АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Галия Мавлютова

Свет в окне

Они столкнулись в дверях. Или она поскользнулась, или он случайно ее толкнул, не разобрать было, но когда девушка падала, Дмитрий ловко успел подхватить ее на лету, мысленно подивившись на себя: «Расторопный, однако!» Внутренне поразившись, что показавшееся ему большим женское тело оказалось на удивление легким и удобно разместилось на его руке, он вдруг почувствовал, как ему стало легко и хорошо и откуда-то пришла радость, словно это невесомое тело принесло ему долгожданное счастье. И еще он понял, что девушка чувствует то же самое.

– Извините, ради бога. Я нечаянно! – сказал он и улыбнулся, слегка приподымая ее.

–  Это каблук, –  она виновато улыбнулась, обретая опору под ногами. Оба наклонились, рассматривая странную женскую обувь, пребывавшую в большой моде в двадцать первом веке, больше напоминавшую рабские кандалы. Тяжелую монолитную платформу увенчивал мощный каблук, послуживший причиной потери равновесия.

– Я тоже был неловок, – смущенно пробормотал Дмитрий, слегка отстраняясь от нее. Они стояли в вестибюле небольшого ресторана, ее ждала компания подруг, а Дмитрий пришел на встречу с приятелем. Оба с любопытством разглядывали друг друга, и каждый мысленно вспоминал то радостное ощущение, охватившее обоих только что, а теперь они стояли, постепенно отчуждаясь, но им не хотелось расставаться.

«Надо же, три минуты назад я и не подозревал, что подобное возможно, а оно не только возможно, оно есть, оно реально, я чувствовал, я ощущал, счастье лежало на моих руках, оно было невесомо, как мысль, как эфир, как космос!» – подумал Дмитрий, держа руку на весу, словно желая еще раз поддержать девушку, если она вдруг снова бы надумала упасть. В ответ своим мыслям он увидел улыбку. И тоже улыбнулся. Ах, так она поняла, о чем он думает! Они опустили головы, чтобы еще разок полюбоваться на дивную обувь, едва не сломавшую девушке жизнь. «А она не так высока, как мне показалось, мы с ней одного роста, это туфли у нее такие. А как стройна, черт возьми!» – мысленно рассмеялся Дмитрий, осознавая, что не смеялся столь искренне уже несколько лет. Все повода не было для смеха. Жизнь, стрессы, время безжалостно уплотнилось. Даже поесть толком некогда. А тут… пришел пообедать и случайно наткнулся на счастье. Или счастье на него…

Он огляделся. В вестибюле никого, лишь вдалеке, за стойкой скучал юноша в ожидании каких-либо просьб со стороны клиентов.

– Вы можете ходить? – спросил он, касаясь ее локтя. Снова обожгло. Это не девушка! Молния. От нее исходит электрический заряд. Радостное чувство вновь охватило его, он едва не задохнулся. Как трудно стало дышать, здесь явно душно. – Включите кондиционер, пожалуйста! – крикнул он скучающему юноше.

– Работает, видите, как пашет, – с готовностью откликнулся парень, выскакивая из-за стойки и протягивая Дмитрию пульт, но тот отмахнулся и чуть крепче сжал локоть девушки:

– Вы здесь отдыхаете?

– Я Юля. Мы с девочками встречаемся. С курса, – пояснила она, заалев скулами и пятнышком на лбу. И стала еще красивее.

Как прошел тот день, Дмитрий не запомнил, но он закончился в тот момент, когда они обменялись визитками. Еще несколько дней пролетели, как в тумане, и если бы дотошные опера из телевизионных сериалов, случись такое дело, попробовали бы выяснить, чем занимался Дмитрий в эти дни, они не смогли бы вытянуть из него ни слова. Ничего не запомнилось. Ни одного события не отложилось в памяти. Время слилось в одну тягучую минуту: сон, пробуждение, всматривание в самого себя и поиски душевного равновесия, плывущие мимо сознания незначительные события, люди без лиц и внешности. Одна сплошная серая лента. И лишь в крохотном уголке мозга поселилось крепнувшее день ото дня воспоминание о случайной встрече в ресторане. Однажды он подумал, что если вновь не ощутит в своих руках осязаемое счастье, то сойдет с ума. И позвонил. Странно, но она заговорила так, словно они расстались минуту назад, будто не прошла вереница тоскливых дней, – видимо, ждала звонка. Говорила спокойно, уверенно. Дмитрий почувствовал на лице улыбку. И забыл, что его ждут дела, посетители, встречи, разговоры, договоры, переговоры, а в приемной очередь из сотрудников, желающих разрешить, как всем им кажется, неразрешимые житейские задачи.

Встретились они в том же ресторанчике. Ничем не примечательное заведение показалось им родным домом, будто они бывали здесь уже по многу раз и непременно вдвоем. И снова забвение. О чем говорили, что послужило темой диалога – все спряталось за плотной завесой времени. Ни одного слова не запомнилось. И как-то само собой получилось, что вскоре они оказались вместе, и не только в постели, но и во времени.

Еще через несколько дней Дмитрий сделал Юле предложение. Состоялась свадьба, удивившая родителей с обеих сторон, – уж больно разными они были. Особенно мучился Дмитрий, не зная, как объяснить родным, что когда он держит в ладони Юлину грудь, ему кажется, будто он может перевернуть земной шар. Она придает ему уверенности. Обладание ловким женским телом вселяло в него ощущение вечности. Так будет всегда. Мужчина всегда будет любить женщину за то, что она спит вместе с ним, дарит ему свое тепло и делится своей душой. Недаром же говорят, ночная кукушка перекукует любую дневную. Юля охотно делилась собой, она была щедрой от природы. Дмитрий умиротворенно думал, что не случись ему в тот благословенный день забежать отобедать в тот ресторанчик, ничего бы сейчас не было. А теперь у него все по-новому. Новая квартира, новая жизнь. Он женатый мужчина. Сразу забылись старые связи. С высоты семейного благополучия смешными казались встречи с женщинами, не приносившие ни морального, ни физиологического удовлетворения ни ему, ни им. Брошенные и забытые, они перестали звонить и доставать просьбами, почувствовав непреодолимую преграду. Дмитрий снисходительно хмыкал: пусть у них тоже все наладится. Девчонки хорошие, ни в чем не виноваты, просто у них любви не было, а без любви не прожить.

Жизнь устроилась благополучно: он просыпался бодрым, полным идей и начинаний, все ладилось и спорилось. Вскоре ему предложили новое назначение. Судьба явно баловала его. Единственное обстоятельство смущало Дмитрия: назначение забрасывало семью в другой регион. Ему не хотелось расставаться с нажитым местом, привычными связями, налаженными контактами, но карьера манила новыми возможностями. Он ощущал в себе мощный приток энергии. Ничего страшного. И в других краях люди живут, не тужат.

Юля оказалась легкой на подъем. Быстро, без долгих уговоров согласилась на переезд. Родители распереживались, но как-то молча, почти отрешенно, и все обошлось без упреков.

Уехали. Улетели. Жаль было расставаться с родным городом, но перспективы оказались слаще самой сладкой пилюли. Чужбина обещала перемены, сладко манила властью и деньгами, а кто и когда отказывался от материальных благ? Великий стимул гонит людей на заработки в леса, пустыни, в жару и зной, снега и холод, а Дмитрий давно хотел уехать из города, –  в конце концов, не на целину же едет, не тайгу рубить, будет сидеть в офисе, в тепле. Ему нужно переждать время, чтобы сменилось и перемешалось поколение конкурентов, а потом можно вернуться и добиться своего.  Он с детства мечтал о высокой карьере. И всегда знал, что непременно станет статусным человеком. Попасть в элиту нелегко, но он сделает это, а Юля поможет ему взобраться на самую крутую вершину власти, – хоть они по природе и разные, но она живая, энергичная, любящая, с ней легко и просто. Юля сумеет соорудить из быта надежный тыл, в котором можно будет отдыхать от трудов праведных.

В иллюминаторе плыли сказочные облака, под них легко думалось, а будущее грезилось ясным и прочным. Юля нежно сопела сбоку, она немного устала от сборов, но все равно выглядела очаровательно. Дмитрий невольно залюбовался женой. Милая, сердечная. С ней хорошо. Даже сейчас, в самолете, она выглядит симпатичнее остальных женщин. Подошла стюардесса, утомленная долгим перелетом, – красивая, но веки припухли, белки глаз покрыты кровавыми сеточками.

–  Принести что-нибудь выпить? Чай, кофе? – спросила она.

–  Мы чай хочем! – произнесла сонная Юля, и Дмитрий почувствовал, что самолет стремительно падает. Он несется вниз, как сумасшедший. Почему «хочем»? Почему «чай»?

–  Мы хотим чаю! – мягко уточнил он, и самолет резво взлетел вверх.

Его лихорадило. Наверное, от перелета, да ерунда все это. Она спросонья произнесла. Стюардесса улыбнулась, с пониманием взглянув на Дмитрия, и засеменила за чаем. Дмитрий взглянул на Юлю: ей хоть бы что, она даже не заметила, что он ее поправил. Сидит, улыбается, мягкая, теплая, нежная. Да ерунда все это. Сказала и сказала. Он успокоился, прислушавшись к гуденью моторов. Ровный шум напомнил ему о собственном взлете. Скоро он станет главным. Лучше быть первым на деревне, чем последним в городе. Это бабушка так говорила, причем повторяла довольно часто, раз умная поговорка отложилась в детской памяти. Снова возникла стюардесса. Она поставила чашки на столик и нерешительно произнесла: «Вам пледы положить?» В салоне стало зябко, но пледы никто не спрашивал.

– Ложьте-ложьте! Холодно что-то у вас, – сказала Юля с капризным приказанием. Дмитрия передернуло. «Черт возьми, что это с ней? Как она разговаривает? Я ни разу не слышал от нее таких слов. Ложьте, хочим! Человек с высшим образованием не имеет права произносить неправильные слова! Неужели Юля не понимает, что ведет себя невоспитанно? Хоть бы стюардессы постеснялась…» Дмитрий откровенно злился, поблескивая хмурым взглядом сквозь насупившиеся брови. Стюардесса испуганно скрылась, положив пледы на Юлины колени.

Они прожили вместе чуть больше года. За это время много чего произошло: устраивались в новой квартире, покупали мебель, оформляли кредиты, приглашали гостей. И все у них было по-человечески. Ничего не резало слух. Юля говорила, как все. Что сейчас случилось? За окном все плыли и плыли пушистые облака.

– Ты мой свет в окошке! – сказала Юля своим обычным голосом, откинув плед. Она проснулась. Облака в иллюминаторе резко взмыли вверх. Самолет шел на посадку.

«Митенька, ты, мой свет в окошке», – часто говорила ему бабушка в детстве. И Юля повторяет милые слова, словно когда-то слышала их от его бабушки. Кажется, она почувствовала его отчуждение. Дмитрий нежно обнял жену. От знакомого присловья, произнесенного голосом жены, стало радостно, как тогда, когда он увидел Юлю в первый раз.

Позже он не раз вспоминал Юлиных родителей: обычные простые люди, без затей. Дали дочери высшее образование, чем были безмерно горды, будто памятник при жизни себе поставили. Она вроде неплохо училась. Не высший свет, разумеется, но на людях держится, впрочем, «на людях» – громко сказано. Близкое окружение Дмитрия и Юлии составляли его и ее однокурсники, в разнородной компании часто сразу не поймешь, о чем идет разговор, кто ведет беседу. Все хором кричат, стараясь перекричать друг друга. А в том городе, куда они так долго летели, все иначе. С первого дня стало понятно, что они попали в закрытое общество, куда простых людей не допускают. Нужно было срочно перестраиваться, забыть об университетских привычках и привязанностях, а в разговорах тщательно подбирать слова, чтобы быть правильно понятым. Дмитрий всегда готовился к высокому карьерному взлету, его воспитывали, чтобы он смог достичь того, о чем мечтал, и помешать этому могли лишь обстоятельства судьбы, а не не пробелы образования и недостатки поведения.

Юля снова развернула бурную деятельность по устройству семейного гнезда. В казенной, ничем не примечательной квартире быстро навела уют, развесила картины и занавески, отмыла стены и потолки, чем очень удивила Дмитрия, который ни разу не видел, чтобы кто-то мыл потолки в квартире. С обустройством жилья справились быстрее, чем предполагали, теперь нужно было налаживать жизнь. Дмитрий ходил на работу, как на службу: по должности ему полагалась служебная машина. Водитель приезжал всегда  вовремя, минута в минуту. К его приезду Дмитрий уже завязывал галстук. Оставалось только поцеловать жену и отправляться покорять карьерные вершины.

– Ты когда будешь? – спросила она, и Дмитрий поморщился. Снова этот капризный тон. Сейчас пойдут в ход неблагообразные словечки. И он не ошибся.

– Мне надоело сидеть в этой тюряге!

– Что за тон, Юлия? – не выдержал Дмитрий, впервые открыто возразив жене. До сих пор они избегали ссор. Оба старались не доводить бытовые ситуации до крайностей. – Какая «тюряга»?

– Здесь все – тюряга! – и она расплакалась. Дмитрий вышел и аккуратно закрыл за собой дверь. В тот раз он так и не поцеловал Юлю.

С этого дня они стали меньше разговаривать. Юля больше не называла его «светом в окошке», да и Дмитрию не хотелось слышать от нее ласковых слов. Пусть лучше молчит, если не умеет разговаривать, думал он, раздражаясь все больше и больше. Он уже не хотел есть приготовленный ею завтрак, стараясь взять что-нибудь из холодильника, потом стал испытывать отвращение от совместных ужинов. На работе для руководящего состава готовились обеды и ужины на отдельной кухне. Повара Зинаиду взяли из лучшего ресторана города, положив ей хорошую зарплату, и она стояла у плиты с раннего утра до позднего вечера, – пока последний руководитель не соизволит отбыть домой. У начальства был довольно жесткий распорядок дня. Все работали допоздна, редко кто уходил в девять вечера: служебные машины подавались этак часу в одиннадцатом. Дмитрий быстро втянулся в рабочую упряжку, легко справляясь с нагрузками. Он не задумывался, чем занимается Юля все то время, пока он находится на работе. Возвращался поздно, сразу валился в кровать. Близкие отношения они сохранили. Сближались молча, без слов, словно оба внезапно теряли дар речи. Утром по-прежнему молчали. Юля стояла у двери, провожая мужа растерянным взглядом. Он перестал завтракать, ужинать, в субботу-воскресенье тоже пропадал на работе, питаясь непонятно чем и как, ведь Зинаида в выходные дни не работала.

Первой заговорила Юля, пытаясь выяснить, в чем она провинилась, но Дмитрий не смог объяснить ей причину своего отвращения. Да и как, какими словами можно объяснить человеку, женщине, жене, что она ведет себя не по правилам этикета? Не то говорит, не так живет. А кто знает, как правильно нужно жить? То-то и оно! Нет, невозможно сказать, все слова в горле застревают. Ведь засмеет. Точно засмеет. Будет хохотать, как сумасшедшая. Юля была уверена, что у него появилась другая женщина. А Дмитрий не мог объяснить причину отчуждения, да у него язык не поворачивался сказать, что Юлин интеллект ниже уровня городской канализации. Разговаривать не умеет, книг не читает, стихов не любит, в живописи не разбирается, хотя со вкусом у нее вроде все в порядке, – квартиру неплохо обставила.

По приезде их пригласили на прием в честь какого-то очередного праздника. Заодно местная элита решила посмотреть, кого же прислали им из центра для усиления вертикали. Юля задала всем жару, произведя много шума из ничего: громко смеялась, ходила курить с кем попало, всех угощала жевательной резинкой, стараясь понравиться и хоть с кем-нибудь подружиться. Но никто не пошел на контакт с новенькой: жены местных князьков хранили гробовое молчание, не делая даже попыток вытащить ситуацию из явного дерьма. Дмитрий сразу догадался в чем дело. Юле всегда нравились огромные декольте. Она открывала грудь для обзора с полным правом – у нее была роскошная грудь. Хоть в журналах размещай для всеобщего обозрения. До журналов Юля не добралась, а вот в провинциальном городе решила продемонстрировать свои женские достоинства с размахом, но ее не поняли. Провинция отторгла то, что пыталась предложить ей Юля. Местная знать хотела жить по своим законам. Приезжие красавицы региональным матронам не указ. Точка была поставлена. Больше Дмитрия и Юлию никуда не приглашали. Вместе они нигде не бывали. Праздничные мероприятия по долгу службы он вынужден был посещать в одиночку, скрываясь от жены.

Так они прожили мучительные и долгие полгода. Затем Юля потихоньку засобиралась в Петербург. Сначала под сурдинку, тихо, а затем все громче и громче запросилась домой, на родину, чему Дмитрий даже обрадовался. Ему хотелось пожить одному, чтобы понять, что же произошло с ним, почему жена вызывает в нем жгучее брезгливое отвращение. Он не разлюбил ее, она по-прежнему ему близка и дорога, он ценит Юлю как женщину и супругу, но не может слышать, категорически не может слышать, как она разговаривает. Они больше не бывают в гостях, их вместе нигде не принимают, они перестали ходить в театр из-за того, что город маленький и повсюду одни и те же лица. Юля неадекватно реагирует на слова окружающих, она не понимает смысла сказанного. Такой вывод сделал Дмитрий, когда Юля приняла окончательное решение об отъезде. Она же сразу повеселела, чем глубоко обидела Дмитрия. Он был уверен, что разлуку она воспримет как испытание, ведь он исчезнет из ее жизни. Но нет, она радовалась предстоящей разлуке: ее глаза излучали свет, – такой сияющий, такой ослепительный, что Дмитрий опасливо жмурился, словно боялся ослепнуть. Втайне он хотел, чтобы она уехала. Ему было стыдно за нее. Свою любовь он тщательно прятал от окружающих, от Юли, и даже от самого себя. Почему он уходил от разговора? Ведь Юля пыталась поговорить, она мучилась от того, что не понимала, что происходит. А он страшился откровенных слов, не мог объяснить, не мог сказать вслух, что его раздражает в ней.

Все произошло неожиданно. Она улетела в одночасье. Долго собиралась, и вдруг ее не стало. Дмитрий проводил жену в аэропорт, они молча тоскливо ждали, когда объявят посадку. Он помог донести сумку до регистрации, затем ушел, не оглядываясь.

И опять потянулись дни, однообразные, монотонные, наполненные каждодневной суетой. Пришлось самому следить за чистотой: ему предлагали домработницу, но он отказался, не пожелав чужого человека в доме. Юля изредка звонила ему, он тоже позванивал, но все по делу: как с квартирой, что со здоровьем? И еще поздравления, разумеется, тем более что повод всегда находился: то религиозные праздники, то революционные, то обычные житейские даты, – день рожденья у Юли, у родственников, у друзей. Общение короткое, но информативное.

Незаметно прошел год. Они по-прежнему считались семейной парой. Иногда его тянуло к ней, тогда он прилетал в Петербург без звонка, и она всегда была дома. Работу не нашла, да и не искала. Жила, как райская птичка, без забот, без хлопот. Дмитрий удивлялся такому образу жизни, но опять-таки мысленно, вслух ничего не говорил. Они сближались, – наспех, как чужие, и тут же отворачивались друг от друга, словно их отбрасывало взрывной волной. Отчуждение очертило четкие границы между ними: они перебрасывались словами, как теннисными мячиками, не впуская друг друга в себя, каждый мучился поодиночке. Вскоре поездки стали реже, а после и вовсе прекратились. Они окончательно стали чужими.

Иногда у Дмитрия появлялись другие женщины, но ни одна из них не стала по-настоящему родной: Юля по-прежнему оставалась единственной, кто волновал мужское воображение Дмитрия. Он часто вспоминал жену, в особенности по ночам, оставляя безнадежные попытки заснуть, перебирал в памяти разные кусочки из совместной жизни, – их первую ночь, первую встречу, – и явственно ощущал в своей руке ее упругую большую грудь. Она легко умещалась в его ладони, и словно бы нежно пульсировла, создавая впечатление чего-то надежного и мощного, как будто в руки Дмитрия вмонтировали миниатюрную атомную электростанцию. С этим ощущением он быстро засыпал: ему снилась Юля, и во сне она становилась совершенно другой, такой, какой бы он хотел ее видеть, но утром он уже не помнил снов, а следующей ночью все повторялось.

Время не стояло на месте, все куда-то спешило. Монотонная череда дней, недель, месяцев делала свое дело. Жизнь, как паук, потихоньку плетет паутину, постепенно  затягивая человека в свои сети. Вскоре Юля стала уходить из снов Дмитрия. Природа брала свое. Женщины в его постели меняли обличья, но каждая предыдущая была похожа на следующую, хотя они были разными: и полненькие, и худенькие, и высокие, и маленькие… Дмитрий относился к ним, как к новогодним игрушкам. Трогал, гладил, забавлялся. Дарил подарки. Выполнял просьбы. Помогал, продолжая общение лишь с теми, кто понимал эту игру и не переступал границ. Он увлекся охотой, как лекарством от скуки. Животных не убивал, жалел, а когда при нем стали потрошить застреленного лося, Дмитрий мигом ретировался за угол охотничьего домика и его вырвало. Охотники повертели пальцем у виска, и с того дня увлечение охотой прошло. В его жизни остались лишь меркантильные женщины и бескорыстые книги. Бывая в гостях у сослуживцев, он наблюдал за бытом семейных пар, и ему не нравилось, как они живут: и дети не так ведут себя, и жены крикливые, и быт ни к черту. Зачем было огород городить? Если уж заводить семью, то по всем правилам, и жить так, чтобы хотелось завтракать и ужинать только дома, а не в ресторане или в столовой у Зинаиды. Впрочем, его карьера неслась вперед на всех парусах, и Дмитрий был доволен собственной жизнью: все было еще лучше, чем он видел в мечтах. На своем участке работы он имел право строить планету по собственному разумению, именно так, как он хотел. Ему подчинялись. Беспрекословное подчинение окружающих доставляло Дмитрию высочайшее наслаждение, и он искренне не понимал, почему у них с Юлей не сложилось. Ведь она тоже ему подчинялась, была покорной, послушной женой. Что же произошло с ним? С ней? С планетой? Как только Дмитрий в мыслях начинал сравнивать семейную жизнь с планетарным устройством, он мигом прекращал размышления на больную тему, запрещая себе даже думать об этом. Постепенно он свыкся с положением незадавшегося семьянина. Вроде женат, вроде и нет. Ни два, ни полтора. Друзья звали его с собой на гулянки с девочками, в бани, на шашлыки, на природу, но Дмитрий отнекивался: его вполне устраивало новое положение вещей.

Вскоре его повысили, что придало ему еще большей уверенности в своей правоте. Мечты сбываются тогда, когда четко соблюдаются правила, по которым следует жить. И Дмитрий целеустремленно шагал к новым высотам, не задумываясь о тех, кого оставил позади. Теперь он вполне трезво осознавал, что интеллектуальный уровень Юли не совпадает с уровнем его развития и им не следует далее сохранять прежние отношения. Он не настаивал на разводе по одной лишь причине: бракоразводный процесс мог отрицательно повлиять на карьерный рост, что никак его не устраивало. Лучше все пока оставить, как есть, а там видно будет. Вместо охоты Дмитрий стал посещать спортивный зал: тренажеры, бассейн и гантели заменили ему семейный очаг. Максимальные физические нагрузки расслабляли, избавляя от нервного напряжения, давая возможность отключить мозг от неправильных мыслей. Дмитрий хотел полностью избавиться от негативных проявлений жизни. У него все хорошо. Он считается женатым человеком, у него есть должность с вполне приличным окладом, – многим известным топ-менеджерам не удается достичь такого уровня зарплаты, хотя они очень и очень стараются. Он отказался от служебного автомобиля, пересев на новенькую сияющую «Ауди», приобретенную по случаю с большой скидкой.

Их небольшой городок между тем клокотал от напряжения: все незамужние женщины хотели сблизиться с Дмитрием. Девушки мечтали успешно устроиться в этой жизни и сгорали от желания поскорей урвать лакомый кусок. Каждый день по городу в сверкающем автомобиле мчался одинокий мужчина, и им хотелось сесть рядом, чтобы согреть его ледяное сердце. Дмитрий уже понимал, что за ним охотятся любительницы легкой наживы. В современном мире в большую моду вошел удачный брак с денежным мешком: девочке с ясельных лет внушают мысль о том, что она должна окольцевать мужчину с толстым кошельком. Девушки стали охотницами за золотым тельцом, и чем старше кандидат в мужья, тем лучше. Законной жене в случае летального исхода (если таковой случится) много чего достанется. И если в мегаполисе повальные девичьи облавы на богатых мужчин остаются скрытыми от посторонних глаз, то в небольшом городке все тайное становится явным. Однажды и Дмитрию попытались накинуть и затянуть удавку на шее, но он помотал головой и скинул брачные оковы. Ведь он был женат. Официально, по доброй воле. Никто не заставлял его жениться. Сам захотел расстаться со свободой, сам влюбился, сам очаровался, сам охомутался, а Юля пошла на поводу его желаний. Он до сих пор не понимал, любила она его или нет. И все пытался понять, разобраться, как случилась новая напасть: в него влюбилась девочка, случайная подружка из бара.

Имя у нее было странное. Пелагея. Это из новомодного трэнда: хочешь Пелагеей назови любимую, а хочешь по-простому – Палашкой. Сначала казалось смешным, что по квартире бродит обнаженное тощее существо и отзывается на Палашу, но потом смеяться расхотелось. Острые ключицы вызывали недобрые ассоциации. Растрепанные волосы навевали тоску и мысли о другой, красивой жизни, в которой нет лохматых истощенных женщин. Напасть по имени Пелагея к тому же оказалась со связями: ее отец работал местным начальником дорожной полиции. Когда Дмитрий об этом узнал, у него недобро засосало под ложечкой. Этого еще не хватало. Грозный папаша и «Ауди» отнимет, и заставит жениться. С такими связываться опасно. Он посчитал, в который раз приходит тощая Пелагея. Получалось много. В седьмой. Жениться на ней вредно для здоровья. С такой женой жизни не увидишь. Будешь только на нее горбатиться.

Дмитрий невольно поймал себя на мысли, что он тоже стал использовать разные некультурные словечки. Совсем как Юля. Недаром говорят, муж да жена – одна сатана. Дурные привычки имеют свойство прилипать, как болячки. Вдруг он остро ощутил бесполезность собственного существования. Что он делает в этой дыре, в этой квартире, с этой безумной девчонкой? Зачем она ему? Зачем он ей? Вдали блистал огнями родной город. В юности Дмитрий любил бродить по блоковским местам, шепотом читая стихи великого поэта, хотя для него Блок был близким, своим, почти родственником, а не каким-то великим замшелым классиком. «И город мой железно-серый, где ветер, дождь, и зыбь, и мгла, с какой-то непонятной верой она, как царство, приняла. Ей стали нравиться громады, уснувшие в ночной глуши, и в окнах тихие лампады слились с мечтой ее души». И потихоньку вновь забрезжил таинственный огонек. Свет в окне. В петербургских окнах тихие лампады. Где-то внутри сознания зазвучал ласковый голос бабушки. Потом явственно послышался Юлин голос: «Ты мой свет в окошке, Митенька». Неужели нельзя было подсказать ей, подтолкнуть ее, дать томик стихов, вместе почитали бы что-нибудь… Она бы поняла, наверное. Да нет, нечего печалиться, интеллект на дороге не валяется. Его годами наживают, с детства, с раннего малолетства, когда малыш еще разговаривать толком не научился. Люди перестали понимать друг друга. Пелагея не понимает меня, но хочет стать моей женой. Ей мало равнодушного секса. Она хочет получить мое сердце, хотя зачем оно ей, что она с ним станет делать? Палашка мечтает заграбастать мой кошелек. А ее папаша под дверью крутится, дочку подстраховать хочет. Почему он дал ей такое имя? Ненормальный. И дочка у него тоже с приветом.

– Пелагея, собирайся! – крикнул Дмитрий, неожиданно вскочив с кровати. Он надел джинсы и рубашку, предварительно стянув ее с Пелагеи.

– Никуда я не пойду! – с вызовом ответила Пелагея, и сосок ее крохотной грудки вздернулся и посинел, как плод молодой непривитой вишни. Голое тельце покрылось сизыми пупырышками, на куцых ягодицах кроваво алела витиеватая татуировка. Пелагея ударилась в забастовку. Тоже модный трэнд. Нынче все бастуют. От мала до велика.

Дмитрий поморщился. Его тошнило. Придется уехать из города. Хотя бы на время. Пусть все успокоится. Он потер пальцем кадык. Тошнота не проходила. Послышался странный шум, на столе завозился загодя приглушенный телефон. Дмитрий усмехнулся. Венец торжества цивилизации – гаджеты последней модели. Раньше ему нравилось приобретать новинки, одним из первых завладевая дорогостоящим зарубежным эксклюзивом; позже все наскучило: первые модели ничем не отличались от последних, цена падала до смешной и нелепой цифры, амбиции усыхали. Все сгодится, лишь бы было удобно. Этот гаджет словно создан для периферийного городка: практичен, изящен и таинственен.

– Мне нужен развод, – сказала Юля. Помолчала и добавила: – Ты не один?

– Что ты, – ловко ускользнул от прямого ответа Дмитрий. – Что ты? Я согласен!

– Приезжай. Если мы договоримся, проблем не будет. В течение трех дней нас разведут, – и гаджет усох, словно уменьшился в размерах. Дмитрий бросил его на стол. Гадкий предмет. Кто его придумал? Стрелять таких мало. Они заслуживают тройного расстрела.

– Палашка, пошла вон! – сказал Дмитрий, посмотрев на себя изнутри. Ему не было стыдно. Правильный поступок оправдывает неправильное поведение. – Пошла вон!

– Я! Я… да я тебе… я тебе такое устрою!.. – задохнулась Пелагея.

– И я тебе. Устрою. Не сомневайся. В долгу не останусь, – он нервным жестом постучал по столешнице, словно подгоняя ее к выходу.

Пелагея словно оцепенела, стоя посередине комнаты, прислушиваясь к ударам костяшек пальцев. Раз-два-три. Кто кого перестучит, кто кого перехитрит? Вдруг она резко повернулась и побежала к выходу. Дмитрий бросил ей вслед скомканную одежду. Скатертью дорога. Какое-то время из прихожей слышалось злое сопенье, вздохи, проклятья, затем глухо хлопнула дверь, и все стихло. Дмитрий достал чемодан и побросал в него вещи. Надо бы секретарям позвонить, пусть отпуск оформят недели на две, съезжу, разберусь со всей этой белибердой, вернусь другим человеком. Слишком затянулся период противостояния с жизнью.

Развели их и впрямь быстро. Судья зачитывала решение, низко опустив голову. Дмитрий не смог разглядеть ее лица, как ни пытался. «Почему у нас все судьи сплошь и рядом женщины?» – подумал он и слегка наклонил голову, пытаясь зацепиться за судейское лицо, но оно ничем не выделялось, абсолютно бесприметное, как застарелое пятно на плаще. Судья все бубнила и бубнила, проглатывая окончания слов, а Дмитрий мечтал поскорее выбраться из очага правосудия. Наконец чтение закончилось. Развод состоялся. А зачем его затягивать? Супругам делить нечего. Все кредиты Дмитрий взял на себя. На совместную квартиру Юля не претендовала. Мебель и посуду она оставила Дмитрию, сославшись на то, что получила наследство от тети. Теперь у нее все есть. Чужого ей не надо. Дмитрия слегка покоробило это пресловутое «чужого не надо», но он справился с раздражением. Юля по-прежнему сильно раздражала его. Все в ней было противно ему: запах, цвет глаз, тембр голоса. А ведь давно не виделись, должен был соскучиться по жене. Нет, время не все и не всех лечит, видимо, оно выборочно помогает, только по спецсписку и спецзаказу.

Оставшиеся после развода дни Дмитрий провел за пределами страны, уехав далеко, почти полтора американских перелета. И впервые остался в запредельном одиночестве, вновь обдумывая свое положение. Он так и не вывел причинно-следственной связи между браком и разводом. Не понял, почему случилось так, что Юля стала раздражать его и это не было минутным капризом, – раздражение затянулось, и даже долгая разлука не излечила. Юля действовала ему на нервы. В суде она стояла чуть поодаль, словно боялась попасться ему на глаза.  А он и не смотрел на нее, он судью изучал во время процесса. Все думал, а есть ли муж у женщины в мантии, и если есть, то какой он, и кто он, – простой парень с комплексами, или, наоборот, сложный мужик, но без комплексов. Потом он перевел взгляд на секретаршу и думал, что она скажет, если он спросит ее, замужем ли судья, ведущая процесс? Ничего не скажет, ее же с работы уволят за правду. Он вышел из зала суда с душой, обремененной новой тайной, даже не оглянувшись на Юлю. А она, наверное, смотрела ему вслед. Все женщины после развода так делают.

 На берегу океана отлично думалось, вспоминалось. Все тончайшие подробности супружеских отношений, все нюансы Юлиного поведения во время брака, с начала знакомства до самого конца, когда уже наступило муторное раздражение даже от звука ее голоса, – все, все встало перед ним, как на ладони. Дмитрий разглядел свою жизнь, как в микроскоп. Океан шумел перед ним, перекатываясь по песку бурными волнами, оставлявшими пышную пену, напоминающую старинные кружева. И вдруг он ощутил в себе свободу, ту самую, о которой мечтают сотни тысяч мужчин. Он свободен. Он может жить без обязательств. Никто никому ничего не должен. Хочешь лежать на пляже – лежи. Хочешь пойти в бар – иди. Хочешь валяться на кровати в номере – валяй! Твоя жизнь – ты сам за нее в ответе. Главное, что рядом никого нет, кого ты мог бы обвинить в иждивенчестве.

Женщины, приехавшие на океан в поисках мужей, женихов, любовников и случайных связей скользили мимо, пытаясь зацепиться за него хотя бы взглядом, но он оставался равнодушным к призывным песням самок. Каждая из них пыталась заинтересовать его своим нарядом, внешностью, состоянием кожи, макияжем, –  последнее смешило больше всего. Было бы лучше, если бы на океан съезжались одни лишь любительницы-натуралки. Он попытался победить тоску алкоголем, – не получилось: по утрам тошнило, при виде бокала становилось как-то неуютно, это утлое  прибежище для слабых вызывало противоречивые чувства. Спрятаться от жизни в бокале невозможно, слишком уж он тесен и хрупок. Лучше всего его «оттягивали» гаджеты. Социальные сети поглощали уйму времени, уводя в сторону от депрессии. Возникала видимость диалога. Незнакомые люди клялись в вечной дружбе, предлагали любовь на годы, обещали райское наслаждение. Дмитрий теперь знал, что социальные сети специально придуманы для ухода от реальности. В них спокойнее и надежнее, чем в действительности. Никто не ударит, не плеснет кислотой в лицо, не заденет, потому что не дотянуться. Могут оскорбить, выматерить, унизить словом, но ведь это все нереально, игрушечно, понарошку.

Вернувшись, Дмитрий резко переиграл жизнь, сбросив карту карьеры рубашкой вниз. Он отказался от высокой должности в провинции и возвратился в Петербург. Здесь были друзья, родители, город, любимый и родной. Здесь было легче жить. Он был дома. И снова начался бег по кругу. Утро, завтрак, служба, вечерние посиделки с друзьями. Но ряды компаньонов стали заметно редеть, многие из друзей были давно и крепко женаты. Вскоре он остался совсем один. Нет, встречи с друзьями остались, но это были уже не те посиделки, как раньше. Встречи стали короткими, почти молниеносными, скорее, дежурными, нежели дружескими. Он остался один на один с загадкой собственной жизни. Постепенно боль от разлуки рассосалась. Дмитрий привык к холостяцкой жизни. Он опять получил повышение. Его все устраивало: никто не дергает, он предоставлен самому себе. Свобода радовала. Основное время забирала карьера, остаток свободных минут он тратил на социальные сети. На полях Интернета убивали, взрывали, дрались, отнимали и никто ничем не делился. Ни имуществом, ни добротой. Все хотели отнять, но не поделить. Высшей человеческой мечтой двадцать первого века был отнюдь не образ Христа, – люди на планете мечтали о карьере Романа Абрамовича, стремясь обладать таким же богатством, которое, как все были уверены, он получил задарма. Ему явно завидовали. Дмитрий ухмылялся и отключал гаджет.

В соответствии со служебными инструкциями Дмитрию запрещалось участвовать в виртуальных дискуссиях, поэтому он лишь тихо умилялся многочисленным высказываниям сталинистов, демократов, либералов или просто отчаявшихся людей. Дмитрия забавляла душевная простота комментаторов. Неужели, они не понимают, как глупо выглядят на экране? Но даже и этой забаве он старался не отдаваться целиком, – не тратить же драгоценное время на безделушки?

Однажды у него произошел странный диалог с одноклассником, пожаловавшимся на супругу: «Как включит эту дурацкую музыку, то ли глюкозу, то ли галлюцинацию, с ума сойти можно! Сама уже стала, как галлюцинация. Разругались в пух и прах!» Дмитрий с недоумением воззрился на него: «Разве можно поругаться с женой из-за нескладной музыки?» Приятель долго рассматривал Дмитрия, словно увидел его впервые в жизни.

– Да ты что! – воскликнул он наконец. – Да за эту музыку ее убить мало!

И отвернулся, вконец расстроенный, и лицо у него было какое-то озверелое. Да, этот запросто убить может. С таким-то лицом…

Дмитрий задумался. Муж злится на жену из-за музыки, а она злится на него за другие грехи, более основательные. Все чем-то недовольны, – он музыкой, она еще чем-то, каждый видит в другом одни недостатки. Поневоле возникает раздражение. С ним ничего нельзя поделать. А если Юлю тоже во мне что-то раздражало? Наверняка она страдала из-за моей работы. Я редко бываю дома. Прихожу только на ночь. Все мое время забирает карьера, но я не могу без этого. Если отнять у меня работу, я погибну. Дмитрий загрустил. Его давно так не разбирало. Он вдруг посмотрел на свою жизнь с высоты будущих, еще не наступивших лет. А что будет со мной через десять лет? Пятнадцать? Меня ждет полное отупение. Страшно. Неужели эти мелочи невозможно принять? Ведь и я чем-то раздражаю окружающих. Дмитрий сухо попрощался с приятелем, долго размышлял о сложностях современной жизни и вдруг понял, что он больше не хочет жениться. Ни на ком. И никогда. Пусть все будет, как есть, как определила судьба. Он принадлежит самому себе и этого достаточно. Честный налогоплательщик, законопослушный гражданин – разве этого мало? Можно оформить какое-нибудь ненавязчивое опекунство над сиротой, чтобы и  времени как можно меньше тратить, и совесть оставалась спокойной. Юлю он давно не видел, ничего о ней не знал, ведь они были из разных слоев общества. Они нигде не могли пересечься по определению. И снова потекли дни, иногда ровной рекой, чаще бурным потоком, и уже некогда было думать о прошлом и несостоявшемся настоящем… Все у него было хорошо: работа, быт, встречи с друзьями, родителями, свидания с расчетливыми женщинами. Налаженная жизнь требовала контроля и дисциплины, постепенно он становился сухим и немного черствым человеком, о чем ему иногда намекали женщины во время редких свиданий, но он небрежно отмахивался, – дескать, какой есть, тем и хорош. Любите меня таким, другого не дано. Он чувствовал себя счастливым.

 

Они столкнулись в дверях, сразу узнали друг друга, замешкались, от неловкости положения она запнулась, и слегка накренилась, собираясь упасть, но он ловко подхватил ее невесомое тело.

– Это уже становится привычкой, – сказал он, ощущая, как внутри него пляшет и радуется счастье, то самое, забытое, зацементированное временем и житейской суетой.

– Что? Наши встречи? – сказала она, оставаясь лежать на его руке. Он чувствовал, как ее тело вспоминает его ласки, отзываясь на тепло руки. Входящие и выходящие люди останавливались возле двери, недоуменно разглядывая странную пару, загораживающую выход, а они продолжали диалог, словно находились на необитаемом острове.

– Нет, привычка падать при моем появлении, – засмеялся Дмитрий, крепче сжимая ее талию, не обращая внимания на столпившуюся публику.

– Это все из-за туфель, я жертва моды, – улыбнулась она, и он заметил в ней что-то новое; она стала другой за время разлуки. Такой он ее не знал, – она изменилась, и, кажется, в лучшую сторону.

– Я думала, что мы встретимся в том ресторанчике, – сказала она, обхватывая рукой его предплечье: в таком перехвате они стали одним существом, и не различить было, где мужчина, а где женщина, настолько они были едины.

– Я тоже туда ходил каждый вечер, ужинал там, – смущенно признался он, с радостью ощущая, как к нему возвращается жизнь в том виде и качестве, в котором она и должна существовать.

– И я каждый день, – она заколебалась от смеха, и этот смех больше не раздражал Дмитрия, он лишь сильнее обнял ее, словно боялся, что Юлю отнимут, – неважно кто, люди ли, обстоятельства ли…

– Почему ты не звонила? – сказал он, вглядываясь в ее лицо: оно светилось лунным светом, как лампадка в ночи, как свеча в окне.

– Ты мой свет в окошке, Митенька, – сказала Юля бабушкиным голосом. – Я ждала, когда ты мне позвонишь. И дождалась!

Народу уже набилось много как с той, так и с другой стороны двери, но никто не осмеливался побеспокоить их, как будто люди боялись нарушить что-то незримое, невесомое, и все терпеливо чего-то ждали, ведь никто, ни один человек на планете, даже самый жестокий, не хочет погасить мерцающий свет в окне.

К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера