АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Наталья Максимова

Регион У

СТО ЛЕТ БЕЗ ОТЧЕСТВА


в горле жареный арахис, сабли в борозде,
габриэль гарсиа маркес – маслом по воде,
неба мышечные сваи, нераскрытый зонт,
все трамваи да трамваи, где же горизонт?
там, где крошится печенье в чайный сопромат,
в босоногое ученье маленьких солдат,
в пластилиновые связи прожитых квартир,
где оборван и обязан тощий миру-мир,
где соленое по банкам, сладкое в мешках,
где неровная осанка, кнопки в уголках,
равнодушная ставрида к лобызаньям мух,
запрещенная коррида – зрение и слух.
это зрение сороки – звездочки копить,
открываем рот широкий песнею запить,
это кысь, а это – выкусь, как с гуся к свинье,
габриэль гарсиа фикус – форточка в окне.
не смотрите, не ищите, не пугайте блох,
льется дождиком в зените опоздавший бог,
и едят картошку с хлебом на исходе дня,
и давно сравнялась с небом линия огня.


Регион У


головою долбиться в замерзшую воду устал,
а с другого конца – щекотать марсианские пятки,
и всему протяженью – короткое имя Урал,
это столько земли, что пришлось уложить ее в складки.
здесь мордовские боги растут из сыреющих пней,
здесь башкирские дети себя называют цветами,
календарь для зимы – череда укороченных дней,
ну а лето меняется с лесом и речкой местами.
словно юный Колумб перед килькой в томатном соку,
на высокой вершине застыл предзакатный Юлаев, –
это время застряло когда-то на полном скаку,
наскочив на отпиленный сук и портрет николаев.
кто пришел с открывашкой, тому не убиться мечом,
но рожденный в Москве никогда не бывал на Урале,
то есть если бывал, то не понял, зачем и почем,
словно местную правду от сытых и важных скрывали.
то, что здешним волкам все пути в азиатский тамбов,
что ваяет больничное судно усердный Данила,
и буравят ущелье для трех телеграфных столбов,
а казаков выносит одна верблюдовая сила,
да и горная цепь – это вовсе не горная цепь,
это плотно заполненный камнем провал небосвода,
это остров монгольский, опять побеждающий степь,
это красный свинец и магнитной руды несвобода,
та, что тянет сюда непогоду с поволжских равнин
и меняет местами конец и начало у сказки,
и покинувший эти места украинский раввин
среди ночи проснется и скажет «Рэхмэт» по-арабски.


Нота


гонца – на плаху, птицу – на весы, а елка снова не пролезла в залу,
кристаллик льда, закованный в часы, подводит год к спортивному финалу.
среди подарков – нужные слова, среди желаний – глупости и шутки,
трубят с балконов ангелы стола, живой гарнир бежит навстречу утке,
от ожиданья стонет детвора, спешат часы, зашкаливают стрелки,
хозяйка домa говорит – пора! и достает парадные тарелки,
где золотой неровною каймой из года в год объято угощенье,
где старший сын торопится домой, а младший брат меняет положенье
луны и звезд – ладьи и короля, – закинув голову за край вселенной,
на вечный бал сошедшей с корабля, с неясной болью в чашечке коленной,
натанцевалась? музыка зовет и продолжает вальсы и гавоты,
как нет конца у праздничных забот и в партитуре нет последней ноты.


* * *


вся тяжесть вложена в минуту – дыханье дня переведя,
как дождь способствует уюту, – уют – преддверие дождя.
душа, свернувшаяся в кокон, затишье, сумерки, и вот!
концерт слепых звенящих окон отдохновеньем от забот.
еще минута – и поплыли оконный сор и муравей,
войска воинствующей пыли сдались испуганной траве,
и пешеход – не пешеходит – бежит! промокший до седин.
благословенный карантин, и время тапочное бродит...


* * *


синим пламенем, красным знаменем,
да гори онo все со знанием
то ли дела, то ли безделицы,
жизнь не сложится вдруг у девицы
ну и что теперь – землю ржаву
есть за ужином? за державу
быть в обиде? иль в ополчении?
сдав в химчистку на попечение
и пальто в горох, и пиджак широк,
страх за будущее – порок...


* * *


кругом июнь. газонные косилки
играют в карты – буки-веди-туз.
столичный тополь в маленьком поселке
рябинам кажет семенной картуз,
отвар из липы в воздухе вечернем,
жасмины-мавры-запахи-платки,
и лишь сорокам разрешили в черном,
все остальное – в цвете, от руки –
гуашь кустам, пастель – для палисада,
картон вселенной сохнет на стене,
натурщик-ясень, франт и непоседа,
еще не павших – тянется – теней,
укроп травы, вспотевшие пельмени,
земля вздыхает – больше не могу,
и ищет сдачу в маленьком кармане,
и год почти склонился к четвергу.


Премьерa


сегодня премьера – играют туш
и водкой поят коней,
столпотворение мертвых душ
в театре живых теней.
игра по лекалу, свое – своим,
спасение – сотый дубль –
как стенография эха – и
вставленный в рамку рубль.
пора именительных падежей,
столица двухглавых дней,
одна голова говорит – уже!
другая – смеется над ней.
толпа ликует, толпа спешит
отрезать земли кусок,
и внутренний номер к душе пришит,
и сажей клеймен висок,
и сердце каменное в праще,
и лошади мчатся нах,
и памятник в грустном своем плаще
на ватных стоит ногах.
он слышал оркестры в иных мирах,
в премьерах бывал не раз
и змея видал – о трех головах,
но страшно ему – сейчас.


Проездной


шепчу – не бойся! – слову, и чаю – не остынь!
мычит моя корова, растет моя полынь
руками растираю полынные виски,
бежит троллейбус к раю по улице тоски
а мимо едут лица, глаголы, падежи,
и надо бы влюбиться, да просят – подожди!
восторженный теленок, и в горле – петухи,
для слабеньких силенок ненужные стихи
железная oснова для хрупкого плеча,
и к чаю будет слово, и в слове будет чай


Наискосок


на закате всех световых лет,
на премьере новых пустых мест
в этом городе странный пекут хлеб
покупают все, да никто не ест.
и не хватит соли и до земли
поклониться – гости обходят двор,
в прошлом мае вишни не зацвели,
по сусекам бабьим один сор.
понимают – но – говорят чушь,
шелуха – замена ли лепесткам?
колобками в горле застрял куш,
на дворе трава, на траве – хам.
не запить, не выкашлять, не успеть,
не уснуть и даже не умереть,
на закате дед достает сеть,
из желаний выбрав одну треть.
из названий выудив первый слог,
золотая которая? щит и нем
в странном городе сладкий пекут пирог,
я не буду скромным, возьму и съем.
я не буду важничать, рвать узду,
пачкать мелом пол, белизну – углем,
не возьму упавшую сверх звезду,
не смягчу солому я – ковылем
и не встану в очередь за вторым –
будь пришествие то иль еще кусок,
правду хлебную мякишем говорим,
черствой коркой чураясь – наискосок.


* * *


я не знаю, как дела у финнов
и какой в америке кредит
на уфимской кухне дрозофила
на подгнившем яблоке сидит
мы живем зажатые тисками
внутренних испорченных часов
подпираем небо кулаками
там где с неба сыплется песок
наступил на колбу исполнитель
заиграл безудержный баян
время только прошлому целитель
ну а если в будущем изъян?
где мне знать, откуда власть и сила
в сетке непрочерченных орбит
на далекой кухне дрозофила
засидела яблоки в кредит
так и не окончен суд Париса
но для всех смотревших спортлото
покупаем полкило ирисок
или делим яблоко на сто
и Уфа в конце концов условна
как столица мира – иже с ней
все они прекрасны поголовно
просто дома яблоки вкусней


* * *


поляна, солнце, разнотравье – на старом слайде новый мир,
я им в панамке белой правлю в уютной самой из квартир,
на простыне сверкает лето, дымит уставший диаскоп,
мелькает тень в пространстве света – не то пожар, не то потоп,
несется подданный на звуки – забыли в раковине мяч!
а я беру державу в руки – не надо, мамочка, не плачь,
зальем царапины в пластинке, расчистим кубиков завал,
все будет так, как на картинке – как Васнецов нарисовал,
секрет в рябиновой аллее – прикрыт разведческой травой,
в нем ярко стеклышко алеет – калейдоскоп разбился мой,
но все сокровища остались – за них полцарства и коня…
они мне только показались, иль вовсе не было меня?

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера