АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Светлана Менделева

Неделимое целое. Интервью главному редактору «БВ» Сергею Слепухину

С. С. Добрый день, Света. Когда художник Изя Шлосберг познакомил меня с вашими замечательными стихами, я, честно говоря, даже не подозревал, что вы – поэт поющий, что по свету успешно гастролирует  дуэт Светланы и Александра Менделев, что многие читатели «Белого ворона» давно знают, любят ваши песни и с нетерпением ждут встречи с ними.           Было бы правильнее взять интервью у всех участников коллектива, но наш альманах – журнал литературный, и, в первую очередь, нам интересно мнение автора стихов, его рассуждения о строках, рождающих песню. Кстати, как вы их называете – стихи, или тексты? Помните, в конце 80-х возник жаркий спор, можно ли называть жанр авторской песни поэзией?


 


            С. М. Добрый день, Серёжа. В авторской песне попадается много разного.  Что-то можно без преувеличения назвать серьёзной поэзией или музыкой, что-то симпатично, но вторично, немало и откровенной самодеятельности не самого высокого полёта. Почти всё, что я пишу, надеюсь, можно назвать стихами. Но признаюсь: случались и тексты, однозначно подчинённые музыке.


 


            С. С. В русском сознании происходят подчас удивительные вещи: чтобы назвать зарождающийся стиль или жанр, русский человек нередко «прибирает к рукам» чужие слова, понятия из других языков и культур,  при этом нещадно перевирает смысл, изменяет его до неузнаваемости. Так в шансон превратился блатняк, а верлибр, некогда родившийся вместе с отличающей его ритмической метасистемой, стал попросту конструктором по сбору железобетонных стихостроений, легким инструментом для поэтов, понятия не имеющих о приемах стихосложения.


            Так вот, я к слову «бард». Хотя кельтское  «bardos» не таит в себе ничего особенного и в переводе означает «бродячий музыкант», все же имеет смысл напомнить, что в Великобритании Бардом называют только одного автора, и имя его – Уильям Шекспир! Не чувствуете ли вы снижения значения этого слова, если мы говорим об отечественных бардах?


 


            С. М. Прибирать к рукам чужие словечки – дело обычное для каждого языка. Понятия, родившиеся в другой культуре, часто более легки и ёмки, иногда добавляют к основному значению дополнительную коннотацию, оттенок. Кстати, не могу придумать подходящего одного слова для поэта-певца-гусляра-шута-балаганщика, работающего в жанре авторской песни. Слово «бард» в этом смысле – неплохой компромисс.  Сегодня к слову «бард» отношение пренебрежительное, с налётом эдакого лёгкого презрения жителей поднебесного литературного бомонда к братьям-плебеям. Но я думаю, и наши «поднебесные» коллеги вряд ли ставят себя в один ряд с Шекспиром!..


 


            С. С. Не секрет, что бардовская поэзия  родилась из городского романса, солдатский, тюремной, студенческой, дворовой песни. Поскольку рождение пришлось на шестидесятые, «оттепель» – время массового исхода страны из сталинских лагерей, то уголовная лирика, игра в блатную песню для людей имела огромное значение. Теперь, как мы выяснили, тюремная, лагерная поэзия «отпочковалась», превратившись в так называемый шансон. Чем же в настоящий момент «питается» бардовская поэзия? Какие ее источники?


 


            С. М. Очень зависит от страны, круга, вообще стиля жизни. Источники в каждой земле – разные. Я плохо себе представляю, чем сегодня «питается» российская авторская песня. Предполагаю, что она стала левой рукой эстрады. Или привитой веткой литературы для избранных. В эмиграции дело обстоит, на мой взгляд, проще. Нас «кормят» два основных источника. Первый – воспоминания юности, та страна, которую мы привезли с собой – с Совком, Перестройкой, студенческими романтическими бреднями и прочей милой сердцу ерундой. И – сегодняшняя наша жизнь – напряжённая, жёсткая, временами циничная, но требующая здорового (иногда здоровенного!) чувства юмора, чтобы выстоять. Вот эта гремучая смесь романтизма и чувства юмора и питают сегодняшнюю эмигрантскую авторскую песню. Кажется, я обозначила новый жанр. J


 


            С. С. В стихах предыдущих поколений бардов превалировала речь от первого лица. Вспомните: Андрей Вознесенский: «Я – Гойя», Евгений Евтушенко: «Я – египетская пирамида», Владимир Высоцкий: «Я – “Як” – истребитель», Владимир Бережков: «Я – потомок хана Мамая».


            А в наступившем веке вместо «я» – «мы»? «Он»? «Они»? «Оно»? Чья это речь, к кому обращена? Она – интровертна? Направлена вовне? В широкую аудиторию, допустим, стадион 60-х? В камерный зал – избранным, посвященным?


 


            С. М. Думаю, авторская песня была и остаётся жанром камерным, разговорным. Кстати, к веку интровертность поэзии не имеет никакого отношения. У кого-то всегда «я», у кого-то, как правило, – «мы». «Каждый пишет, как он дышит», – я согласна с Булатом Шалвовичем. Моё «мы» объясняется просто: мы с мужем Сашей вместе с 18-ти лет, и очень многие беды и приключения мы проживаем вместе. У меня даже есть стихотворение об этом:


 


Моя любовь, твоя любовь – они всему причина.


Но тянется морщина – одна на пару лбов...


 


 


            С. С. «Под музыку Вивальди…» – песня Берковича и Никитина, но стихи-то – поэта не поющего, вполне себе «бумажного» – Александра Величанского. Конечно, есть объяснение, почему, в какой-то момент советской истории барды вдруг перестали писать свои стихи, заменив их лирикой Серебряного века, строками Левитанского, Самойлова, Мориц, Евтушенко, Смелякова. Как сейчас обстоят дела, сегодняшняя бардовская поэзия в полной мере авторская?


 


            С. М. Авторское «прочтение» любых стихов очень меняет их. Я иногда читаю и пою одно и то же стихотворение, даже в одном концерте. Воспринимается это всегда по-разному.


 


С. С. Искренность, юмор, чистота, «детскость», трогательный оттенок сказочности, вольная воля, удаль, сердечный надрыв, удача, мужская дружба – что теперь отличает бардовскую поэзию? В чем ее «изюминка», сила притягательности? Может быть, это просто приятная дань традиции, уходящей молодости, для многих из нас стройотрядовской, туристической?


 


            С. М. Я думаю, нет бардовской поэзии. Есть песенная поэзия вообще. Но в любом песенном жанре есть стихи, которые трогают, резонируют, а есть те, что оставляют вас равнодушными. А что в них «отзывается», не так важно. Песня, если это настоящая песня, это новое неделимое целое. Это – драгоценное, только случается нечасто. А бывают просто стихи, искусственно соединённые с музыкой, эдакий брак по расчёту.


 


            С. С. Помнится, четверть века назад один человек предложил мне написать тексты песен. Это был мой покойный земляк Саша Козлов из студенческой рок-группы «RTF». Как я ни мучился тогда, получались стихи, лишь пригодные для литературного журнала, но не для голоса. Одно – «Крыса» – было вполне приличным, но уж больно походило на песенные тексты группы «ДДТ».


            Ну, не получилось и не получилось! Ничего страшного не произошло. RTF справилась, вскоре успешно преобразившись в «Агату Кристи».  И я не жалею, уберег меня ангел-хранитель! J


            А у вас как это получается, Света, – писать стихи для песен? Ян Парандовский в книжке «Алхимия слова» привел много советов, должных помочь сочинителю. Кто-то «творил», низко свесив голову с софы и высоко задрав ноги, кто-то – вдохновлялся запахом забродивших фруктов…  А у вас есть собственные секреты, Света? Признайтесь! J


 


            С. М. Главный мой секрет – настроиться на волну. Иногда это мелодия, иногда стихи. Но всегда – ритм. Вообще я очень серьёзно и бережно отношусь к материи языка, смакую его, как гурман, но по-настоящему растворяюсь только в музыке.


 


 


            С. С. Несколько неприятных вопросов. Поэт Алексей Цветков отозвался о Булате Окуджаве: «Он обслуживал особый контингент: шестидесятников, потерянное поколение советской России, этих недоевреев, ушедших в пустыню, но так из неё и не выбравшихся, хотя сорок лет уже миновало. <…> Окуджаве помешал остаться безвредным его реальный талант и благоговение этой  аудитории: она развратила его, а он, ложный мессия, ответил фатальной взаимностью».             Дискуссия, помнится, развернулась десять лет назад в ЖЖ Цветкова. Что бы вы ответили литературному мэтру, чем возразили?


 


            С. М. Думаю, слово «обслуживал» в таком контексте не совсем уместно. Кстати, эпатаж – отличное средство саморекламы, подозреваю, это вполне могло быть неосознанным мотивом к подобным высказываниям. Спорить с Цветковым не буду, не вижу смысла. Кстати, на «благоговение аудитории» перед Окуджавой эта дискуссия, мне кажется, ничуть не повлияла.


 


            С. С. Амплуа Окуджавы в оценке амбициозного Цветкова – быть «Лукой из горьковского “На дне”, “безумцем, который навеет”».  Так ли? А мне кажется, Окуджава и сейчас не отменяется, напротив, он очень актуален!


 


А люди в зале плачут-плачут –


не потому, что славен я,


и не меня они жалеют,


а им себя, наверно, жаль.


 


            Для поэта в России вновь наступает время  выбора: стать или не стать бумажным солдатиком, отважно шагающим в огонь, обрести  уверенность или счастливо забыть, что ты – тот, кто «переделать мир хотел, чтобы был счастливым каждый». Насколько это важно для вас, Светлана?


 


            С. М. Очень важно. Моя страна сейчас – Израиль, и здесь я пытаюсь «переделать мир», но песнями и стихами, потому что это – моё оружие. Баррикады у нас как-то не приняты. Кроме того «шагать в огонь» – не всегда самое эффективное средство борьбы за свою гражданскую позицию.


 


            С. С. Что случилось с политической песней? Помните коллективы, ансамбли со звучными названиями – «Гренада», «Аванте», зажигательными «Hasta Siempre Comandante», «Viva la revolution»? Эта разновидность бардовской песни приказала долго жить, умерла совсем? Кто-то пишет теперь подобные стихи на русском, поет песни?


 


            С. М. Да, в Иерусалиме есть даже Клуб политической песни. Но это – далёкая от меня тусовка. С советских времён словосочетание «Политическая песня» для меня имеет недобрую коннотацию. Видимо, побочный эффект советской пропаганды. J Кстати, это ещё вопрос, что называть политической песней. Вот это стихотворение «Война» – политическая песня или нет?


 


Как близко подходит война,


Как быстро темнеет тревога...


Обнимет меня у порога


Моя неродная страна.


Мы кружим по разным часам,


Мы бродим по разным дорогам.


Но всё же блуждаем под Богом –


Всё ближе к его небесам...


 


 


            С. С. В конце 80х в связи с отменой литсоветов и цензуры произошло размежевание бардов на артистов и собственно поэтов, исчезла грань между официальной и неофициальной поэзией. Простите за нескромный вопрос, Света: вы себя к кому относите – к артистам, или к поэтам?


 


            С. М. Похоже, я человек растроенный (увы, часто J). В моей внесемейной жизни существуют три «ипостаси». Одна – математик-программист. Вторая – поэт, замкнутый интроверт и принцесса на горошине. А третья – артист, человек сцены, шоу-мэн. Эти три альтер-эго привычно ведут мирное сосуществование, потому что я умею их разделять и разводить по углам. Так что отношу себя и к тем, и к этим.


 


            С. С. Однажды мне показалось, что в обществе интерес к «песням нашего века» пропал совсем, скис. Это беда отнюдь не КСП-движения, а общая тенденция, характерная, например, и для рок-поэзии тоже. Покойному Илье Кормильцеву приписывают изобретение словечка «рокопопс». Под ним понимается конформизм, автоцензура, нередко сделка с совестью, версификация, формальная имитация, своего рода ГМО, коммерческий, «съедобный» продукт, удобный для массового потребления. Можно ли по аналогии с рокопопсом говорить о бардопопсе, Света?


 


            С. М. Бард-попса несомненно существует. Но мы с Сашей не зарабатываем этим деньги. Это даёт свободу, и мы её очень ценим.


 


            С. С. У Михаила Щербакова, одного из наиболее заметных современных авторов, есть такие строчки:


 


Кончался август, плыл туман,


Неслась галактика…


По речке плыл катамаран…


Кончалась практика.


А мы на встречу по реке


Шли на кораблике


И рассуждали о грехе


И о гидравлике.


 


            Цветков, удовлетворенный эффектом, произведенным в Живом Журнале, чуть позже написал эссе «Кислород». Это статья об Окуджаве, посвященная поэту Сергею Гандлевскому.


            «Мне вспоминается, что в день смерти Окуджавы я как раз случайно оказался в Москве, а на следующий день мы с Гандлевским по какой-то забытой надобности отправились через Арбат и столкнулись с огромной толпой, охраняемой почтительными ментами, один из которых ввёл нас в курс дела: “Окуджаву хоронят”. Таких слов, и в таком тоне, из уст правоблюстителя я не слыхал в жизни и больше не услышу – случается, как известно, раз в двести лет. Тогда мы ещё раз взглянули на толпу, и Гандлевский сказал: “Байдарочники”. Да, это были они, большей частью никогда не виденные люди с такими поразительно знакомыми и приятными лицами, в основном нашего возраста или старше, но была и молодёжь, совершенно вперемежку со старшими, но не стеснявшаяся, в отличие от многих сверстников, общества замшелых родителей, на равных с ними, вскормленная у негасимых костров КСП. Это были они, потерявшие сбережения и некогда престижные профессии, рухнувшие в православие пополам с Рерихом, недоуехавшие в Израиль и Америку».


            Во как! Так есть ли порох в пороховницах у «деток», некогда «уведённых покойным дудочником в пустыню», но нашедших из нее – как считает авторитет – лишь единственный, естественный выход – в смерть?


 


            С. М. Отвечу от имени поэта-интроверта в себе: я не берусь рассуждать о чужом «порохе». Я пишу для себя. Если это ещё кому-нибудь нужно и у кого-то резонирует, – что ж, это мне дорогой подарок. Мы – поколение, «доуехавшее» из Страны Советов. Я отвечу цитатой из своей старой песни «Прощание с Москвой», написанной через пару лет после переезда в Израиль.


 


 


 


Наши тихие души отважны,


Наши тощие крылья сильны.


Мы, ходить начинавшие дважды


По колдобинам каждой страны, –


Мы привыкли к плащам и котомкам


И к своей торопливой судьбе.


Но детьми увезённым потомкам


Мы расскажем потом о тебе...


 


            Речь здесь – о Москве. Наши дети выросли в другой культуре и живут в другой реальности, и к сожалению не слушают Окуджаву. Высказывание Цветкова меня не трогает, оно не про нас.


 


            С. С. В течение десяти лет после написания мастером и учителем  злобного эссейса много-много «байдарочников» разбрелось по белу свету. Я знаю, есть фестивали авторской песни  в Израиле, в Германии, в Штатах, в Канаде. Скажите, бардов объединяет – как выразился Цветков – желание «со стаканом внутри и дыркой в голове, повыть про комиссаров под елью», или что-то иное?


            Чье творчество вы можете как аргумент противопоставить «брезгливой ностальгии» поэту, счастливо сбежавшему из пустыни, но нигде, кроме этой самой пустыни так и не состоявшемуся, постоянно возвращающемуся в нашу египетскую тьму в качестве… почетного гастролера?


 


            С. М. Есть немало замечательных бардов. Назову для примера двоих: Михаил Фельдман в Израиле и Владимир Музыкантов в Америке. Абсолютно состоявшиеся люди и талантливые авторы, очень мною уважаемые.


 


С. С. Гражданский протест, тема совести, мятеж против несовершенства жизни вообще…  «Я твердо верю в то, что стихи могут обладать силой физической пощечины…», – говорил Галич. Известно о тесных контактах вашего дуэта с глубокоуважаемым Юлием Кимом, автором «Песни пятой колонны». «И вот опять нас мало», – поется в ней. Мало, Света?  Что с гражданской лирикой, скажите?


 


 


Не замечая дней своих


Мы ждали будущее наше,


Под кирпичом кремлевских башен


Оно прошло, и шум утих.


 


            Крымнаш, Лугандония, «ядерный пепел» – это что, больше не «обжигает» поэтов?! «Брызнет сердце то ли кровью, то ли тертою морковью, ах, поверьте, все равно…»?!


 


            С. М. Гражданская лирика – это отдельный жанр. Не каждый умеет в нём работать. Как, например, писать смешно может не всякий. Не всегда причиной отсутствия гражданской лирики является гражданское равнодушие. А в качестве примера могу привести процитированного вами и горячо уважаемого мной Михаила Щербакова.


 


            С. С. Больше года в умах говорящих, пишущих, читающих по-русски идет гражданская война. Все чаще и чаще сталкиваешься с позицией бывших соотечественников, пытающихся «откреститься», отмежеваться от всех нас, кто остался в РФ.


            «Да, конечно, Сережа…», – помедлив, говорит мне старинный друг в Вильнюсе – «но все же, восемьдесят пять процентов… Как знать, может, ты – в них? Это у вас, русских, наверно, в ДНК…» Так что там в ДНК, Света? «Прошито» ли в той ниточке заветное – «возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», или всё это туфта, и прав Цветков?


 


            С. М. Для меня «возьмёмся за руки, друзья» – это другое. Когда дочке нашего доброго друга и известного барда понадобилась операция в Израиле, все израильские барды отложили свои мелкие ссоры. Собрали деньги, устроили благотворительные концерты, сопровождали девочку по врачам. Я верю, что помочь одному конкретному человеку важнее, чем до хрипа ругаться с оппонентами в Фэйсбуке. Спасти одного человека на мой взгляд важнее, чем выйти на митинг. 


 

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера