгорю. Мне и так ежечасно делается все стыднее и стыднее перед укушенными.
Золотая, крашеная кровью! воскресни! ты еще обвязана быть здесь! синева твоих губ – просто джинсовая ткань – перед синевою, заключенной в фиолете моих тебе чувств. Пойми же: другой мир не сможет существовать без тебя.

*   *   *
Но: другой мир это я. А если я жив, значит, ты во мне.
Но: что же такое тогда лежит, легко присыпанное гиблой листвой? Ты во мне, ты снаружи… меня просто рвет желание воскресить плоть твою.

Словно воскрешение.

Когда определяешься до подлости скупым на СЛОВА, когда являешься мучимым этими самыми словами, поневоле приходится встречать собственное отторжение. Отторгая себя, остаешься невозможно – один – ищешь образ воскресить.
Сине-зелеными струями расползается трава. Так невесомо; от безоблачного напряжения в позвоночнике шелестит листва. Не имею никакой потребности в единении. С кем бы то ни было.
Какого черта твой труп?
Редкое: через время повернутое передом окно. Вязко. И под снегом – забытого момента глоток. Я чувствую, насколько тебе безразлична моя будущая попытка воскресить твое тело.
Правило исключения из твоего мира тебя, золотая, и есть воскрешение. Тело мое помнит, как выкидывать собственные творения во внешний мир. Помнится даже метод оживления выброшенных мертвыми.
Оставляешь не душу – тень – на месте себя, входишь в тебя, засмотревшуюся на тень, прирастаешь,  встаешь твоим телом. Несколько шагов – бесконечный до смерти завод ему. Будучи в твоем теле, речешь заклинание, сотворившее тебя, и возвращаешься в свете болотной темени в себя.
Ты жива, mein Engel. Мне не хочется верить этому: –
мне видна метаморфоза, проистекшая во мне.

РЕЧЬ ВОСКРЕШЕНИЯ.

Опрозраченная тень волнисто плыла на моем месте, когда я входил в найденный труп. Нечто владело ею. Этим нечто – не  позволившем ей покинуть неначертанный круг – была  ты, золотая, заключенная в ней.
Войдя в одни из девяти входных е.ворот умершей земли, я увидел яркое свечение, вином разливающееся по рукам и ногам, разбросанным в саду. Ноги вставали и, запинаясь – падая – вставая – шли. Руки ползли, цепляясь за павшую листву, за пни, за рвущие насмерть ветки. И свет тот был так ярок, что  страх пришел ко мне. И обернулся я назад, пытаясь найти человеческий разум. Но не было ли видение следствием самого настоящего человеческого разума?
Красный свет, изливавшийся позади, был приятно-тусклым, таким, что захотел я повернуть время и пространство вспять. И продолжать движенье вперед. Слово, неразумное слово, послышавшееся в тот момент, решило мою участь за меня.
«Тупа дрянь. Тупи, – дно дрожью всечет в тело тень: нет: стон / нот стен нет.
Я – мираж / жар – имя.
Ты – быт.
Сойдешь в пекло: темь; семь плюс три минус гвоздь; вилы трезубые: зуб из трех; плачь, трижды отрекшийся знак мой.
Ров в ор твой как пулю в пулю в тело распятого вверх ногами. Ты быт, бог: избыт. И: не быть впредь.

ОТЕЛЕНИЕ.

Тело отЕлилось. Я никогда не задумывался, что подобные вещи могут иметь место во мне. Но: теперь я не могу отрицать тяги ангела к телу воскрешенной мною золотой.
Небыль повернула ко мне поганый лик свой.
Всего на мгновение кажется он уродливым: так быстро привыкают жить на Земле, не замечая, откуда вытекает дерьмо и взрастают красоты. Не потому что слепы, а так,  от нечего делать и привычки ловить кайф. А еще от вечного ожидания чего-то понятно-необъяснимого.
Надглазные прямые, несгибаемые эмоциями, над белизной яблочной. Яблоки прожжены раскаленными прутьями-спицами вечности. Черные дыры. В них выглядывает некая неопределенная дорога с несколькими вилками. Дорога странна: зачем развилка, если идти дальше – параллельно? Чтобы потом съехаться и войти в одну дверь? В ад?
Да. Тонкие ароматные ноздри, слегка приоткрытый, приглашающий причастию рот.
Не спеши причащаться! дорога, так ясно виднеющаяся в черных дырах, выезжает изо рта. Будь осторожен! ты знаешь, что может попасть в тебя во время невинного поцелуя?
И все-таки ты причащаешься. Ты уходишь в ад, чтобы вырваться из тела твоей золотой диким ревом.  Холодным червем ты взрываешь все ее миры. Вначале это действие глубоко поверхностно, потом ты увлекаешься своим увлечением, доходишь до нужных тебе ответов, но понимаешь: они не вместятся в тебе. А золотая твоя светится кислотными красками, озаряя окружности.
Твой ненаглядный ангел вернулся во внешний мир. Ад, разрезанный пополам, сшит кровью. Воскрешенное тобой тело – неизвестно кем зомбированное – уходит. А ты, успокоенный внутренней тишиной, понимаешь то, о чем раньше не мог и мечтать:

*  *  *

ночь-звезда призрачная
во лбу
глазах
душетеле
и прочих моих пространствах
вижу насквозь
тобою

вру, люблю, выдумываю
убиваю
воскрешаю –
нечто образное –
она хочет бросить меня
чтобы ослепнуть

семеркой прикидываюсь
Плутона загораживаю в себе
слышу:
лед там, где три года была вода
вода
хлором и фтором
крашеная

она испугается
выбросить меня
нахрен
вдруг камень найдет на косу
т.е.
кому-то повезет, а ей нет

ОКОНЦОВА.

Мое тело нашло выпавшего из меня ангела. Зачарованная, даже зомбированная, бледнолико сливаясь с небом и снегами, она смотрела мне в глаза. Все вокруг немотствовало, когда ее венозные губы расчерчивали воздух.
Тупо тихо. Бело будто зимняя ночь. Не помню, к чему мои движения были нервными: взгляд не успевал примерзнуть ни к одной из обессмысленных мною вещей.
Молитва спаянным в скресте двоим отвалила в уши моему прибитому богу. Я выпал на улицу. Бог молча присматривал за моим медленным опьянением.
Я бесконечно буду продолжать молитву. Даже если не буду в нужде:
Скрест: на кресте звезда. Подкожно течет металл. Холодно в телоздании, чтобы не остывал.
Верь. Не пытайся меня понять.
Здание: взмытый мир в попытке понять. Черта заструнила мир. Синие губы. Не так…
…верь. Не пытайся меня понять…
…кто я бывать с тобой? Жечь обмедненный лес: в правой ладони боль, жгучая: стремный столб: падающей воде ноги оближет огонь. Воздух = земля. Мой трон – править слова нигде:
нечего изменять:

хочу выебать этот мир,
за то, что в нем нет меня.

Я – кровью сшитое мы.
Только там нет меня.
Пытайся понять. Не верь.


Молитва спаянным в скресте двоим отвалила в уши моему прибитому богу. Я выпал на улицу. Он молча присматривал за моим медленным опьянением.
Тупо тихо. Бело будто зимняя ночь. Не помню, к чему мои движения были нервными: взгляд не успевал примерзнуть ни к одной из обессмысленных мною вещей.
Мое пьяное тело нашло выпавшего из меня ангела. Зачарованная, даже зомбированная, бледнолико сливаясь с небом и снегами, она смотрела мне в глаза. Все вокруг немотствовало, когда ее венозные губы расчерчивали воздух.
Тихое, плавное, белое нервно заерзало, заскрипело; зрение мое закачалось, будто в глаза провели электричество.

Кто: существо?

дерьмовое послание на стене
тревога
слижи его
быть может оно станет ответом
твоему любопытному языку

кто не играет тобой?

не верь
будь готово
принять смерть
существо прочитывает послание

« в погодную боль
гром перекатывает меня
битое стекло кожей
соленое море ступнями изрезанными
гвозди ладонями пробитыми
чувствую »

кто бы ты ни было существо
теперь не помысли выйти на свет
не включай электричества на кухне
будь во тьме
светись
я не хочу
дважды тебя потерять

ДВОЕ.                                                                              

Села чёрная мягкая тонкая трель  на  куст  черноплодный  и крона её засверкала ярчайшими красками света. Кузнецы по  кудрявой полночной траве отминорили готический металл.  Небо покапало в небо. Застывшие чувства некоего не то  глухого, не то хрипого (не то всё в обойме)  поймали бездумьем напряжный покой. Сквозь камень окупорошенный услышал он проточину ночи – пошёл заглядывать ввысь.  
Гляди  же:  и  губы  и  плечи  и  тонкие  ноздри (он  видел/он  любит), мечтатель, хотел он распеть.
Но: волос: резиновый  дым  ниспадает… …мерцание – голос – прикосновение связкам – скрип  и  удар  по  ушам… …прочь,  память! не мучай беднягу, охрипшего ночью по волосу.
Сегодня не станет там некто хрипеть, запутавшись  волосами, ни словно ни сладко, ни плавко,  ни  плавно;  незвучно  губами  коснётся  он  соли  платка  её  ожиданья  и  токнет  его  немота.
Темнота. И чисто по-женски, и чисто, по-детски  прикажет  она  воспевать  и  губы  и  плечи,  и  тонкие  ноздри  и  душу… …которая  есть?..
Он  посмотрит  сей  час  немотой  с  проточиной  песни  в  слезе  на  неё.  И  мысль  порвёт  окостевшую  ткань.
«Слепая  любимая  горе  принцесса, mein Engel, мой  голос  посеян  тобой.  Слизни  этот  лик  на  глазах  моих  серых  и  голос  мой  верный  взлетит  тобой  о  тебе».

И ответила она: «Забудься. Не мучь меня своими выходными выходками из тела. Я – ангел. Между нами ничего общего быть не может.
«I’ am sorry! I just throw you away»!
Он вытащил спрятанный в вене гвоздь и наотмашь проткнул свою возлюбленную. Шляпка гвоздя легко прошла в жесткое женское сердце, застряв на выходе из тела.
Опустевшими движениями он медленно и осторожно развел руки убитой под углом девяносто градусов к туловищу, связал ноги, встал у  ее головы – пентаграммой: разведя руки и ноги в стороны.
«I’ am sorry! I just throw you away! » – крикнул он, отвесно падая на торчащий из трупа гвоздь. Но еще долго лежал он так, ожидая смерти. Ему все грезилось:

Это только ты. Меня не было.
Это только ты. Меня нет.

Будто стоило казниться тем, чего ты никогда не совершал.

К списку номеров журнала «АЛЬТЕРНАЦИЯ» | К содержанию номера