АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дмитрий Артис

Виталий Дмитриев на берегах Невы

Особого ума не надо, чтобы научиться ставить знак  равенство между наполовину пустым и наполовину полным стаканом. Со  стихами все куда сложнее. Поколение молодых авторов ставит во главу угла  ремесло. Какое бы ЛИТО ни посещал, на какое бы обсуждение стихотворных  подборок с участием вгрызающихся (впрочем, все мы когда-то вгрызались) в  современную литературу юнцов ни приходил, только и слышу прописные  истины о размерах, рифмах и штампах.

 


Главное — вовремя отключить запасной
парашют нагрудный, когда основной
громко хлопнет куполом и зависнешь
в тишине. Даже ветра не слышишь
и летишь, опускаясь минуты три
ветра внутри.

 


С другой стороны, будто соперничая с ними, споря, а в  действительности всего лишь надменно ухмыляясь, поколение, повидавшее  виды, понюхавшее порох литературного процесса, выпившее не одну цистерну  паленой водки за разговорами о своем величайшем предназначении и, как  следствие, предназначении всей русской поэзии, чихать хотело на все эти  размеры, рифмы и штампы, потому как, считают они, главное в стихах —  содержательность, а все остальное — прерогатива подмастерьев — никаким  боком не поэтов.

 


Как много застолий уже миновало.
Хрусталь благородный тем тоньше звучал,
чем ниже я брался за ножку бокала,
чем меньше вина я в него наливал.

 


В какой-то момент поддаешься их мнению, отпускаешь  себя, читаешь и летишь… Куда летишь? Да никуда. Отвратительно  наполненный стакан ничем не отличается от изумительно пустого. Одного  поля ягоды. Поэтому искренне радуешься, когда, блуждая темным лесом по  чужим стихам с интересом найти какую-то золотую середину и окончательно  потеряв веру в ее существование, выйдя неожиданно для себя на солнечную  поляну, натыкаешься на человека в летах, негромко читающего стихи,  прислушиваешься и понимаешь — ага, вот оно.

 


Пригубишь рюмку, на ночь глядючи,
и вновь потянет дурака
хотя б немного упорядочить
извечный хаос языка.
В литературной периодике
отыщешь явную муру
и понимаешь — глупость вроде как —
но пальцы тянутся к перу,
перо к бумаге. Есть мгновения,
когда, избегнув суеты,
вдруг ощущаешь приближение
неоспоримой правоты.
Да разве есть другие истины?
И с кем ты спорил миг назад?
Вот — пара строк. Они написаны —
и не тебе принадлежат.

 


С виду человек этот совсем не автор, в том смысле,  что он выглядит вполне себе среднестатистическим, эдаким ладно сбитым  обмылком советской эпохи с претензией на одухотворенность. Если говорить  об образе, в котором он предстает перед публикой до того, как начинает  читать свои стихи, то сгодился бы пятистопный ямб: «Ничто не выдавало в  нем поэта» или же, в крайнем случае, частушечный хорей: «Первый парень  на селе, но последний в городе…». Если рисовать его, увековечить, на  холсте да в масле, то может получиться набор черных малевичевских  квадратов. Если попытаться передать музыкой, то круче «Марша шахтеров»  на музыку Тихона Хренникова и слова Евгения Долматовского вряд ли что  получится. Такая неизменная и привычная глазу фигура, что из толпы ее не  вычленить. Но стоит наложить на этот видимый образ стихи, которые он  пишет, свести в одно целое две составляющие — внешнее и внутреннее, как  упомянутые мной выше характеристики превращаются в грубую, если уж не  пошлую, попытку сказать об этом человеке так, чтобы не было скучно  слушателю. Потому что на фоне своих стихов Виталий Дмитриев — не черный  квадрат Малевича, но достоевские ночи Санкт-Петербурга, не «Марш  шахтеров» в интерпретации Хренникова, но гитарный перебор квартирников  (читать: кухонь) 60-х тире 70-х годов, а, может быть, даже 30-х  (прошлого, позапрошлого века?), звучащий под присмотром початой бутылки  недорогого вина. Возникает чувство, будто соприкасаешься с чем-то  вневременным. У меня такое чувство возникало, когда, откинув навязанное  окружающими восприятие стихов Мандельштама как чего-то непостижимо  сложного, в моем сознании по степени ясности они (стихи Мандельштама)  начинали соперничать с пушкинской поэтикой.

 


Я бреду вдоль Невы, любуюсь державным закатом
и, ты знаешь, счастлив.
Честное слово.

 


Теперь даже не хочется рассуждать о том, что лучше:  наполовину пустой или наполовину полный стакан. Просто выливаешь  содержимое одного в другой и пьешь до дна.

 


Когда сквозь это время как игла,
раздвинув черно-белые волокна,
жизнь проскользнет, укутанная в кокон
стихов моих, и, краше чем была,
ранимая и влажная душа
протиснется, как бабочка, на волю,
расправленными крыльями шурша,
не зная унижения и боли,
мне будет абсолютно все равно.

 

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера