АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Вера Зубарева

Путешествие из Филадельфии в Таганрог. Интервью Веры Зубаревой с Чеховым

Ну какой ещё Таганрог? Таганрог – в книгах, в биографии Чехова. А у меня – подготовка к лекциям, статьи, монография незаконченная, студенты каждые пять минут атакуют вопросами. Чехов их привлекает больше, чем какой-либо другой писатель. Представляю, как будут изумлены, узнав, что я на его родину отправляюсь. Путешествие из Филадельфии в Таганрог… Только этого мне сейчас не хватало!


– Девушка, я туда на конференцию лечу! – Это я уже объясняюсь по телефону с российским посольством в Нью-Йорке. – Какое приглашение? Кто мне оттуда пришлёт приглашение, да ещё и заверенное в Москве? Конференция через неделю!


Боже мой, что я делаю! Самолёты ненавижу, а тут ещё с пересадкой до Ростова-на-Дону. А потом как? На перекладных? Глупости! За мной приедут, встретят, отвезут по назначению. Голос у устроительницы конференции такой тёплый, такой свой, будто в соседней комнате, а не в скайпе. И показалось, что Таганрог – прямо через дорогу…


В Таганрог, в Таганрог!


– Марина, ты?


Это я уже прилетела, издёрганная всеми оформлениями и опозоренная всеми просвечиваниями.


– Вера, здравствуй!


И голос тёплый, и чай прекрасный, и булочки пахнут домом. Это я уже в её квартире. Завтра, завтра, всё начнётся завтра. А пока диван подо мной плавно вздымается, как самолёт в небесах. Небесная болезнь… Поворачиваюсь на бок и закрываю глаза.


– Дайте же, наконец, свободу Вашей бедной пленнице, пустите её погулять по провинции.


Ну, привет, Чехов!


Скрипнул стул. Это он, должно быть, усаживается. Хорошо бы взять у него интервью. Интервью на родине писателя… А что? Он вроде бы не против. Ну и отлично! Только вот о чём же спрашивать?


Говорю первое, что приходит на ум (при этом почему-то на «ты»):


 


– Я сплю, а ты мне снишься. А что снится тебе, Чехов?


Каждую ночь мне снятся миллионы, которые я так легкомысленно прозевал, – отвечает он с усмешкой.


Это намёк на то, что я из Америки? Хм-м… Поворачиваюсь на другой бок.


Азовское море плещется за стеной. «Наверное, кто-то принимает душ», – вставляет свои пять копеек сознание, но тут же отключается.


Море по-прежнему плещется.


Перехожу на «вы», осознав, наконец, что передо мной классик (у меня процесс перехода с «вы» на «ты» стихиен и непредсказуем. У него, кажется, тоже):


 


– А Вы помните, Антон Павлович, как отправились в Гонг-Конг после Сахалина? Помните ту бухту?


Бухта чудная, движение на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках; прекрасные дороги, конки, железная дорога на гору, музеи, ботанические сады; куда ни взглянешь, всюду видишь самую нежную заботливость англичан о своих служащих, есть даже клуб для матросов. Ездил я на дженерихче, т.е. на людях, покупал у китайцев всякую дребедень и возмущался, слушая, как мои спутники россияне бранят англичан за эксплоатацию инородцев.


 


– Почему же Вы возмущались?


Я думал: да, англичанин эксплоатирует китайцев, сипаев, индусов, но зато даёт им дороги, водопроводы, музеи, христианство, вы тоже эксплоатируете, но что вы даёте?


 


– Неужто всё так плохо выглядело в Приморской области, откуда Вы отчалили в Гонг-Конг?


– О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя…


 


– И что же мешает русскому человеку? Каков Ваш диагноз, доктор Чехов?

Разочарованность, апатия, нервная рыхлость и утомляемость являются непременным следствием чрезмерной возбудимости, а такая возбудимость присуща нашей молодёжи в крайней степени. Возьмите литературу. Возьмите настоящее… Социализм – один из видов возбуждения. А чего стоят все русские увлечения? Война утомила, оперетка тоже… Утомляемость (это подтвердит и д-р Бертенсон) выражается не в одном только нытье или ощущении скуки. Жизнь утомлённого человека нельзя изобразить так:

 

Она очень не ровна. Все утомлённые люди не теряют способности возбуждаться в сильнейшей степени, но очень не надолго, причём после каждого возбуждения наступает ещё большая апатия. Это графически можно изобразить так:

 

Падение вниз, как видите, идёт не по наклонной плоскости, а несколько иначе. Объясняется Саша в любви. Иванов в восторге кричит: «Новая жизнь!», а на другое утро верит в эту жизнь столько же, сколько в домового (монолог III акта); жена оскорбляет его, он выходит из себя, возбуждается и бросает ей жестокое оскорбление. Его обзывают подлецом. Если это не убивает его рыхлый мозг, то он возбуждается и произносит себе приговор.


 


– Да, мрачноватая картина получается – что в жизни, что в пьесе.


Не рассердитесь за это. Когда я писал пьесу, то имел в виду только то, что нужно, то есть одни только типичные русские черты. Так, чрезмерная возбудимость, чувство вины, утомляемость – чисто русские. Немцы никогда не возбуждаются, и потому Германия не знает ни разочарованных, ни лишних, ни утомлённых… Возбудимость французов держится постоянно на одной и той же высоте, не делая крутых повышений и понижений, и потому француз до самой дряхлой старости нормально возбужден. Другими словами, французам не приходится расходовать свои силы на чрезмерное возбуждение; расходуют они свои силы умно, поэтому не знают банкротства.


 


– Ну а в чём же позитив? Впрямь ли так безнадёжно плох божий свет?


Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний нахальство и самомнение паче меры, вместо труда лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идёт дальше «чести мундира», мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а всё остальное к чёрту. Главное надо быть справедливым, а остальное всё приложится.


 


– Вы хотите сказать, что соблюдение исконных ценностей, таких как смирение и справедливость, помогут нам совершенствоваться? Может, и врагов возлюбить следует?


– Если бы Иисус Христос был радикальнее и сказал: «Люби врага, как самого себя», то он сказал бы не то, что хотел. Ближний – понятие общее, а враг – частность. Беда ведь не в том, что мы ненавидим врагов, которых у нас мало, а в том, что недостаточно любим ближних, которых у нас много, хоть пруд пруди. Христос же, стоявший выше врагов, не замечавший их, натура мужественная, ровная и широко думающая, едва ли придавал значение разнице, какая есть в частностях понятия «ближний».


 


– Раз уж Вы затронули эту тему, хочу спросить: а как быть с верой в Бога, которую активно выкорчёвывали? Возможно ли обществу вернуться в то состояние духовности, которое было до революционных преобразований? Да и нужно ли современному человеку веровать в Бога?


– Скажу только, что в вопросах, которые Вас занимают, важны не забытые слова, не идеализм, а сознание собственной чистоты, т. е. совершенная свобода души Вашей от всяких забытых и не забытых слов, идеализмов и проч. и проч. непонятных слов. Нужно веровать в Бога, а если веры нет, то не занимать её места шумихой, а искать, искать, искать одиноко, один на один со своею совестью… Общество, которое не верует в Бога, но боится примет и чёрта,<…> не смеет и заикаться о том, что оно знакомо со справедливостью.


 


– Кстати, о справедливости. Верите ли Вы в распределение богатств?


– Разве льгота, данная Ивану, не служит в ущерб Петру?


 


– Служит, ещё и как.


Хуже всего, что беспечность и художественный беспорядок, царящие в отношениях русского человека к чужой собственности, попрошайничество и страсть получать незаслуженно и даром воспитали в обществе дурную привычку не уважать чужой труд.


 


– И как же это изменить?


– Политико-экономы и полицейское право, ведущие борьбу с уличным нищенством, говорят: «Ради блага человечества не подавайте ни копейки!». Эту фразу следует видоизменить таким образом: «Ради блага человечества не просите милостыни», и вторая форма, кажется, будет ближе к решению вопроса, чем первая. Ведь берут и просят гораздо чаще, чем дают. Редко кто умеет и любит давать. Русский человек, например, ужасно застенчив, когда даёт или предлагает, зато просить и брать он умеет и любит, и это даже вошло у него в привычку и составляет одно из его коренных свойств. Это свойство присуще в одинаковой степени всем слоям общества: и уличным нищим, и их благодетелям. В низших слоях развита и веками воспитана страсть к нищенству, попрошайничеству, приживальству, а в средних и высших – ко всякого рода одолжениям, любезностям, пособиям, заимствованиям, уступкам, скидкам, льготам… Когда общество во всех своих слоях, сверху донизу, научится уважать чужой труд и чужую копейку, нищенство уличное, домашнее и всякое другое исчезнет само собою.


 


– Легко сказать! Народ ведь столько пережил за это время! Войны, революции, репрессии, неопределённость… Все представления были поставлены с ног на голову. Век наш тяжёлый, нервный…


Ей-богу, никакого нет нервного века. Как жили люди, так и живут, и ничем теперешние нервы не хуже нервов Авраама, Исаака и Иакова.


 


– Ну, предположим…


Он добавляет вдруг без всякой видимой связи:


Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…


Тут нам приходится прерваться на какое-то время: ждёт музей (совершенно грандиозный, как продолжение сна), где будет проходить конференция.


Слушаю выступления коллег в белом сияющем зале с картинами, сама выступаю, отвечаю на вопросы, и всё думаю, думаю об этой его хрестоматийной фразе о выдавливании раба. И вдруг мне открывается, что, по сути, он говорит о внутреннем Египте, из которого каждый должен найти выход самостоятельно, как это сделали потомки «Авраама, Исаака и Иакова». Чеховские герои обречены на прозябание, поскольку выход из рабства собственных привычек и устоев они ищут в формальной смене пространства обитания. Словно войско без генерала, остановилось на перепутье семейство Прозоровых из «Трёх сестёр». Их покойный отец, генерал Прозоров, при жизни успешно вёл свою домашнюю «армию» сквозь туман и неопределенность будней к цели ясной лишь ему одному. После его смерти «армия» всё ещё пыталась машинально двигаться в направлении, заданном отцом, придерживаясь установленного им режима жизни,  но вопрос «для чего?» вскоре повис в воздухе, застопорив движение. В конце концов, сестры сформулировали цель почти в военных терминах: двинуться в Москву. Однако за неимением своего, внутреннего, Моисея, так и остались топтаться на месте, незаметно попав под власть новой хозяйки имения Наташи.


Наверное, это и есть главная причина, по которой Чеховские герои не идут дальше своих желаний. Пенсне на чеховском портрете напротив посверкивает в знак согласия. Понимаю, что приблизилась к заветному подтексту. Антон Павлович смотрит выжидающе. И тут меня осеняет. Так вот почему в мире его героев нет Моисея, а есть убогий дурачок Мойсейка! Это же карикатурный тёзка Моисея, его комическое эхо! Он набожен и заботится о своих товарищах по палате. Однако хотя «из всех обитателей палаты № 6 только ему одному позволяется выходить из флигеля и даже из больничного двора на улицу», он не в состоянии «вывести» кого-либо из Египта лечебницы.


Есть и ещё один Моисей среди чеховских героев – хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич («Степь»). Этот «Моисей в квадрате» словно застрял в пустынной степи со своим семейством, так и не дойдя до земли обетованной.


Нет, не о евреях говорил Чехов, когда писал своих карикатурных Мойсеев, а об общечеловеческом на языке библейских образов. Это я уже в степи. Сижу и смотрю, как ветер колышет сухую траву.


Кстати об евреях, – прерывает он мои раздумья, вспоминая Томск. – Здесь они пашут, ямщикуют, держат перевозы, торгуют и называются крестьянами, потому что они в самом деле и de jure и de facto крестьяне. Пользуются они всеобщим уважением, и, по словам заседателя, нередко их выбирают в старосты.


 


– А герои Ваших рассказов и пьес над ними подсмеиваются и даже срывают на них досаду, как в «Иванове», где винят во всём Сарру, называя её ведьмой и пр.


– Когда в нас что-нибудь неладно, то мы ищем причин вне нас и скоро находим: «Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм…». Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты – это призраки, но зато как они облегчают наше беспокойство! Они, конечно, дурной знак.


 


Вы имеете в виду, что если Ваши герои, да и люди вообще, винят в своих неурядицах кого-либо извне…


– … то это значит, что они чувствуют себя неладно, что в них завёлся червь, что они нуждаются в этих призраках, чтобы успокоить свою взбаламученную совесть.


 


– Не всякий читатель это поймёт, да и критик тоже.


Понятно, что в пьесе я не употреблял таких терминов, как русский, возбудимость, утомляемость и проч., в полной надежде, что читатель и зритель будут внимательны и что для них не понадобится вывеска: «Це не гарбуз, а слива».


 


– Многие критики выражали недовольство тем, что Вы со страниц своих произведений не предлагали решений по животрепещущим вопросам, заставляя читателя гадать, недоумевать…


– В разговорах с пишущей братией я всегда настаиваю на том, что не дело художника решать узкоспециальные вопросы. Дурно, если художник берётся за то, чего не понимает. Для специальных вопросов существуют у нас специалисты; их дело судить об общине, о судьбах капитала, о вреде пьянства, о сапогах, о женских болезнях… Художник же должен судить только о том, что он понимает; его круг так же ограничен, как и у всякого другого специалиста, – это я повторяю и на этом всегда настаиваю.


 


– Ну а в чём же тогда будет проявляться авторская позиция, если не в решении вопросов, волнующих читателей?


– Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы правы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решён ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить правильно вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус.


 


– То есть рассуждения Ваших героев о жизни, искусстве и литературе, человеческих отношениях, как, например, в «Скучной истории», не имеют ничего общего с Вашими личными убеждениями. Верится с трудом…


– Если Вам подают кофе, то не старайтесь искать в нём пива. Если я преподношу Вам профессорские мысли, то верьте мне и не ищите в них чеховских мыслей. Мнения, которые высказываются действующими лицами, нельзя делать status’ом произведения, ибо не в мнениях вся суть, а в их природе. Я вовсе не имел претензии ошеломить Вас своими удивительными взглядами на театр, литературу и проч.; мне только хотелось воспользоваться своими знаниями и изобразить тот заколдованный круг, попав в который добрый и умный человек, при всём своём желании принимать от Бога жизнь такою, какая она есть, и мыслить о всех по-христиански, волей-неволей ропщет, брюзжит, как раб, и бранит людей даже в те минуты, когда принуждает себя отзываться о них хорошо.


 


– Немного насчёт Вашей гражданской позиции. Кто Вы по своим убеждениям?


– Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и – только, и жалею, что Бог не дал мне силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах… Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи… Потому я одинако не питаю особого пристрастия ни к жандармам, ни к мясникам, ни к ученым, ни к писателям, ни к молодёжи. Фирму и ярлык я считаю предрассудком. Моё святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чём бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником.


 


–  Помимо перечисленного есть ещё и художественность, обязательная для большого художника. Что Вы понимаете под грацией в искусстве и жизни?


Когда на какое-нибудь определённое действие человек затрачивает наименьшее количество движений, то это грация.


 


– Иными словами, отсутствие литературной грации в произведении это, когда…


– В затратах чувствуется излишество.


 


– Ясно. И это, по-видимому, относится к любому виду искусства. А как, по Вашему мнению, виды искусства связаны между собой?


– Мы знаем, что в природе есть а, б, в, г, до, ре, ми, фа, соль, есть кривая, прямая, круг, квадрат, зелёный цвет, красный, синий..., знаем, что всё это в известном сочетании даёт мелодию, или стихи, или картину, подобно тому как простые химические тела в известном сочетании дают дерево, или камень, или море, но нам только известно, что сочетание есть, но порядок этого сочетания скрыт от нас. Кто владеет научным методом, тот чует душой, что у музыкальной пьесы и у дерева есть нечто общее, что та и другое создаются по одинаково правильным, простым законам. Отсюда вопрос: какие же это законы? Отсюда искушение – написать физиологию творчества, а у более молодых и робких – ссылаться на науку и на законы природы.


 


– Ну и что же в этом плохого?


– Физиология творчества, вероятно, существует в природе, но мечты о ней следует оборвать в самом начале. Если критики станут на научную почву, то добра от этого не будет: потеряют десяток лет, напишут много балласта, запутают ещё больше вопрос – и только.


 


– Но Вы ведь не против научного мышления?


– Научно мыслить везде хорошо, но беда в том, что научное мышление о творчестве в конце концов волей-неволей будет сведено на погоню за «клеточками», или «центрами», заведующими творческой способностью, а потом какой-нибудь тупой немец откроет эти клеточки где-нибудь в височной доле мозга, другой не согласится с ним, третий немец согласится, а русский пробежит статью о клеточках и закатит реферат. И в русском воздухе года три будет висеть вздорное поветрие, которое даст тупицам заработок и популярность, а в умных людях поселит одно только раздражение.


 


– А что же Вы предлагаете тем, кто занимается литературоведением? Писать трактаты в стихах вместо монографий?


– Для тех, кого томит научный метод, кому Бог дал редкий талант научно мыслить, по моему мнению, есть единственный выход – философия творчества. Можно собрать в кучу всё лучшее, созданное художниками во все века, и, пользуясь научным методом, уловить то общее, что делает их похожими друг на друга и что обусловливает их ценность. Это общее и будет законом.


 


– То, что Вы сказали об общих законах для музыкальной пьесы, дерева и больших произведений литературы и искусства, перекликается с общей теорией систем Людвига фон Берталанфи. Он утверждал, что существуют модели, принципы и законы, свойственные разным системам «независимо от их специфических свойств». На этом основании он создал теорию, разработавшую эти универсальные принципы. Но было это уже гораздо позже – в 1968 году… Возвращаясь к теме творчества, не знаю, в курсе ли Вы, но сегодня у нас гораздо больше пишущих, чем читающих. Интернет открыл новые возможности для тех, кто желает быть услышанным. Что бы Вы посоветовали стихотворствующей молодёжи?


– Для молодежи полезнее писать критику, чем стихи.


 


– Интересная точка зрения. Совет Ваш непременно передам. Ну а каковы Ваши рекомендации относительно семейной жизни, детей, отношения к женщине?


– Щадить хоть поэзию жизни, если с прозой уже покончено. Ни один порядочный муж или любовник не позволит себе говорить с женщиной грубо, анекдота ради иронизировать постельные отношения… Дети святы и чисты. Даже у разбойников и крокодилов они состоят в ангельском чине. Сами мы можем лезть в какую угодно яму, но их должны окутывать в атмосферу, приличную их чину. Нельзя безнаказанно похабничать в их присутствии… Нельзя делать их игрушкою своего настроения: то нежно лобызать, то бешено топать на них ногами. Лучше не любить, чем любить деспотической любовью. Нельзя упоминать имена детей всуе…


 


– Спасибо. А какое напутствие Вы дали бы мне?


– Памятуй, что совершенный организм творит. Если женщина не творит, то, значит, она дальше отстоит от совершенного организма… Кроме изобилия материала и таланта, нужно ещё кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость – это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы.


 


– Да, да, конечно. Пока всё ещё в процессе выдавливания раба и в поисках Моисея… И последний вопрос: а есть ли у Вас какое-то личное желание? Чего бы хотелось больше всего?


– Хотелось бы пожить в Таганроге, подышать дымом отечества… Тянет из нутра наружу… Нужно идти. Пожелав Вам всего лучшего, имею честь быть всегдашним Вашим слугою


А. Чехов.


_ __


1 Ответы Чехова взяты из его писем и очерков (ПССиП в 30 томах. М.: Наука, 1974-1983). Они приводятся с купюрами, но без изменений. – В.З.

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера