АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Кузнечихин

Главное будет после. Рассказ

            Когда утопающий тянет за собой на дно того, кто пытался его спасти, не он сжимает пальцы мертвой хваткой, а его безумие. Также цепко ищет оправдания виноватый, вроде и понимает глубину своей вины и все равно ищет, ищет, ищет… И находит. Наверное, так уж человек устроен.

            Впервые она услышала о Поэте три года назад. Какой-то нервный мальчик из литинститута называл его гением, читал его по памяти, читал много, но ничего гениального она не нашла и не могла найти, слишком уж агрессивен был поклонник. Услышала и не то что забыла, имя все-таки мелькало в разговорах, но интереса не вызывало, даже когда подруга похвасталась, что муж познакомился с Поэтом и написал на его стихи три песни, эка, мол, невидаль – поэт – сами с усами, а не с усами, так с косами.

            Светка, ее одноклассница, после химфака распределилась в НИИ, а там попала в компанию фанатичных туристов. Невзрачная, немодная, неженственная, но, тем не менее, после первого же палаточного отпуска сумела выйти замуж. Когда родился Валера маленький, два сезона пришлось пропустить. Но Валеру большого она не удерживала, причем не смирилась, а сама уговаривала отправляться с легкой душой, понимала, что нельзя лишать мужика байдарочных приключений. И он в благодарность готов был, не забывая о диссертации, стирать пеленки, мотаться в поисках приработка, сочинять милые песенки на стихи хороших поэтов – все успевал; может, потому и некогда было придираться к жене и заглядываться на других девиц.

            Светка позвонила ей на работу и сказала, что Поэт у них в гостях обмывает свою первую книгу, и велела срочно приезжать.

            Срочно не получалось. Именно в этот вечер она читала в своей библиотеке «просветительскую лекцию» для рабочей молодежи. Отменять ее или переносить было уже поздно. Так еще и в порядок себя привести время требовалось. Зато в пятницу она отпросилась с обеда и ехала в гости красивой и нарядной.

            Электричку ждать не пришлось, и место досталось, и сидела лицом по ходу поезда, но стоило сойти на платформу, и начался дождь. Так, опять же, – повезло. Куда неприятнее вымокнуть по дороге. Приперлась бы мокрой курицей. Благо, есть где переждать и спешить нет нужды, впереди полдня. А дождь разошелся не на шутку. Крупные тяжелые капли гулко шлепались на асфальт перрона, разбрызгивая мелкие лужицы. Она живо представила, какой бы явилась пред светлые очи Поэта. И не только его. Все определяло непроходящее желание выглядеть ярче других особей женского пола. С детства, насколько себя помнила, всегда выдрючивалась, и если не было соперниц, воображала их.             Подсмеивалась над собой за это, но желания измениться не испытывала. На этих дрожжах, наверное, и стихи забродили, в отличие от сверстниц, чьим пером водила неразделенная любовь. Хотя и ее опусы были о ней, проклятой, но воображаемой. Юное дарование сразу же напечатали в областной молодежной газете. Захотелось большего, пришел аппетит и полетели исписанные аккуратным почерком тетрадки в высокую столицу. Пока сочиняла наивные девические страдания, из журналов присылали обнадеживающие отзывы. Два раза даже напечатали по стихотворению в мартовских номерах. Но не век же порхать в белом школьном фартуке. Стихи стали сложнее и откровеннее. И заколодило. Сразу же посыпались обвинения в разнузданности, пошлости и мелкотемье. Чем больше ругали, тем явственнее и настырнее проступали в стихах эти «мелкобуржуазные» предрассудки. Устав рвать бумажки с казенной отпиской, решилась на поход в редакцию, чтобы посмотреть, с какими глазами выговаривают эту замшелую чушь образованные люди. Заявилась. В кабинете сидел мужчина лет под пятьдесят. Выпал самый удобный вариант: показывать стихи стареющей обозленной тетке не было желания, наткнуться на молоденького литконсультанта тоже никакого проку, чего доброго еще и лапать полезет; и хорошо, что один на один – доверительнее, не перед кем строгость изображать, и ей не так стыдно критику выслушивать. Обрадовалась, воодушевилась, но виду не подала. Скромненько протянула папку, а когда предложили, присела на самый дальний стул. Читал с карандашом в руке. Делал короткие пометки. Некоторые стихи перечитывал дважды. Пыталась отгадать какие. Иногда вскидывал голову, бросал быстрый взгляд, но ничего не говорил, только хмыкал. Она была уверена – одобрительно. А как же иначе – стихи-то настоящие. Читал, перечитывал, хмыкал… Наконец, поднялся из-за стола. Она тоже встала, как-то само собой получилось. Он внимательно смотрел на нее, слегка покачивая головой.

            – Интересно! – улыбнулся, зубы неестественно белые для старика. – Очень интересно. Мне кажется ты и в постели такая же страстная, как на бумаге, – сказал и шагнул к ней.

            Это застало ее врасплох – дяденька в отцы ей годился.

            Получилась не пощечина, получилась полновесная оплеуха.

            Потом она плакала в каком-то чужом дворе, потом долго бродила по улицам, успокаивая себя ходьбой. А когда злость и обида понемногу стихли, выплыл назойливый вопрос – почему? за что? Вроде и не впервой домогаются. Привыкла. Но так вот самоуверенно? Не тратя лишних слов? А может, уверенности, как раз и не хватало, оттого и пошел в психическую атаку? Не понимала. Не могла найти объяснения. Но догадывалась, что с другими подобного нахрапа он себе не позволяет, иначе бы не усидел в том кабинете, обязательно нарвался бы на склочницу. А с ней значит можно…

            Наревевшись, искусав губы, забрела в ресторан и позволила, да какое там позволила, сама напросилась, узнав, что у мужчины свободный вечер и свободная квартира. Но мужик был не бабник, просто проводил жену с детьми в деревню и зашел выпить, чтобы не скучать дома в одиночестве. Нормальный советский человек приятной наружности, простой и открытый. Это потом он потерял голову от свалившегося на него счастью. Так старалась же. Сама удивлялась, откуда в ней такая жадность. Или щедрость? Убедительно сыграла, самозабвенно. Ошеломила. Утром он порывался звонить на работу и просить отгул. Умолял остаться. Ушла. И адреса не дала. Но ушла с легким сердцем. Вроде как отомстила. Тому, из редакции, который и не догадывается о страшной мести. А через неделю уже посмеивалась над собой: «дать дала, а замуж не пошла».

            Бурная ночь со случайным избранником обошлась без чтения стихов. Не хотелось ни жаловаться, ни объяснять, удобнее было играть роль таинственной незнакомки. А вообще-то был период, когда она любила читать мужчинам. Но не долгий. Быстро поняла, что стихи ее провоцируют мужиков. Умные и уверенные в себе интеллигентные люди глупели на глазах и превращались чуть ли не в маньяков.

            Жениху стихов не читала. Своих. А чужие – случалось. И ему нравилось, особенно Смеляков и Евтушенко. Радиоинженер, пусть и ушибленный своими диодами и триодами, все-таки почитывал и нормальные книги, больше всех любил Зощенко и Андрея Платонова. В своем грехе она призналась через месяц после свадьбы. Тот месяц оказался медовым в самом прямом смысле. Они жили в деревне. Его дедушка держал пчел. Само собой, и медовуха водилась. В ночь перед отъездом они вышли на крылечко покурить и прихватили бидончик дедкиного зелья. Крыльцо было высокое, доски теплые, небо усеяно звездами. Уходить не хотелось. И она стала читать. Он спросил, чьи стихи. Потребовала, чтобы угадал.      Ничего нового не услышала, привычное: «Ахматова или Цветаева», да что возьмешь с радиоинженера, если даже пишущие не всегда понимают, что время и слава связали воедино только имена, но не стихи двух принципиально разных поэтов. Не угадал с первого раза, не угадал со второго. Пришлось признаваться. Он вроде как не совсем поверил, принял за розыгрыш. Она не стала ничего доказывать, он не стал допытываться. Не до того было. Выпили медовухи и полезли на сеновал. О стихах он спросил уже в поезде, когда возвращались в город.

            Она ушла от мужа через полгода. Больше не было сил оправдываться и заверять, что стихи не любовный дневник, не воспоминания о бурной молодости, а всего лишь фантазии. Но он ревновал и к фантазиям.

            Самым верным и самым горячим поклонником ее стихов оставалась Светка. Она просила мужа сделать их песнями. Стихи ему тоже нравились. А не получилось у мужика. Музыку он подбирал на слух, но слишком женские слова не ложились на его баритон, смущали и не слушались певца. Когда оправдывался перед женой, сильно конфузился, просил как-нибудь поделикатнее объяснить подруге его неудачу. Его, а не ее.

            И нигде не печатали. Даже просвета не проглядывалось. Но писала много, особенно после ухода от мужа.

            Дождь, перед тем как затихнуть, ударил густой гулкой шрапнелью, даже под крышей было немного жутковато, но ей нравилась такая музыка. После бурного излияния с неба какое-то время слетали редкие, словно заблудившиеся или отставшие от стаи, капли. На всякий случай она переждала еще минут пятнадцать.

            Зато в гости пришла с неиспорченной прической, в красивом платье, разве что туфли немного испачкала.

            Из-за стола вслед за Валеркой поднялся парень с выгоревшими волосами и темно-рыжей бородой. Лицо обветренное, принципиально не городское. Поэта она представляла несколько другим. Усмехнулась и подумала, что почему-то заранее отказала ему в праве иметь красивое мужественное лицо.

            – Познакомься, – сказала Светка, – это Валерин приятель, геолог из Сибири, его зовут Костя.

            – Я сразу поняла, что вы не поэт.

            – Он тоже стихи пишет, – засмеялась Светка, – а гений наш притомился немного, три дня уже празднуем.

            Светка баба мужественная, терпеливая, но концовкой фразы все-таки выдала себя, видно было, что умаялась бедолага.

            – Его, пожалуй, и будить пора, – сказал Валерка и взялся за гитару. – Сейчас начну песню на его слова, и он сразу проснется, чтобы себя послушать.

            Раньше он говорил о Поэте только в восторженных тонах, видимо, крепко сдружились – отметила она. Почему-то захотелось посмотреть на него спящего, но при посторонних было неловко, и сказала, снизив голос:

            – Пусть еще поспит. Я пока не готова к торжественной встрече.

            Светка стала собирать на стол. Она прошла на кухню помочь ей, но когда парни отправились в магазин за вином, все-таки заглянула в спальню. Он лежал одетый, поверх одеяла, свернувшись калачиком, маленький, как ребенок, оставляя кровать почти свободной. Первое, что отметила: миниатюрность и длинные девчоночьи ресницы. Такие ресницы обязательно должны оттенять голубые глаза. Догадку можно было проверить, спросив у Светки, но интереснее все-таки подождать и убедиться самой.

            Она угадала: больше, чем просто голубые – по-настоящему синие.

            Из спальни вышел непричесанный, с помятым лицом и сразу же направился к столу, но, увидев ее, засмущался и прошмыгнул в сторону ванной. Долго не выходил. Рюмки были наполнены. Получалось, что знатный гость заставляет себя ждать. Валерка, извиняясь, улыбался и молча разводил руки, но все-таки не выдержал и пошел поторопить. Возвратился, ухмыляясь под нос, но комментировать ничего не стал. Молчание за столом уже начинало сгущаться. Будь она хозяйкой, давно бы приказала начинать. У Светки характер намного мягче. Или мудрее…

            Поэт появился выбритым, с гладко зализанными волосами, рубашка была в мокрых пятнах, видимо старался разгладить и ее.

            Они сидели напротив, так что подглядывать не было нужды – весь на виду. Она сразу отметила напряженную, несколько навязчивую скромность, через которую прорывались замашки человека, привыкшего находиться в центре внимания. Его короткие, но красноречивые взгляды в свою сторону тоже отметила, казалось бы, и привыкла к подобному, давно пресытилась, а тут вроде как и волнение шевельнулось. Специально для новой гостьи повторили тост за выход к широкому читателю долгожданной книги. Поэт стал извиняться, что не оставил для нее подарочного экземпляра.

             – Тогда читай для нее, – резонно рассудила Светка. – Мы тоже с удовольствием послушаем.

            Присоединяясь к просьбе хозяйки, она одобряюще улыбнулась.

            Он не ломался. Читал стоя, как школьник, торжественным голосом. Получалось очень трогательно и беззащитно. Сама она обычно мямлила, как бы стесняясь своих стихов. Но у нее совсем другое, потаенное, они и писались-то не для чтения вслух, а в его стихах нормальные общечеловеческие боли и радости, стесняться которых нет нужды. От стихов веяло свежестью. И все же ей чего-то не хватало. Может ощущения полной откровенности? На третьем или четвертом стихотворении она перестала улавливать смысл, наслаждаясь музыкой хорошо расставленных слов, лишь изредка отмечая неожиданную рифму или яркий образ, а когда он прикрыл глаза, перестала воспринимать и слова, завистливо любуясь его ресницами.

            – Ладно, хорошего понемногу, – сказал он и, уже сидя, добавил. – Как писал Сергей Александрович Есенин: «Вы, конечно, народ хороший, хоть метелью вас крой, хоть порошей. Одним словом, миляги! Не дадите ли ковшик браги?»

            Дали, куда ж деваться. И себе налили. Потом еще и еще.

            Она заметила, что Поэт опьянел, когда тот потребовал, чтобы Валерка спел его песню, слишком бесцеремонной показалась просьба. Еще неприличнее повел себя, услышав песню на чужие стихи. Перебил, не дав допеть, и заявил, что все это чушь собачья, а у него имеется почти о том же, но гораздо лучше. Вскочил со стула, начал читать, но сбился уже на второй строфе. Стал требовать подсказки: сначала у Светки, потом у Валерки, даже Костю спросил. Обиделся, что никто не знает его стихов. Попробовал начать сначала, но снова сбился. Потом сел, бормоча под нос обрывки строчек, перемежая их неопрятными матерками. И тогда поднялся Костя:

            – Слушай, друг, давай поаккуратнее, девушки за столом.

            Видно было, что парень еле сдерживает себя. Валерка, знавший характеры и того, и другого, громко ударил по струнам и предложил выпить. Светка подсказала тост:

            – За настоящую поэзию!

            Хозяйка самоотверженно сглаживала углы, стлала соломку, но поди угадай логику пьяного. Сначала извлек из недр памяти два стихотворения Тютчева и прочел без запинки. Разомлел, разулыбался. Потом, видимо, вспомнил Светкины восторги об удивительных стихах ее школьной подруги, потребовал:

            – А теперь пусть наша прекрасная гостья удивит настоящей женской лирикой.

            Не заметив издевки в его тоне, все начали уговаривать ее, особенно мило упрашивал Костя.

            – Не хочу, – отмахнулась она, как можно равнодушнее, хотя на языке вертелось: «боюсь, что кое-кто расстроится».

            – И правильно делаешь, – отечески похвалил Поэт. – Стихи не бабье занятие. Баба вообще не приспособлена для творчества.

            – А как же Цветаева? – не сдержала удивления Светка.

            – Марину я уважаю, у нее мужская хватка, но это исключение из правил.

            – И Ахматова исключение?

            – Горенко что ли? Давайте сначала выпьем, а потом я объясню, зачем она учила женщин говорить.

            Последняя рюмка была совсем лишней, впрочем, и предпоследняя – тоже. Язык его почти не слушался. Об Ахматовой он успел забыть.

            – Баба пополняет интеллект через письку. Этим же некрасивым местом она добывает входной билет в литературу. А дальше что? Дальше…

            Костя поднялся с табуретки и пошел на него.

            – Я тебя предупреждал.

            – А кто ты такой, чтобы меня предупреждать.

            Вскочила испуганная Светка.

            – Костя, ты что! Он же пьяный, ничего не соображает. Сядь, я тебе сказала. Костя!

            Но геолог был уже рядом. Она понимала, на чью защиту он поднялся, и знала, что останавливать его должна она, а не Светка, однако молчала и ждала. Но бить пьяного Костя не стал, просто выдернул его из-за стола и утащил в другую комнату. Валерка подхватился следом. Он и остался с Поэтом, а Костя сразу же вернулся и налил себе полный стакан.

            – Ты бы смог его ударить? – спросила она, приподнимая свою рюмку.

            – Не знаю, при возможности я стараюсь первым не начинать.

            Светка, все еще не отошедшая от испуга, не знала, куда себя деть, и бормотала ни к кому не обращаясь:

            – Я тоже устала от него за эти дни, но он же гость и, главное, я на конкретном примере поняла, что настоящий поэт – как ребенок, такой же капризный и эгоистичный такой же. Дети ведь далеко не ангелы, иногда они очень жестокие, по своему знаю. Терплю, прощаю, а куда от этого денешься? Я благодарна ему уже за то, что он есть.

            – Поэт он действительно настоящий, – как бы оправдываясь, согласился Костя.

            Но Светке этого не хватило.

            – Вот как ты думаешь, Мартынов имел право на дуэль с Лермонтовым? Согласна, что Михаил Юрьевич был желчен, высокомерен, постоянно издевался над беднягой. Согласна, что он был не прав и все же, все же, все же…

            – Я как-то не думал об этом.

            – А ты подумай.

            Подруга терзала смущенного Костю, но смотрела на нее, явно приглашала поддержать.

            – Ну что ты привязалась к парню. Он встал на твою защиту, заткнул хаму рот, а ты шпыняешь его за это. И, кстати, о Лермонтове, не укладывается он в твою схему.

            – Почему?

            – Ты уверенна, что настоящий поэт всегда ребенок, а Лермонтов, мне кажется, родился стариком.

            – Оригинальничаешь, подруга, для старика он слишком любвеобилен.

            – Иные старики любвеобильнее молодых, в этом я успела убедиться.

            – Да, помню, ты рассказывала, – кивнула Светка и замолчала.

            Разговор зашел в тупик, выруливать из которого желающих не находилось. Придавленный чувством вины, геолог украдкой посматривал на бутылку, но пригласить не решался. Наконец-то вернулся Валерка, прикрыл за собой дверь спальни и доложил:

            – Виновник торжества почивает.

            – Воистину виновник, – усмехнулась она.

            Светка ничего не сказала, только поморщилась, умоляя глазами не заводиться, не давить на больную мозоль. Но не сидеть же пришибленно, как на поминках, боясь вздохнуть или сказать лишнее слово. С какой стати? Не умела она так. Не привыкла отсиживаться, выжидая, что кто-то возьмет на себя смелость нарушить никому не нужную тишину.

            – А не выйти ли нам на свежий воздух. По парку прогуляемся, озоном подышим.

            – Молодец, подруга, – обрадовалась Светка. – Ты всегда умела найти выход. Валера гитару возьмет, песни попоем.

            Парком у них назывался лес, но довольно-таки обжитый, с натоптанными дорожками. Даже лавочки кое-где встречались. У Валерки была своя, заветная. И она оказалась незанятой. Тут же выяснилось, что кроме разрешенной гитары мужики прихватили пару бутылок. Светка для порядка начала возмущаться, но не присутствием вина, а отсутствием закуски. И тут уже Костя, удивляя дам галантностью, извлек из кармана пиджака плитку шоколада. А дежурный стаканчик был припрятан под кустом с прошлого или позапрошлого раза.

            Когда Валерка взялся за гитару, она не сомневалась, что песен на стихи Поэта уже не будет. Он пел для Кости, который был ему намного ближе, показывая песнями, что он на его стороне. Пел про речные шиверы, про консервы «завтрак туриста», про медведя, страдающего медвежьей болезнью. Все это она слышала много раз и радостно подпевала. Но дошла очередь и до новинки. И в привычный, пусть и не изысканный, но очень милый ряд грубо вторглись корявые и пафосные слова. Хотела уже попенять Валерке, что ему стал изменять вкус. Но не успела. Певец торжественно объявил, что песню сделал на слова Кости. Смущенный автор стоял, опустив голову и, разумеется, ждал отзыва. От нее, от кого же еще, Валерка со Светкой наверняка уже высказали свое мнение. Пришлось подыскивать какие-то добрые слова. Костя еще сильнее засмущался. Но добрый и надежный друг Валерка вовремя вспомнил, что надо выпить.

            – А теперь давайте хором, – сказал Валерка и начал торжественным голосом: – Наверх вы, товарищи, все по местам.

            – Последний парад наступает… – подхватила Светка, встав рядом с мужем.

            И до того слаженно и красиво у них получалось, что портить песню лишней помощью ни она, ни Костя не решились. Никакого хора. Только дуэт. Одухотворенный семейный дуэт. Оставалось только слушать и любоваться.

            Она не могла припомнить другого случая, чтобы пафос не резал слуха, не провоцировал ерничанья. Истинность и высота подвига не позволяли сомневаться в искренности слов. Но только ли? Сколько не менее высоких подвигов густо обросло трескучими словесами. А здесь совпало. Или это Светка с Валеркой сумели преподать урок. Слушала их, любовалась ими, верила, что и они, «не дрогнув, умрут под волнами», но при условии – если обнявшись. Но себя на их месте не видела.

            Возвращались уже в темноте. Непроизвольно разбились на пары. Как-то само собой получилось, что они с Костей приотстали. Такое случается, особенно если возникает интерес, когда появляется мужчина, который не просто симпатичен, но желанен. И ситуация вроде подталкивала. Но не располагала. Казалось, шепни он, что присмотрел поблизости уютный сеновал или хотя бы шалаш, пошла бы за ним, не задумываясь. Она даже представила, что лежит рядом и гладит его сильное тренированное тело, и ей нравится гладить его, особенно плечи. Но их ждал ночлег в переполненной квартире. А вот останется ли смутное желание до следующего дня, она не знала.

            Не осталось.

            Он спросил:

            – Тебе действительно понравилась моя песня?

            – Да, – хотела сделать некоторые оговорки, но поленилась.

            – А можно я еще стих прочитаю?

            – Не стих, а стихотворение, стихом называется одна строка.

            – Нет, я целиком хотел.

            И стал читать. Зачем? Настоящий мужик. Красивый и неглупый, наверняка. Знает толк в своей геологии: в рудах, породах, шурфах или что там у них еще… И эти убогие стишки. Зачем?

            Она и дослушала, и если не нашла сил похвалить, то от критики удержалась. Костя не перестал нравиться ей, но головокружение прошло.

            Поэт так и не проснулся. Продолжать застолье настроения не было. Она помогла хозяйке убрать посуду, и стали укладываться. Валерка уступил ей место в кровати, а сам лег в спальный мешок. В другой мешок забрался Костя.

            Измотанная Светка уснула, не успев пошептаться. А ей не спалось. Прогулка и лесной воздух не помогли. Лежала, перебирала в памяти прошедший день и уговаривала себя не расстраиваться. Да, собственно, и не было особых причин для расстройства, никаких великих надежд на эту встречу не лелеяла. Вроде бы и так, а на душе все равно неприятно. Ну, послушала пьяного хама. Очередной самопровозглашенный гений. Но книгу-то все-таки выпустил. И Светка им восторгается. Для нормальных людей напечатанные стихи всегда кажутся сильнее. Они верят в чужие оценки, подсказки, рекомендации. А за ее стихами ни учителя, ни редактора, и защищать их некому. Жалость к себе сработала, как снотворное. Но ненадолго. Разбудил храп. Кто-то в спальном мешке выводил длинные клокочущие рулады. Светка дышала ровно и умиротворенно, с удовольствием спала, счастливая женщина. Страшно было пошевелиться рядом с ней. Захотелось курить. В чужой ночнушке на цыпочках пробралась на кухню.

            Поэт появился следом за ней, она даже сигарету не успела выкурить.

            – Извините, я думал, что здесь кто-то из мужчин.

            – А какая вам разница?

            – Да ладно, и без того тошно…

            Не совсем понимая, что рядом с ним полуодетая женщина, взял сигарету и присел на корточки возле газовой плиты. Пепел стряхивал в спичечный коробок. Смотрел в пол. Маленький, взъерошенный, как воробей.

            – Чаю хотите? – спросила она.

            Он поднял тоскливый взгляд.

            – Ничего не хочу, – замотал головой. – Стыдно, ой как стыдно.

            – Они добрые, не обиделись.

            – А вы?

            – А что я. Меня это не обижает.

            – Стыдно! – он резко поднялся и схватил ее за руку. – Боюсь их увидеть. Увези меня отсюда.

            – Господи, куда?

            – Куда угодно. Я бы и сам сбежал, но не знаю дорогу до станции.

            – Они переживать будут.

            – Надо избавить их от меня. Они устали, я вижу. От меня все устали. Я сам от себя устал. Хотя бы до электрички доведи, а потом вернешься и все объяснишь. Ты же умная.

            – С чего вы решили?

            – Я чувствую. Умная и сильная. Только до электрички, а дальше я сам.

            Надеялась показать дорогу и вернуться, но утренняя платформа была безлюдна, и ей стало жалко бросать беспомощного человека. Выползет какая-нибудь непроспавшаяся шпана – изобьют и ограбят. Но первыми появились два парня в милицейской форме. Не дежурный наряд, наверное, возвращались в город после гулянки, но все равно, оставлять похмельного Поэта на таких попутчиков было рискованно: заснет, сдадут в вытрезвитель. Да и самой расхотелось тащиться назад, устала уже от гостевания. А подруге можно позвонить в понедельник и все объяснить. Видела бы Светка несчастного гения – сидит притихший, послушный, нисколечко не похожий на себя вчерашнего.

            В электричке его сразу сморило. Уснул, зябко прижавшись к ее боку. Так и проспал до конечной. Когда тронула за руку, он испуганно вскочил и, увидев, что в вагоне кроме них никого, тихо спросил:

            – А где мы?

            – На Курском вокзале, – сказала подчеркнуто бодрым голосом и направилась к выходу. Он понуро поплелся следом и не отставал до привокзальной площади, потом робко поинтересовался:

            – А мы куда?

            – Я? Домой, отсыпаться.

            – К тебе можно? Только ты не подумай…

            – Да уж вижу. Но нельзя ко мне, я комнату снимаю.

            – И что теперь делать?

            – Не знаю. У вас угол-то есть?

            – Есть, в Н-ске.

            – Далековато.

            – Не очень, не Сибирь все-таки. Я уже неделю собираюсь уехать и никак не получается. Может, проводишь? – он взял ее за руку, но смотреть продолжал в землю.

            Она молчала.

            – Не могу я сейчас один оставаться, боюсь. Один я не уеду. Попрусь к друзьям, а там снова пьянка.

            – А вещи ваши где?

            – Все на мне.

            Когда ехали в метро, она уже догадывалась, что этим не кончится. Боясь ее потерять, он не отставал ни на шаг и в переходах, и на эскалаторе, и на вокзале.

            Ближайший поезд уходил через три часа. Билеты были только в купе. Она с тоской подумала, что у него не хватит денег и придется искать в городе; не в том он состоянии, чтобы ехать зайцем, да и ездил ли когда. Но опасалась напрасно, денег хватило. Более того, он попросил два билета. Говорил он тихо, приблизив лицо к самому окошку кассы, но она расслышала. Однако, ей-то он ничего не сказал. Только очень уж торопливо спрятал билеты в карман.

            Проводы затягивались. И она вроде как смирилась даже с тем, что без ее согласия он решил, будто полузнакомая женщина бросит все свои дела и поедет сопровождать «их высочество». Поводов для подобной наглости она вроде бы не давала. Следовало бы оскорбиться. Но вместо воспаленной и привычной независимости ее обуяла расслабленная покорность, причем покорность не человеку, а обстоятельствам. Ничего ее не удерживало кроме непонятно откуда свалившегося чувства ответственности за этого трусливо озирающегося мужичонку. Не утерпела, спросила:

            – Почему вы купили два билета?

            – Не знаю. Нечаянно получилось. Оговорился.

            – Странная оговорка.

            – Я просто подумал, вдруг ты согласишься проводить меня, вот и взял на всякий случай.

            – А почему вы не подумали, что у меня может быть своя жизнь? Работа, в конце концов?

            Он молчал. Зябко ежился и опускал голову, как виноватый ребенок. Мысленно она уже согласилась ехать, и мучить его с воспитательными целями не было желания.

            – Давайте сделаем так: вон там, на лавочке, возле окна есть свободное место, садитесь и ждите, а я съезжу к подруге, оставлю у нее заявление на отгулы и сразу вернусь.

            – Я поеду с тобой.

            – Думаете обману?

            – Боюсь один оставаться.

            – Первый раз встречаю мужика, который не боится признаться в трусости, – проворчала она еле слышно.

            Поэт, видимо, не понял ее и доверчиво улыбнулся.

            Подниматься в квартиру подруги он отказался, но возле подъезда выстоял, как швейцар, не отходя. Когда шли мимо гастронома, он тронул ее за руку, и спросил:

            – Наверное, в дорогу надо взять чего-нибудь покушать?

            Именно, «покушать», как деревенский мужичок старающийся выражаться интеллигентно. В магазине сразу направился в овощной отдел и попросил фруктов.

            – Какие тебе фрукты! – скривилась продавщица.

            – Апельсины.

            – Ишь чего захотел. За апельсинами на базар топай и там раскошеливайся.

            – Ты почему хамишь мне?

            – Это я хамлю?

            Скандал был не ко времени, она подхватила Поэта под руку и потащила к другому прилавку.            Дальше распоряжалась сама. Увидев, как он мучительно старается не смотреть на винные полки, разрешила взять вина, но не больше трех бутылок. Не помирать же с похмелья, да и самой требовался какой-то буфер, а то в голове туман и в душе какая-то лихорадка.

            В купе они вошли первые и почему-то решили, что попутчиков пока не будет. Уже проплыли мимо окна столбы фонарей и вагоны стоящего на соседнем пути состава, поезд набрал скорость, она стала выкладывать на столик продукты, и тут ввалились два офицера, оба здоровенные, громогласные. Из реплик стало понятно, что они опаздывали и едва успели заскочить в последний вагон. Возбужденные спешкой и переполненные радостью, что не отстали, они заполнили собой все купе. Успевший настроиться на уютную опохмелку Поэт сник, задвинул себя в самый угол, словно вжался в него, и напряженно молчал. Достать вино она не успела и поняла, что делать этого не стоит. Легкого знакомства не предвиделось. Ей показалось, что он боится этих громадных шумных мужиков, причем, не примитивным страхом слабого перед сильными, а страхом человека перед машиной или стихией.

            Кивнув на столик с продуктами, один из офицеров спросил:

            – Как вы на предмет того, чтобы отметить удачное отбытие?

            – Нет, нет, я в завязке, – буркнул Поэт и еще сильнее вжался в свой угол.

            Офицер перевел взгляд на нее и умоляюще улыбнулся.

            – Может мадам к нам присоединиться?

            –Я уже присоединилась к нему. Вы устраивайтесь, а мы пока сходим покурим.

            – Просим пардону и бодрым маршем отступаем в ресторан.

            Тамбур еще не успели замусорить, даже в пепельнице, приделанной к двери, не было окурков.

            – Не люблю военных.

            – А как же расценивать ваши стихи об армии?

            – Заблуждение молодости. Очень хотелось напечататься.

            – Значит и вам, великим, не чужды слабости?

            – Не надо на «вы». Ты же поэт, значит, имеешь право. И эти попутчики, принесла их нелегкая.          Пусть уж думают, что мы родня.

            В другой ситуации она обязательно попросила бы уточнить причину перехода на «ты». Потому что – поэт или потому что – родня? Но слишком уж медленно выползал он из похмельной ямы, не хотелось заставлять больного тратить слабые силенки на защиту от непонятных ему вопросов.

            – Головка-то бо-бо?

            – Так ей и надо. Но ты молодец, что вино не выставила, а то пришлось бы угощать этих солдафонов и слушать их юмор.

            – Я просто не успела.

            – Все равно умница. Заметила, с каким вожделением он пялился на тебя?

            – На меня многие пялятся, – еле удержалась, чтобы не напомнить о вчерашнем вечере. – Привыкла уже, иммунитет выработался. Давай сейчас попьем чаю, и ты ляжешь спать.

            – А ты что, с ними останешься? – скорее обозленно, нежели испуганно вскинулся он.

            – Я тоже посплю, – ответила как можно спокойнее.

            – Боюсь, что не смогу.

            – Надо постараться.

            Когда они возвратились в купе, офицеров уже не было.

            – Может, пока они роют окоп в ресторане, и мы позволим? В качестве снотворного.

            – Ладно, уж. Только сначала сходи за постельным бельем. И не забывай, что для соседей ты в завязке, выпьешь и сразу на боковую.

            Может усталость, а может, и напоминание о веселых попутчиках не дали разгуляться его аппетиту. Выпив и почти не тронув закуску, он послушно забрался на верхнюю полку. И заснул неожиданно быстро.

            Все вроде сделала: посадила в поезд, уберегла от продолжения пьянки, уложила. А дальше что? В дорогу кинулась, как в омут. С какого горя? С какой радости? Очнулась в одном платьице, даже халата нет, чтобы переодеться. Мелькнул и трезвый вариант – сойти на ближайшей станции, сойти с чистой совестью, она и так сделала больше, чем требуют приличия от нормальной женщины. А ненормальная быстренько сняла платье и юркнула под влажную простыню.

            На родину Поэта прибыли заполночь. Впрочем, родиной этот город можно было назвать с большой натяжкой. Родился он в самом дальнем районе на границе с другой областью. В город впервые приехал почти в тридцать лет, не найдя приюта в столице. Армейский друг пригласил погостить, отдохнуть на природе. В наследство от бабушки другу достался добротный дом с огородом и сарайкой для поросенка. Любитель покопаться в земле, рыбак и охотник, он с радостью переехал на окраину, а в свою однокомнатную пустил Поэта. Квартиру обещали в Союзе писателей и, конечно же, выделят, но надо подсуетиться, а ему то некогда, то неудобно.

            Все это она услышала в такси, пока ехали с вокзала.

            – Замечательный парень и, главное, не пишет стихов, но поэзию любит и понимает, нутром ее чувствует, на мякине не проведешь, бесполезно. Но больше всего меня умиляет его петух. Что свинью держит, это понятно, крепкий мужик должен питаться мясом, а унижаться перед спекулянтами и торгашами не любит. А петух для души. Сказочный красавец.

            Голос потеплел, ожил, заиграл оттенками. На вечеринке у Светки ничего подобного не замечалось.

            Таксиста он заставил подрулить к самому подъезду. Она ожидала увидеть богемную берлогу, но в квартире было относительно чисто. Первое, что пришло на ум – сюда приходит женщина. И не пуская воображение на опасную дорожку, поспешила урезонить себя вопросом, – а почему бы и нет, женщина имеет полное право на существование, намного большее, нежели она. А ей, чтобы не выглядеть смешной, надо постараться не задавать глупых вопросов.

            – Вот моя келья, располагайся как дома.

            – Достаточно уютно для одинокого мужчины, – проклятый язык, сколько его не сдерживай, все равно чего-нибудь лишнего сболтнет, а вдогонку совсем уж нелепицу понес. – Насколько мне известно, поэты не слишком любят заниматься уборкой.

            Не уловив ехидства в женском вопросе, он простодушно объяснил:

            – Пол мою редко, но подметаю чуть ли не каждый день, квартира все-таки не моя, хозяева иногда заглядывают, не хочу друга подводить, Нинка у него чистюля, я и гостей стараюсь не таскать сюда.

            – Хитрая политика, кто бы мог подумать. Но меня-то притащил?

            – Особый случай, ты спасла меня.

            – Прямо-таки национальная героиня.

            – И героиня, и умница. Вино в поезде сберегла. Где его в такое время найдешь. У таксистов только водяра. Благодаря тебе и бежать никуда не надо. Сейчас сядем и отметим благополучное возвращение.

            Фужеров у него не было, но тарелки для колбасы и сыра нашлись, а вот тряпку, чтобы вытереть со стола, еле отыскала. Когда сели, за окнами начинало светать.

            Подняли наполненные до краев стаканы. Она видела, как ему трудно сдерживать себя, но пересилил-таки жажду и отставил, не допив. Потом притих, опустив голову, так и не дотронувшись до закуски. А ее здоровый организм требовал пищи.

            – Ты уж извини, но я страшно проголодалась.

            – Да, конечно, – спохватился он. – Тогда, может, еще по глотку, для аппетита?

            – Вчера в гостях, точнее уже позавчера, ты не спрашивал разрешения, а дома спрашиваешь.

            – Прости, мне так неудобно за ту пьянку, вел себя как последняя свинья.

            – Ты хоть помнишь, как меня зовут?

            – Валера говорил, что ты очень талантливая, а вот имени… Виноват. Хочешь, ударь меня.

            – В другой раз. Объясни лучше, как ты собирался выкручиваться, – засмеялась она.

            – Я еще в поезде думал об этом.

            – Ну и?

            – Повел бы в гости, и тебе пришлось бы при знакомстве назвать свое имя.

            – Теперь не поведешь?

            – Если признаешься, тогда нет смысла.

            – А как же неизбывная мужская потребность похвастаться красивой подругой? – не удержалась она.

            И шутливый укол достиг цели, он смутился, больше того – испугался, словно раскрыли его тайный порок. Резко вскинул на нее глаза и криво усмехнулся. Поняв, что нечаянно задела ушибленное место, она поспешила перевести разговор на другое.

            – В общем-то, я надеялась познакомиться с местными поэтами.

            – Ты думаешь в провинции они благороднее, чем в столице? Заблуждаешься. Да ну их. Никого не хочу видеть и говорить о них не хочу.

            И не говорил ни о поэтах, ни о стихах. Рассказывал про армейского друга, про его драчливого петуха и быстро увлекся, впадая в детскую восторженность. Сначала она слушала с интересом, но вскоре поймала себя на том, что благостное состояние Поэта слишком обыденно и скучновато, и совсем непонятно его любование дурным петухом, который постоянно нападает не только на гостей, но и на хозяйку, и однажды так долбанул клювом, что пришлось идти в больницу. Не понимала она, чему здесь умиляться и, вообще, зачем держать такого петуха.

            Он постепенно оттаивал, а ее напряжение нарастало. Сначала боялась, что едва войдут в квартиру, мужчина станет домогаться, решив, что с дурехой, побежавшей за ним по первому зову, незачем тратить время на пустые условности. Но сев по другую сторону стола, он так и остался там, не сделав попытки приблизиться. И это не было расчетливой тактикой. Это даже тактичностью не было. Чем дольше они сидели, тем сильнее убеждалась она в своей незавидной роли статистки. Поэт словно забыл, что перед ним красивая женщина. Он говорил и говорил, лишь изредка поднимая глаза на благодарную слушательницу, но ничего не спрашивал у нее. Да и она слушала через слово. Не отвлекаясь от рассказа, он протягивал руку к бутылке и без тоста, кивком головы приглашал ее выпить. Не жадничал, хмель его был не агрессивен. Но все-таки пьянел и уже начинал повторяться.

            Сколько ни отмахивайся от мысли о ночлеге, никуда от нее не денешься, хотя ночь давно успела переползти через нейтральную полосу утра и превратилась в день, но спать-то все равно хотелось. Оставалось сказать об этом. Однако в ее положении над безобидным словосочетанием нависал щекотливый второй смысл. Собственно, каверзный вопросец этот подкрадывался еще в поезде. Но там проще было отмахнуться от него; нечего, мол, заранее загадывать и паниковать. Зато теперь, когда остались вдвоем… И диван в единственном числе…

            – Может, поспим немного? – сказала нарочито обыденным голосом.

            – Конечно, не помешает. Ложись. Вот диван. У меня и простыни есть.

            По извиняющейся, но обыденной интонации она с изумлением поняла, что он ни о чем таком не помышлял. Бедняге было не до соблазнений. И так жалко его стало.

            – А ты как же?

            – На кухню пойду. Ты знаешь, сколько вещей может заменить солдатская шинель? – и начал перечислять, загибая пальцы. – Плащ, пальто, шубу, перину, подушку, одеяло…

            – Наслышана. Где у тебя простыни?

            – В диване.

            Сама раздвинула диван и застелила. Простыни, на удивление, были не только постираны, но и выглажены. И на углах аккуратно пришиты бирки из прачечной.

            – Мне кажется, без женского шефства здесь не обошлось?

            – Лешка с женой подарили на день рождения. Она в прачечной работает. Пришила номера и велела приносить раз в месяц. Если я забываю, Леха сам заезжает и отвозит.

            – Радетельные, – усмехнулась она, а следом вырвалась цитата, явно лишняя. – «Постель была расстелена, а ты была растеряна», – ляпнула и осеклась.

            – Рифма плохая.

            – Что?

            – Рифма, говорю, слишком предсказуемая.

            – Зато очень точная, особенно в нашем случае, – И уже про себя добавила: «Mне бы твои заботы».

            Человеку, способному после бессонной ночи возмущаться глагольными рифмами, ее навязчивое желание принять душ должно казаться пустым бабьим капризом, но что бы он понимал в женской логике. А сама себя в который раз изругала за непроходящую способность осложнять жизнь приступами наивного романтизма: неужели нельзя было прихватить в дорогу лишнюю тряпку, да если бы лишнюю, – самого необходимого не взяла, даже халата нет, не выходить же из ванны в чем мать родила, – бедняга ослепнет или удар с перепугу хватит. Запасная простыня оказалась весьма кстати.

            И все-таки, когда вытиралась перед зеркалом, щекотнуло шальное желание изумить Поэта невиданной им роскошью, но удержалась и плотно обернула себя простыней.

            А он так и оставался на прежнем месте с недопитым стаканом в руке.

            – Все. Спим. Гаси свет.

            Поэт послушно поднялся и направился к выключателю, но через пару шагов спохватился и дурашливо склонил голову.

            – Прости, царица, погасить солнце, к сожалению, не в состоянии… – Потом добавил: – Но желание порою возникает.

            – У меня тоже. Оказывается, наши желания иногда могут совпадать. Вчера такого не было, – специально провоцировала, в надежде, что Поэт продолжит ряд волшебных совпадений, но он не включился в игру. – Ладно, иди чисти зубы и ложись.

            Чтобы не смущать его, повернулась лицом к стене. Вытянулась и затихла. Сначала слышала плеск воды, потом легкие босые шаги. Он прилег на самый краешек дивана и замер. Даже дыхание прятал. И тогда она рассмеялась.

            – Ой, Господи, экие робкие гении пошли.

            А он и впрямь не был избалован. Она быстро поняла, что его давно не обнимали в постели. И удивилась этому, – догадывалась, что нормальная женщина вряд ли заинтересуется им, но какую-нибудь плоскогрудую поэтессу мог бы все-таки найти для мужицкой нужды.

            Когда проснулась, Поэта рядом не было. Окликнула. Никто не отозвался. Заглянула на кухню. Никого. Одна в чужой квартире. Подбежала к двери. Заперто. И как-то не по себе стало. Сидеть, как наложнице под замком, еще не приходилось. Но еще хуже оказаться заложницей. Выглянула в окно. Прыгать высоковато. И сколько сидеть под домашним арестом – неизвестно. Ни вещичек, ни записочки. Нет, платье все-таки оставил. Зато остатки вина испарились. От радости принял или от расстройства? И долго ли будет он разбираться в своих чувствах, держа ее взаперти? Легла, закрыла глаза, но даже намека на сон не уловила. Вляпалась – чужой, незнакомый мужик – что у него на уме? И все-таки уговорила себя не паниковать. Пошла на кухню и решила приготовить обед. В холодильнике ни мяса, ни масла, ни картошки. Оказалось, что он вообще отключен. Или неисправен? Заглянула в настенный шкафчик. Там были книги. Она еще ночью обратила внимание на отсутствие стеллажа в жилище Поэта, но высказывать удивление не стала, да собственно и удивляться нечему, квартира-то чужая. Но и «кухонная» библиотечка ничем не порадовала: Блок, Фет, Баратынский, Кедрин, пяток тоненьких сборников современных поэтов, но не тех, что на слуху, и солидный том прозы лауреата государственной премии с очень теплой дарственной надписью. Раскрыла наугад тоненькую книжицу. На титульном листе перед типографским словом «стихи» приписано авторучкой «псевдо». Почерк корявый, скорее всего оскорбление царапала нетрезвая рука. Настроенная поспорить с грубой припиской, прочитала пару стихотворений и спорить расхотелось, сама бы и похлеще завернула. В аннотации говорилось, что читатель держит в руках третий сборник талантливого автора. Удивление высказала вслух.

            – И ведь печатают, даже талантливым обзывают, – бросила книжонку на подоконник, взяла Кедрина и продолжила литературный спор, обращаясь к портрету классика, – А все-таки мы, женщины, пишем лучше, кто из вас мог бы выдохнуть: «согреть чужому ужин, избу свою спалю». Но, видите ли, уважаемый Дмитрий Борисович, изба у меня не своя и ужин готовить не из чего. Свои у меня только стихи, которые пугают издателей, впрочем, вас тоже боялись печатать.

            Полистала книгу, но заставить себя читать не смогла. Глаза скользили по строчкам, а стихи не оживали, даже те, которые помнила наизусть. Подсела к окну и, подперев ладонью подбородок, стала смотреть на улицу. Взглянула на себя как бы со стороны и воображаемая картинка даже понравилась: «женщина в ожидании своего…» И запнулась, засомневалась в выборе существительного: своего любимого? своего любовника? своего спасителя? своего мужа? – последний вариант показался самым смешным. Безлюдный двор и стена дома напротив тоже не вписывались в сюжет. Окно страдающей женщины должно выходить на дорогу, иначе высматривание теряло смысл, хотя, как знать, может быть, в этом и кроется главная тайна: ждешь с одной стороны, а появляется с другой и совсем не тот, кого ждешь.

            Когда услышала длинный настырный звонок, подумала, что Поэт вернулся не один. И даже успела обрадоваться этому, решив, что посторонний человек смягчит неизбежную неловкость и разбавит слишком густой замес. Только непонятно было, зачем ему звонить, если сам запирал дверь и не оставил ключ. Он пришел один, зато с цветами. В общем-то, вполне традиционный жест, почему бы поэту не принести красивый букет, но в его руках цветы казались чем-то неестественным. Впрочем, и стихи его тоже существовали как бы отдельно от автора. Но еще сильнее изумило и растрогало ведро клубники, поставленное к ее ногам. Асимметричные, бугристые от избытка соков ягоды вызывающе неправильной формы смотрели на нее с радостью, зазывая дотронуться до них. Ей даже подумалось, что они живые, способные понимать свою красоту. Потом она догадалась, что за ней подсматривают.

            – Красивая!

            – Ягода?

            – И ты. Вы похожи, – сказал и засмущался, застыдился собственной сентиментальности.

            Купить вина он тоже не забыл, и о еде позаботился, плавленых сырков и яиц принес не меньше, чем на неделю. Вазы в квартире не нашлось. Цветы устроили в трехлитровую банку, пропахшую пивом.

            На стол собирали вдвоем, получалось на удивление дружно и слаженно, и сели обедать, не растеряв праздничного настроения. Или все-таки ужинать? Им было не до уточнений. Иногда оказывались в постели. Потом снова пили вино, закусывая клубникой. Она уже не прятала себя в простыню. Но приличия ради все-таки посетовала, что не привезла с собой халат. Он наивно успокаивал ее, уговаривал не стесняться, радостно рассказывал, как его осенило ведро клубники. Сначала попросил кулек, но ягоды в нем выглядели слишком обыденно. Однако труднее всего было уговорить бабку продать клубнику вместе с ведром. Деньги за тару она не взяла, но содрала с него честное слово, что на другой день принесет посудину. А потом, когда уже в третий раз возвратились к столу и она ела ягоды с его ладони, Поэт признался, что бабка отважилась расстаться с «малированным» ведром только после того, как он купил в нагрузку к ягодам два букета цветов. Рискнула отдать сокровище напрокат. За цветы ему досталась отдельная благодарность и, ничуть не лукавя, она призналась, что воспринимает цветы только в больших букетах, а всякие там: три гвоздички, одна хризантема или розочка ее почти не трогают.    Большой букет кипрея для нее дороже ветки гладиолуса. Надеялась, что это признание растрогает его и даже обиделась, когда он засомневался в ее искренности. Но и обиды и сомнения были настолько легкими, а может даже и наигранными, чтобы лишний раз оказаться в постели для мирных переговоров.

            На другой день они вспомнили про «малированное» ведро только к вечеру, а он обещал вернуть его в обед. Бабка, скорее всего, уже ушла с базара. Но поэт решил все-таки сбегать для очистки совести. И она не отговаривала, видела, что ему хочется выглядеть благородным и перед бабкой, и перед ней. Да и пора было выбираться из постели, хватит, натешились.

            К его приходу она успела поколдовать перед зеркалом и восстановить подрастрепанную красоту. Вернулся он без ведра и с цветами.

            –Упорная старушка. Для нее «малированное» ведро дороже, чем серьги для городской бабы.

            – Я вроде тоже городская, а к серьгам, представь себе, равнодушна. У меня даже уши не проколоты.

            – Ты особая статья, поэтесса все-таки. А, главное, красавица. Это срубленная елка нуждается в стеклянных побрякушках. А когда еще на корню, когда соки гуляют…

            От комплиментов давно уже не млела, сколько их рассыпали к ее ногам, случались и поизысканнее умельцы, а вот снисходительная приставочка «все-таки» перед «поэтессой» – царапнула. Хотя любая другая дуреха растаяла бы, услышав от него даже такое небезоговорочное признание.

            – Кем только она меня не обзывала: и басурманом, и негодяем, и ахвиристом… убить грозилась.

            – Почему же такой радостный пришел?

            – О тебе думал. Она проклятьями заходится, кулачишко под нос сует, а я тебя вспоминаю, и ругань ее песней кажется.

            – Оттого и под замком держал?

            – Нечаянно получилось.

            – Ладно, вчера боялся, наверное, что сбегу, и рукописи твои драгоценные прихвачу за неимением фамильных бриллиантов. Я сразу хотела высказать, да с клубникой во рту не совсем удобно. А теперь вроде и доказала свою покорность, и все равно запер. За что?

            Обида была напускная, уже отболевшая, вызванная царапнувшим «все-таки», да где ему догадаться. Начал оправдываться.

            – Архива не имею, красть нечего. А что сбежишь – боялся. И сейчас боюсь.

            – Не бойся, – и обняла, и прижалась к нему.

            – Если бы спросила вчера, я бы не признался. Соврал бы, что закрыл от нежелательных гостей. Только не смейся. У меня никогда не было такой женщины.

            – Знаю, потому что издана в единственном экземпляре.

            – Я же просил не смеяться.

            – Извини. Засмущалась от комплимента. Ну и как ты с бабушкой поладил?

            – Еще раз цветы купил. Она для того и скандалила, чтобы я виноватым себя почувствовал.

            – Молодец, только поставить их не во что.

            – Слушай, а ты не обидишься, если мы отправимся с ними к Лешке?

            – К какому Лешке?

            – К армейскому другу, я же тебе рассказывал. Представляешь, удивим, у него полный палисадник цветов, а мы – с букетом и без бутылки, чаю попить.

            – Не обижусь, надеюсь не последний букет от тебя.

            – И не предпоследний.

            Автобус на окраину ходил редко и, видимо, ушел только что перед ними, народу на остановке не было. Потом, когда стали подтягиваться, она, словно отыгрываясь за недавнее «все-таки», отметила, как приосанился ее счастливый и гордый кавалер.

            А цветы успеха не имели. Армейский друг, полноватый, с круглым ленивым лицом и большими руками, совсем не похожий на любителя поэзии, наверно не заметил бы букета, если бы не жена. А та не утерпела, высказала:

            – Эким ты купчиком стал в столицах-то. Разбогател что ли, деньги некуда девать. Может и у меня купишь? Вон, целая клумба – ничуть не хуже.

            – Ладно тебе при посторонних парня позорить, – вступился друг. – Это у него юмор такой.

            – Извините, она не посторонняя. Пришел познакомить со своей невестой.

            Новость застала хозяев дома врасплох. Но если бы только их. Через пару минут она преспокойненько объяснила себе, что все это несерьезно, просто сорвалось от смущения, как реакция на неуклюжие слова друга. Но это явилось через пару минут, а поначалу даже вздрогнула и зарделась.

            – Наконец-то отважился! – армейский друг вскинул руки и затряс тяжелыми кулачищами. – По-здрав-ля-ю! Нинк, беги на стол накрывай.

            Мужчины сели курить, женщина отправилась на кухню. Сколько раз оказывалась она в подобной ситуации и всегда не находила себе места. Ни к тем, ни к другим. С незнакомыми женщинами сходилась тяжело, а тут вдруг возжелала приобщиться. Прошла на кухню. Предложила помощь. Нина, не сказать, что яркая, но уверенная в себе и привыкшая к главной роли, от помощи отказалась. Делиться территорией не захотела, однако улыбочку вымучила, не совсем радушную, но и не враждебную. Даже слова убедительные нашла: дескать, ничего особенного она затевать не собирается, а все необходимое у нее под рукой. На кухне вообще чувствовалась рука настоящей хозяйки, особенно если учесть, что готовить надо не только для семьи, но и для курочек, и для поросенка. А сравнивать было с чем, ту же свекровь бывшую взять, и сама выросла на такой же окраине. Светкину кухню вспомнила, где и стол, и тумбочка, и подоконник всегда заставлены грязной посудой. То-то обалдеет подруга, узнав про ее турпоход. Или – культпоход? Если не в народ, а наоборот. Светка не любит убираться в квартире, но любит слушать игру слов. А здесь приходится слушать стук ножа о разделочную доску. И в нем есть своя музыка. Нина выводит ее с наслаждением, но подыграть не зовет. Наверняка считает, что их другу нужна не такая невеста. А какая нужна? Откуда им, убийственно нормальным людям, знать, какая невеста нужна великому поэту? Впрочем, и «великость» для них не более чем блажь, просто заботятся о непутевом из жалости. Может и ее немного жалеет, пусть и не понравилась, но старается этого не показывать. Вот и разговор пытается поддержать, чтобы молчанкой не мучить, и бестактных вопросов не задает. Не пытает, например, была ли замужем и сколько раз. А так, нейтральненькое: где родилась, где училась, где работает… Потом и дело нашлось, доверила носить тарелки на веранду.

            Когда разговор зашел о книге, Поэт схитрил, сказал, что все экземпляры проматросил по пьянке, но на днях должна прийти бандероль, и они, естественно, будут первыми к кому он понесет. Однако она видела, как он прятал сборник во внутренний карман пиджака. Берег для кого-то последний экземпляр.      Надеялась, что для нее.

            Не угадала.

            Часа не прошло, даже бутылку не допили, а он засобирался домой. Она подумала, что его потянуло в постель.

            И снова ошиблась.

            – К Михалычу поедем, – шепнул он, когда остались одни.

            – Михалыч – это кто?

            – Мадам шутит? – укоризненно покачал головой и вскинул ресницы. – Это прошлогодний лауреат Государственной премии!

            – Хочешь сказать, что он живет в вашем городе?

            – Думала, в Москве окопался?

            – Не сомневалась.

            – Напрасно. Между прочим, не так давно он объявил по телевизору на всю страну, что я самый интересный из современных поэтов.

            – Это я знаю, Светка успела похвастаться. И ты хочешь сказать, что можешь запросто явиться к нему с посторонней женщиной?

            Он забежал вперед и, загораживая путь, твердо выговорил.

            – Не с посторонней женщиной, а с невестой.

            – То есть ты серьезно предлагаешь мне…

            – Да! – и отведя взгляд, промямлил. – Руку и сердце.

            – Я думала, ты для них сказал, чтобы косо не смотрели.

            Он молчал, но с дороги не уходил, при этом руки его, согнутые в локтях, держались ладонями вверх, словно в ожидании милостыни.

            – И что я должна отвечать?

            – Разрешаю немного подумать.

            Но думалось почему-то не о замужестве. Она все еще не могла поверить в реальность визита к Лауреату. Писателей такого масштаба она еще не видела. Он был один из немногих, кто заставил власти считаться с собой, не растеряв при этом уважение людей, далеких от официоза. Сколько ни изображай из себя независимую, но поманили пряником, и улетучилось показное бунтарство, занервничала, поклялась себе прочесть все его книги, которые до этого знала лишь по названиям. А чтобы совсем не упасть в своих глазах, продолжала прятаться за подозрение, что ее дурачат. Даже когда поэт попросил таксиста остановиться возле ресторана и вернулся с бутылкой коньяка, она все еще не исключала, что ее приведут в гости к какому-нибудь местному литературному дедушке.

            Обыкновенная пятиэтажка, облупленные стены подъезда, гнутые дверцы на почтовых ящиках, а две вообще вырваны, но именно здесь она почему-то поверила, что ее не разыгрывают. Остановилась посмотреться в зеркало и трусливо спохватилась, что ресторанную бутылку положила в свою сумочку, а теперь предстоит на глазах у пожилого человека, скорее всего матерого домостроевца, извлекать ее оттуда, – а что делать, не в руках же ее нести. Дверь открыла полноватая низкорослая тетка деревенского вида, похожая на домработницу. Видно было, как она обрадовалась Поэту, но улыбка скользнула по лицу и сразу же пропала.

            – С кем это ты? – глаза словно вцепились в нежданную гостью.

            – С невестой! – радостно отрапортовал Поэт, потом не совсем уверенно добавил. – И с книжкой.

            «Домработница» молчала.

            – Кого еще там принесло? – послышалось из глубины квартиры.

            «Домработница» не ответила, а колючий взгляд ее становился все въедливее. Хотелось бежать от этого взгляда. И надо было бежать. Но чего-то ждала.

            – Ну, кто там?

            – Это я, Михалыч, – наконец-то подал голос Поэт.

            Лауреат Государственной премии вышел в обвисшем трико и в линялой майке. Но она не удивилась. В общем-то, и представляла его таким.

            – Явился, не запылился, – потрепал по плечу, – мы уже думали, не увидим больше, поехал в Москву за славой, поймал ея и обвенчался с нею на ея жилплощади. А он глядите-ка, вернулся.

            – Сам друг, – не без ехидства подсказала «домработница».

            Взгляд был не очень долгий, но цепкий. Мужицкий оценивающий взгляд. И она почувствовала, что приглянулась, оценил. Отблагодарила виноватой улыбкой, но подать голос не осмелилась.

            – Дело житейское, – хохотнул, развел перед «домработницей» руки, смирись, мол. – А книгу-то принес или все уже проматросил?

            – Принес, принес, – поспешила заверить «домработница». – Только показывать не торопится.

            – Прекрасно! – давай, Вера Петровна, беги стол накрывай. Первую книгу грех не обмыть, заодно и познакомимся.

            Вера Петровна не побежала. Перевела взгляд с мужа на Поэта. Не очень-то приглашающий взгляд, но гостье даже такого не уделила.

            – Выпить значит, захотелось? Вам лишь бы повод. А кто всю ночь охал да стонал? Кто с утра за сердце хватался?

            – Не стоит, наверное, сегодня. Поздно уже. Мы случайно рядом оказались, вот я и уговорил подняться, книжку отдать, – замямлил Поэт, доставая сборник из внутреннего кармана. – Обмоем в другой раз.

            – Ну, коли так, ежели к себе торопитесь…

            И в предыдущем хохотке, и в уточнении «к себе» просвечивала двусмысленность. Даже не просвечивала, а лезла во все щели. Она видела, что хозяин приносит ее в жертву, выслуживается перед своей Верой Петровной. Да по-другому и быть не могло, не станет же он ради непонятно откуда свалившейся девицы злить супругу, провоцировать брюзжание и упреки. Зачем ему это? Куда комфортнее мирно лечь спать, а утром с ясной головой сесть за письменный стол.

            Приняв книжку, Лауреат покачал ее на ладони, словно прикидывая вес.

            – Ну что же, для первого сборника весьма прилично. Редактор-то сильно покромсал?

            – Ой, не надо на ночь глядючи.

            – Да… Система… Поэтам здесь, пожалуй, побольнее, чем нам, прозаикам грешным. Эти пакостные суки… – а дальше последовал длинный витиеватый небоскреб мата.

            – Ты бы хоть при чужой невесте язычок попридержал, – с наигранным испугом одернула Вера Петровна, да и не одернула вовсе, скорее, благословила.

            – Пусть привыкает к великому и могучему, если с поэтом жить собралась. Иван Бунин похлеще меня матерился, зато художник какой! Где уж нам, лилипутам.

            – Бабник твой Бунин.

            – Барин он, ему положено, – заглянул в книжку, – А почто не подписал?

            – Как-нибудь потом, ничего интересного в голову не приходит.

            – Обмывать не хочет, подписывать не может. Это называется головокружение от успехов.

            – Зачем вы так, дело в другом.

            – Знаю в чем дело, не маленький. Ладно, пойду штудировать.

            Аудиенция закончилась.

            На улицу она выбежала первая. Но слез не было, даже близко. И оправдания слушать не хотелось. Поэт и не оправдывался. Достало ума. Однако, объяснения все-таки высказал.

            – Приревновала Вера Петровна. Она меня, как бы тебе сказать, в некотором роде усыновила. У нее первый ребенок умер, мальчик да еще и тезка мой… А я, такой-рассякой, новую мамочку привел.

            – Лешкина жена тоже в сыночках тебя держит или посерьезнее роль отвела?

            – Нинка-то здесь при чем? Мне показалось она к тебе всей душой…

            – Показалось, голубчик, показалось.

            – Не может такого быть. Если что, я живо на место поставлю.

            – Не надо, я привыкла.

            – Да уж, наверное, с такой-то красотищей. Догадываюсь, как тебя все бабы ненавидят. И, кстати, отлично понимаю ситуацию. Меня поэты тоже не любят.

            Нашел, чем утешить. Ей больно, а он о себе, любимом. Хотелось рассмеяться. Но слезы были ближе. Удержалась, вымучила улыбку, отыскала общую беду, вроде как объединяющую.

            – И меня поэты не любят.

            Про поэтов не понял, не услышал, продолжал по накатанному.

            – Ничего, привыкнут. Вера Петровна добрая тетка, просто к ней приспособиться надо.

            – Вот и приспосабливайтесь, а меня увольте. Чихать я хотела на ту и на другую.

            – Тебя никто и не заставляет, главное, что я тебя люблю.

            – Спасибо… А знаменитого петуха, так и не показал.

            – Ой, Господи, забыл о самой главной достопримечательности города. Ничего, у нас еще будет время.

            – Если его не зарубят.

            – Не посмеют.

            – Приведешь Веру Петровну в гости к ним, а петушок возьми да и клюнь… Первым, пожалуй, за топор схватишься.

            – Молодец, гениально придумала.

            Сюжет с петухом его немного взбодрил, но ненадолго. Притих, ушел в себя. Вроде и битый не мало, а проигрывать не научился. Неудачный визит задел не только ее самолюбие, это она понимала, но все-таки считала, что женщина больше нуждается в утешениях, а пришлось утешать самой. Дома без разговоров достала сэкономленный на Лауреате коньяк. Потом сама попросила Поэта почитать и с удовольствием слушала, и непритворно хвалила.

            Утром, еще в постели, напомнила, что ей надо возвращаться в Москву.

            – Навсегда? – испуганно спросил он. – Ты же обещала.

            Обещаний она вроде как не давала, да если бы и оговорилась нечаянно – ни к чему это не обязывало. Хуже всего, что сама не знала, как быть. Но больше склонялась к тому, что вернется, хотя бы назло «домработнице», не утихало мстительное желание пройтись перед ней при хорошем освещении, в лучшем своем платье, с гордо поднятой головой.

            Ее объяснения, что надо уволиться с работы и забрать трудовую книжку, Поэт воспринимал с трудом. Казалось, он вообще не имеет представления о подобных процедурах, очевидных для любого взрослого человека. Ничего не хотел понимать, кроме собственного страха потерять женщину.

            – Почему через две недели? – удивлялся он.

            – Потому что по закону положено отработать такой срок после подачи заявления.

            – Что за дурацкий закон! Кто его выдумал?

            – Не я. Ты, право, как ребенок. Капризный, испуганный ребенок.

            Она верила, что он не притворяется. А он ее объяснениям и обещаниям верить не хотел.      Наверное, все-таки чувствовал, что сама она для себя еще ничего не решила.

            На перроне отрешенно и уныло признался:

            – Сегодня, пожалуй, напьюсь.

            И она не стала отговаривать, восприняла это как очередное объяснение в любви, может быть, самое искреннее и убедительное.

            Написать заявление проще, чем отдать его начальству. Стандартный лист бумаги, стандартные слова, нет надобности следить за стилем, однако дала вылежаться, нечаянно пролила на него кофе и переписала буква в букву. Несла уже без надоевших сомнений и колебаний, даже гордость шевельнулась, когда сообщала начальнику, что выходит замуж и уезжает. Имя жениха не называла, и не только потому, что начальник вряд ли слышал о нем.

            Удивлять Светку по телефону не стала, повезла новость на себе. Лучшая подруга не смогла скрыть растерянность: одно дело рассуждать о тяжелом характере гениального Лермонтова, другое – услышать, что близкий человек собирается кинуться в омут, наполненный то ли смолой, то ли кислотой, то ли блевотиной. Недавний гость оставил по себе тяжелую память, а другим она его не видела. Но, зная поперечный характер подруги, отговаривать не стала. По-настоящему умный человек всегда предполагает, что и другие люди не совсем идиоты. А Светка была умненькой. Не кинулась доказывать очевидное и устраивать детальный разбор будущего мужа, попробовала отрезвить с другой стороны.

            – Наталья Крандиевская, выйдя замуж за Алексея Толстого, вынуждена была отказаться от собственных поэтических амбиций.

            – А я не собираюсь отказываться.

            – Но выдержишь ли. Ты же знаешь, как я люблю твои стихи.

            – Не будем загадывать. Давай лучше выпьем, а потом обнимемся и всплакнем.

            – Обнимемся обязательно. Только не вздумай терять уверенность, твои стихи не хуже его.

            – У тебя такой тон, словно прощаемся навсегда. Не за границу, поди, намылилась. А касаемо стихов – ломаться не стану. Сейчас выпью для смелости и открою фонтан красноречия.

            Здесь она явно кокетничала. Самой не терпелось прочесть и удивить подругу. Та, естественно, ждала услышать лирический отчет о нежданном-негаданном романе, а для нее приготовили страшную сказку о мстительной ведьме, в которой легко угадывались черты «домработницы». Вообще-то, она избегала читать Светке стихи, в которых сомневалась сама, берегла единственную поклонницу, не хотела расшатывать веру в себя, но «ведьма» писалась живой горячей кровью и требовала незамедлительной оценки. Однако, еще не дочитав, увидела, что не доходит до подруги вся глубина обиды, вложенной в стихотворение. Дежурные слова о любви ко всему, что написано ею, настроения не поднимали и не зазывали на откровенность. А ведь ехала не только проститься. Сомнения свои тащила. Но все увезла назад. Может даже больше, чем привезла.

            Светка постеснялась заговорить о любви. А если бы у подруги не хватило ума? Что бы она ответила? Обманывать было глупо. И Светку, и себя. Не знала она ответа. Спросила бы о любви к его стихам? Отчеканила бы твердое «нет». Только не от страха ли? Все-таки, если без лукавства, чувствовала в них скрытую силу. Восторги окружающих подпевал на нее не давили, сама догадывалась. Точнее было бы ответить: «моим стихам не нравятся его стихи». И что же получалось: стихи – не любят, сама – в дремучих сомнениях, – так зачем же ехать. И все-таки что-то тянет туда к некрасивому, пьющему, вздорному… Если очень долго задавать вопрос, ответ можно выклянчить, правда, не совсем приятный. Не сама ли издевалась над знакомой поэтессой, пламенно и восторженно прыгающей из одной полезной постели в другую; поднималась как по ступенькам, выбралась из-под рецензента, залезла под редактора. Впору и над собой издеваться, но оправдания приходили очень легко. Поэт был слишком занят собственной персоной, чтобы за кого-то хлопотать, и не из тех, кто умеет проталкивать, и уж тем более стихи, которые самому не интересны. Этим она не обольщалась. Но надежда? Коварнее надежды только вино. Та поэтессочка, заработав две книжки, получила членский билет и перестала писать. Наверняка объясняла кому-то, что охладела к стихам, не догадываясь, что это они охладели к ней. А вдогонку напоминал о себе другой, но до боли похожий, сюжетец. Забрела на «встречу со зрителем» и услышала, как молодая, но знаменитая актрисуля, выскочившая в юном возрасте за режисера, глядя на которого, можно прийти в ужас от мысли, что надо ложиться с ним в постель, заявила, что может легко обойтись без кино. А другая великая актриса почему-то не может без него обойтись, цепляется из последних сил. Не потому ли, что свалившийся с неба ранний успех быстро сменила глухая многолетняя пауза, пересыщенная борьбой за выживание. Память о бесчисленных оскорблениях, унижениях, сомнениях и прочих пытках умоляет потерпеть и отыскивает соломинку даже при полной безнадежности.

            Никакой выгоды замужество ей не сулило – в этом она сумела убедить себя. Но у Веры Петровны, скорее всего, другое мнение. Абсолютно обратное. И она посчитает святой обязанностью донести его до окружения усыновленного ею Поэта. Самое обидное, что с подозрениями «домработницы» очень легко согласиться, они на поверхности, и без нее напрашиваются, – а противопоставить нечего. Может быть потому и ехала, чтобы доказать свое право и свою правду?

Билет она купила заранее и телеграмму отбила. Но сомневалась, даже отправляя посылки на новое место жительства. Небогатое «приданое» уместилось в три десятикилограммовых коробки. Разумнее было что-то оставить у Светки, но после недолгих колебаний упаковала все, и не только потому, что не захотела обременять подругу своими заботами. Общие тетради со стихами и любимые наряды уложила в чемодан. Сентябрь стоял подозрительно теплый, но плащ упаковывать не стала, да и места для него не было. Везла с собой и пятьдесят книжек Поэта, купленных на случай, если в магазины города книга еще не дошла. Посылки отправляла на «до востребования», а обратный адрес пришлось писать Светкин, но все-таки надеялась получить сама. Хотя… Сколько ни гони от себя дурные мысли, сколько ни запирайся от них, они, ползучие, всегда находят щели.

            Поезд пришел еще засветло. Поэта на перроне не было. А слезы тут как тут, – заждались, родимые, не вылитые на долгих проводах, заспешили встречу обмывать. Уговаривала себя, ругала, успокаивала, а они, подлые, бежали и бежали. Поезд отправился дальше. Перрон опустел. Одна, красивая, заплаканная, возле ног чемодан, в руке сетка с книгами жениха. А в чемодане, между прочим, заждался выхода роскошный пеньюар, хорошо еще удержалась и не купила, с дури, подвенечное платье.

            И все-таки напрасно паниковали слезы. Не забыл, не загулял, явился. Узнала его в мужичке, суетливо перебегающем через рельсы с другого перрона. Встречающих было трое. Все наперебой извинялись, особенно старались спутники Поэта, заверяя, что опоздали по их вине.

            – По вашей вине или по вашему вину?

            – Блестяще! – поспешил оценить ее банальный каламбур самый молодой из троицы. – Старик, твоя невеста не только красива, но и остроумна.

            – Ты почто чужую бабу смущаешь? – одернул его самый старший и, склонив крупную кудлатую голову, представился. – Соколов, с московским Соколовым прошу не путать.

            – Такого колоритного мужчину разве можно с кем-то перепутать, – польстила на всякий случай.

            – Я против Володи ничего не имею, но чужой славы нам не надо.

            Младший подхватил чемодан, старший забрал из ее рук сетку с книгами, а тот, ради которого бросила все, стоял чуть поодаль и глупо улыбался.

            – Ну, здравствуй, – тихо сказала она.

            – Видишь, какой я нехороший, даже встретить как следует не могу. Без цветов. Без шампанского.

            – Не переживай, цветы уже были…

            Сама шагнула к нему, обняла и ткнулась губами в щеку, а он вдруг застеснялся, стал освобождаться из объятий. Она заметила, что за этой неуклюжей сценой искоса подглядывает кудлатый Соколов, и совсем растерялась: опустила руки, опустила глаза, готовая снова расплакаться. Поэт испуганно взглянул на нее, все понял и крикнул друзьям:

            – Мужики, топайте, ловите тачку, мы вас догоним.

            Склонился к ее руке, поцеловал, потом поднял голову и потянулся к губам. Шибануло застарелым перегаром.

            – Сдержал обещание.

            – Какое?

            – Когда провожал меня, сказал, что напьешься с горя.

            – Горевал, конечно, но кое-что смог написать, и все о тебе. Дома отчитаюсь.

            Друзей к себе он не пригласил, хотя видно было, что они рассчитывали на продолжение встречи. Понимала, что ему не терпится остаться вдвоем – соскучился мужик – но мог бы распрощаться с ними не так бесцеремонно. Не хотелось ей становиться виновницей раздора.

            – Если я не ошибаюсь, меня удостоили чести местные поэты? – спросила она еще на лестнице.

            – Соколов что ли? Он не поэт, а член Союза писателей. Здесь три книжки выпустил, в Москве пару штук. Издают, потому что пишет о рабочем классе. В молодости каменщиком поработал. Конъюнктура.

            – Про стройку, значит, конъюнктура, а про сенокос, непременно, крик души? – не удержалась она.

            – Гайки с болтами рифмует, – не услышал он или не захотел услышать.

            – Хомуты с оглоблями разве лучше?

            – Не в хомутах дело, просто он плохой поэт, но редактора его почему-то любят.

            – А второй? Тоже болты рифмует?

            – Юрка? Он вообще не поэт. Так, иженеришка. Поэзия для него баловство. Соколов пристроил его подборку в местной «молодежке» и обеспечил себе постоянную опохмелку. Но парень он беззлобный. Зато все остальные… Ты бы слышала, как они радуются, когда я в газету слабые стихи приношу, сразу на полосу гонят, чтобы я одуматься не успел.

            В квартире после ее отъезда ничего не изменилось. Собственно, и не нуждалась она ни в каких переменах, но стол мог бы оказаться накрытым.

            – Черт подери, вино-то у мужиков осталось! – скривился он, потом не очень уверенно добавил: – Может, догнать успею?

            Она хорошо помнила, что на вокзал они пришли с пустыми руками, но разоблачать не стала.

            – Ладно, обойдемся.

            – Слушай, у меня есть поклонник, хочешь, сбегаю позвоню и он через полчаса прибудет с полной сумкой выпивки и закуски?

            – Не стоит.

            – Телефон-автомат через два дома.

            – Лучше обойдемся чаем, но без поклонников и без поклонниц.

            Знала бы, что так получится, нашла бы место в чемодане и для бутылки. Привезла бы вместо книг. Но когда выставила пачку на стол, поняла, что угадала с подарком – бутылке он бы так не радовался. Стоял, держа в каждой руке по три сборника веером, словно карты, и кивал головой в такт невысказанным словам, скорее всего, репетировал дарственную речь. Потом бросил книжки на стол и закричал:

            – Дурак! Дубина стоеросовая! Самым главным забыл похвастаться, нам квартиру дали! Я заявил, что женюсь, и сразу же подвернулся вариант. Дом еще не готов, но через месяц обязательно отпразднуем новоселье.

            Новоселье пришлось ждать почти три месяца, а праздника вообще не получилось. Слишком затянулось ожидание.

            Два раза чуть было не уехала назад.

            Ей даже и в голову не приходило, что зайдет разговор о ЗАГСе, что ее позовут туда. И вовсе не потому, что, изведав сомнительные прелести брака, не спешила повторять неудачный опыт. Просто была уверена, что Поэт не решится узаконить свое предложение, а самой настаивать на этом казалось унизительным. Ни слова, ни полслова, ни намека, ни каприза и в награду совершенно трезвым голосом решительное заявление:

            – Завтра с утра иду в парикмахерскую, а потом веду тебя в ЗАГС.

            Она опешила, растерялась, может, даже испугалась, и все эти чувства, непохожие на радость, он углядел на ее лице и сразу же поскучнел. Когда она стала объяснять, что не разведена с первым мужем, с которым не живет и не видится уже три года, он не мог, а точнее, и не пытался понять, почему так долго тянет с разводом. Пробовала втолковать, что сначала боялась уговоров, упрашиваний, обещаний, потом не хотелось тратить нервы на неприятную волокиту, наличие штампа в паспорте ей не мешало, а замуж в ближайшее время не собиралась. Последний и, на ее взгляд, самый веский довод оказался самым несостоятельным. Претендент на руку и сердце вообще не мог представить женщину, не думающую о замужестве. Но до ссоры не дошло. Оба сдерживали себя. И когда он сказал, что после парикмахерской отправится по делам в газету, она была благодарна ему, посчитав, что умный мужчина понял необходимость паузы, без которой неприятный разговор мог бы перерасти в большую ссору.

            Через час после его ухода она переписывала набело новое стихотворение. Выплыла в памяти соседская кошка, сидящая на перилах балкона, и слово за словом, строчка за строчкой, вроде как сами собой сложились в законченную вещь; и свежие образы подвернулись под руку, и неожиданные эпитеты удачно втиснулись между нужными словами. О ссоре, запах ожидания которой успел напомнить комнату, в стихах не было даже намека, но она уже знала, что именно это предгрозовое состояние и подтолкнуло ее к столу, заставило схватиться за карандаш. Записала, сняла платье и, не надевая халата, принялась мыть пол. Увлеченно и размашисто водила тряпкой, словно зарядку делала, и бравая пионерская песенка помогала держать ритм.

            Он вернулся не стриженным, но пьяным. Впрочем, она и не удивилась. Когда он признался, что голоден, посчитала это очередным шагом к примирению. Но надолго его не хватило. Чайник еще не закипел, а он уже вопрошал:

            – Зачем ты скрыла, что была замужем?

            – Я тебе говорила.

            – Что-то не припоминаю. Когда?

            – В первый же день, – Она и сама не помнила: говорила или нет. Может, и не сказала, но не потому, что хотела скрыть. Если бы спросил, она бы не стала обманывать. Но после несуразных подозрений приходилось стоять на своем. – В электричке, еще до того, как ты позвал меня сюда.

            – Совсем не помню, о чем говорили в электричке.

            – Пить надо меньше, милый мой.

            – А почему до сих пор не развелась?

            – На колу мочало, начинай сначала. Я же объяснила.

            – Вранье. Надеешься к нему вернуться?

            – Если бы хотела, давно бы вернулась.

            – Но мы свободолюбивы.

            – Представь себе.

            – Отлично представляю. Тогда зачем ко мне приехала, надеешься облегчить путь в литературу?

            – Заткнись, пока не поздно.

            – Думаешь, я не знаю ваши приемчики.

            Это был уже перебор. Нахохлившийся мужичонка, оскаленный рот и лающий голосок – ни видеть, ни слышать продолжение сцены желания не было. Она развернулась, чтобы уйти с кухни. Он схватил ее за руку. Она легко отмахнулась от него и убежала в комнату, ткнулась лицом в подушку, лежала без слез и методично повторяла: «завтра же уеду, завтра же уеду…», словно считала слонов, чтобы заснуть. Какое-то время с кухни слышалось невнятное бормотание, потом стало тихо. Кто из них заснул первым, она не знала, но когда проснулась, он уже сидел в комнате, понуро свесив голову.

            – Мне кажется, я вчера какой-то бред нес?

            – Вполне осознанный… Ты заявил, что я приехала к тебе, чтобы упростить путь в литературу. Такая вот расчетливая дамочка свалилась на твою гениальную шею.

            – Вот дурак!

            Ночью она представляла, как будет собирать при нем чемодан, как он будет упрашивать ее остаться. В его реакции она не сомневалась, а вот позволит ли она уговорить себя – этого ночью не знала. Но стоило утром посмотреть на него, сразу поняла, что никуда не уедет, и ломать комедию со сбором чемодана не было желания, не в ее характере дешевые представления.

            Плохой мир, может быть, и лучше хорошей войны, только слишком уж хрупок этот плохой мир, слишком напряжен, каждый шаг подстерегает необезвреженная мина, каждое неосторожное слово грозит началом новых военных действий. С разводом кое-как разобрались. Чуть ли не под его диктовку сочинила письмо законному супругу. Убедительно просила не затягивать с ответом и не забыть заверить согласие в профкоме и у нотариуса. Консультировал их многоопытный Соколов. Он же подсказал, что разводить их будут в ЗАГСе по месту жительства, поэтому надо обязательно оформить прописку. О прописке она подумывала и сама. Надо было устраиваться на работу, все-таки побаивалась, что привлекут за тунеядство, хотя беспечный Поэт и заверял, что никто ее не тронет, если не будет попадаться в вытрезвитель по два раза в месяц. Но не заразилась она вольницей, слишком крепко сидело в ней понятие, что взрослый человек должен обязательно ходить на работу, и желательно, чтобы стаж не прерывался. Напоминало о потребности трудиться и отсутствие денег в доме. Уже в конце медового месяца она стала догадываться, что гонорар за книгу успел испариться. Денег у нее Поэт не просил, но если она поручала ему принести каких-либо продуктов, он иногда забывал. Так что не купленное подвенечное платье оказалось весьма кстати. Хлопотать о работе и прописке взялся все тот же Соколов. Хвалился связями, знакомствами не только в пивных и ресторанах, но и в горкоме партии, даже директор колхозного рынка числился в его собутыльниках.

            – Место инструктора горкома не предлагаю, – говорил он, – потому что негоже русской поэтессе работать в этом борделе, а вот официанткой устроить могу. Читала у Ивана Шмелева «Человек из ресторана»?

            – Нет.

            – Напрасно. Между прочим, прекраснейший писатель с чудесным русским языком. Я бы даже сказал, с волшебным.

            – Хочешь, чтобы моя жена улыбалась всякой сволочи за чаевые и таскала домой объедки с чужих столов?

            – Вовсе не обязательно. Зато, какие типажи будут перед глазами: «Я послал тебе черную розу в бокале… цыганка плясала и визжала заре о любви…»

            – Вот и устраивай туда свою Аллочку.

            – У нее нет потребности в ярких жизненных впечатлениях, у нее психология бухгалтера.

            – Согласна! Мне кажется, из меня получится шикарная официантка. Надену платье с глубоким вырезом и начну огребать бешеные чаевые…

            – Я тебе покажу, с вырезом.

            – Не волнуйся, дорогой, я сумею за себя постоять. И пьяных я не боюсь, насмотрелась уже…

            – Кого ты имеешь в виду?

            – Да всех, включая милиционеров. Меня другое соблазняет, представляешь: после честного трудового вечера выспаться вдоволь и на свежую голову подумать о смысле жизни, и сочинить что-нибудь этакое, возвышенное, вспомнив пьяные хари.

            – Так я об этом и говорю, – обрадовался Соколов.

            – Только боюсь, что вся ваша лирическая братия слетится в мой ресторан, как вороны на помойку.

            – Так не поважай. Проявишь слабость – без штанов оставят. Гони всех кроме меня. Не забудешь, надеюсь, хлопоты мои.

            – А в морду не хочешь! – закричал Поэт, и по его лицу было видно, что он действительно может ударить.

            – Ты почто взбеленился-то. Шуткуем мы.

            – Шуткуй с кем-нибудь другим.

            Соколов поскучнел и, выпив для приличия чашку чая, засобирался домой.

            – Думаешь, зачем он затеял трескотню с твоим официантством? Чтобы меня унизить!

            – Ты почему такой мнительный?

            – Потому что я его знаю. Он бы дом заложил, чтобы иметь возможность сидеть в кабаке и смотреть, как мою жену всякая сволочь раздевает глазами.

            – Ладно, успокойся, не собираюсь я идти в официантки.

            Болезненное самолюбие портит зрение. Ей казалось, что он сгущает краски, особенно черные. Люди, которых он подозревал чуть ли не в злодействе, терпеливо продолжали ему помогать. Работу Соколов нашел. Правда, не без помощи Юры, того самого, инженеришки. На его заводе освободилось место в библиотеке, в которой зарплата выше, чем в городских, плюс премиальные и прописка в общежитии. Она сходила на собеседование. Ей понравилось место, начальству понравилась она. Прямо в кабинете заместителя директора написала заявление и уже через два дня зарабатывала хлеб насущный.

            И хлебушек этот был не слишком черствым, и доставался без тяжелого пота. Случались паузы, в которых она исхитрялась нацарапать что-то свое. Сама отдыхала от дома и, главное, давала Поэту время побыть одному, а то уже начинала ощущать, что он тяготиться ее постоянным присутствием. Хорошо понимала причину его маеты, по себе знала, как мешают порой даже близкие люди. Но можно понимать и все равно обижаться, чувствуя себя лишней. Она сразу отметила, что после выхода на работу воздух в доме полегчал. В первый же вечер он пришел на кухню, когда она разогревала суп, и попросил послушать стихи. Подобного еще не случалось, обычно он ждал, когда начнут упрашивать, и если соглашался, требовал абсолютного внимания и чуть ли не торжественной обстановки, а здесь даже поварешка в ее руках не раздражала. Стихотворение получилось весьма тусклым. Сам понял или догадался по ее реакции, но, закончив читать, пустился в объяснения, что это всего лишь болванка, которую предстоит обтачивать и шлифовать, все недочеты он видит, но интересно услышать стороннее мнение. Не слишком жалуя чужую писанину, она никогда не утруждала себя дипломатическими реверансами; а тут сначала испугалась, потом разозлилась на себя за этот испуг и на него разозлилась, – нашел, у кого искать сторонний взгляд. Себе она не позволяла читать черновики даже случайным знакомым, ей казалось это равноценным появлению перед ними в штопанном нижнем белье, и вовсе не из боязни злых языков, пусть болтают, просто самой неприятно выглядеть жалкой. Не понимала она, зачем выставлять себя на посмешище? Какая необходимость спешить? Доделай вещь, потом показывай. А от него-то уж никак не ожидала. Хорош гений. Непонятно, куда спесь подевалась, в какое укромное место спрятал ее, любезную, и когда она выползет наружу, а ведь выползет обязательно. Кое-как, через «не могу», подбирая самые обтекаемые слова, указала на пару неудачных рифм, посомневалась в необходимости первой строфы и замолчала, посчитав, что и этого будет достаточно для завязки скандала. Когда Поэт соглашался с ее замечаниями и благодарил за критику, ей казалось, что он еле сдерживает себя. Молча поужинали. В необязательных разговорах скоротали вечер. Ночью сквозь сон, она слышала, как он выбирается из-под одеяла. А утром на кухонном столе увидела аккуратно переписанное стихотворение. Прочитала. Взяла с собой на работу. Перечитала еще раз. И с каждым разом оно казалось ей совершеннее и глубже. Если бы в квартире был телефон, позвонила, не откладывая свои восхищения до вечера. Он позвонил сам.

            С первой получки хотелось отблагодарить Юру, да и Соколова, тоже ведь суетился, время тратил, надеялась посидеть вечерком, почитать стихи, даже придумала, что приготовить на закуску, свои кулинарные способности не переоценивала, но при желании могла удивить оригинальными салатами. Надо было как-то утверждаться в роли хозяйки. Однако вышла на работу в конце октября, и крохи, полученные перед праздником, к приему гостей не располагали. Их не хватило и до аванса. Надо было у кого-то одалживать. Поэт вспомнил о верном поклоннике и постоянном кредиторе.

            – Пойдем к Малышеву.

            – И мне что ли с тобой?

            – Посмотри в окно. Сегодня первый снегопад в году. По такой красотище грех не прогуляться. Может, и поужинаем там. Кстати, угадай, чьи стихи: «Я, Василий, выпил браги чашку. Я надел из пламени рубашку. Где мой конь? Моя витая плетка? Еду в гости! Угостят ли водкой?» Чьи?

            – Василия Каменского?

            – У футуристов на истинный порыв кишка тонка.

            – Есенина что ли?

            – Эх вы, интеллектуалы, мать вашу…

            – Твои?

            – Не угадала. Ивана Ерошина.

            – Не знаю такого.

            – А кого вы знаете кроме Цветаевой? – без агрессии сказал и даже без горечи. – Ладно, собирайся. Поведу тебя в дом, где мои стихи без запинки читают наизусть, и хранят газетные вырезки почти всех моих публикаций.

            – Он тоже поэт?

            – Бери выше! Врач венеролог!

            – Доводилось пользоваться услугами?

            – Бог миловал, только как кредитора.

            Шли пешком. Она с детства любила наблюдать за порхающими снежинками в безветренную погоду. Но эти хлопья были несколько тяжеловаты, потому что снег падал сырой, и все равно было хорошо. Брели не торопясь. Когда он показал дом, в котором жил кредитор, она попросила прогуляться еще немного, не хотелось расставаться с благостным покоем в душе, менять плавное почти бесшумное течение на водоворот разговора, даже если бы только литературного, так ведь еще и деньги просить придется. Положение просителя удручало с детства, вроде и обычное состояние для женщины, а все равно неуютно, и убеждать себя пыталась; не первая, мол, и не последняя, а приучить не смогла.

            Настраивалась на одно, а получилось нечто иное. Денежные вопросы мужчины утрясли, пока хозяйничала на чужой кухне. Венеролог кинулся было сам, но Поэт попросил ее заняться женским делом. Приказной тон просьбы при постороннем не мог не зацепить, но, отмахнувшись от самолюбия, с удовольствием оставила их вдвоем, точнее сказать, спряталась от них, чтобы разобраться с ущемленной гордыней. Надо было как-то приучать себя к терпению, учиться прощать слабости; ну любит он показать власть, а куда ему деваться, если долгие унижения от женщин и накопленные обиды взрастили шикарнейшую клумбу комплексов. Уговаривала себя, резала сало, чуть без пальца не осталась.

            А венеролог ее удивил. Людей этой щекотливой профессии она представляла совсем иными. Была уверена, что работа развивает в них садистские наклонности: презрение к людям, брезгливость и завышенную самооценку. Все мужчины гинекологи, с которыми ее сводила жизнь, независимо от внешности, держали себя как утомленные вниманием и любовью тенора, а венерологи, по ее логике, должны были воплощать полную противоположность. Но появился случай лицезреть, и воображаемая картинка осыпалась. Осталось только имя. Он представился Феликсом. Правда, Поэт звал его Федей. И Феликс не обижался. Да и как мог обижаться человек, заглядывающий по-собачьи в глаза своему кумиру. Хотя, подобострастная улыбка могла быть всего лишь маской, слишком уж приторно лились восторги. Не осталась без внимания и красота спутницы Поэта, соизмеримая с его божественным даром. По этому же поводу, как зачинатели славной традиции, были упомянуты Александр Сергеевич и Натали. Поэт снисходительно улыбался, но не возражал против подобных параллелей. Может потому, что весь этот елей старательно разбавлялся спиртом. Восторги венеролога то и дело подкреплялись удачными цитатами. Звучали заявления о пронзительном, невиданном доселе чувстве природы. Насчет «невиданного доселе» она пыталась возразить, но Феликс ее перебивал, рассыпая перед ней живописные строчки, строфы и целые стихотворения. Без шпаргалок, по памяти. Она и не заметила, как перестала обращать внимание на приторность тона и неуемность восхвалений.

            Но спирт выпивка коварная. Опьянение наваливается неожиданно. Стараясь подчеркнуть совершенство чужих стихов и силу чужого таланта, Феликс начал жаловаться на собственную бездарность, признался, что семь лет мучается над стихотворением про осенний пляж и ничего не получается.

            – Не получается и не надо, бросьте, – попробовала успокоить она. – Зачем вам осенний пляж, о нем и без вас писали и еще напишут, кто-то лучше, кто-то хуже, выйти на берег погрустить у воды доступно для каждого поэта, а ваше место не для каждого. Я бы с удовольствием послушала стихи о ваших пациентах. К вам же приходят люди, попавшие в очень сложную ситуацию, с таким ярким букетом чувств и переживаний…

            – Об этом у меня кое-что имеется.

            – Ну, так прочтите.

            И он начал читать. Чувствовались явные нелады со слухом, выпирали банальные сравнения и рифмы, но ей было интересно, успела выделить пару ярких деталей. И тут закричал Поэт.

            – Графоман! Да как ты смеешь при мне читать эту белиберду! Вон отсюда!

            – Так попросили же…

            – Я сказал, вон отсюда!

            – Прости, старик, я не хотел.

            До растерянного венеролога никак не доходило, что гонят из собственного дома. Ей показалось, что он и впрямь готов бежать куда угодно, лишь бы смирился гнев кумира.

            – Нет уж, дорогой, – сказала она Поэту, – это нам пора из гостеприимного дома.

            Она взяла его за руку, хотела помочь встать, пытаясь вырваться, он вроде как нечаянно ударил ее локтем. А может и специально. Сама тоже была не совсем трезвой. Схватила пальто и выбежала из квартиры. Надевала пальто уже на улице.

            Он догнал ее через квартал. Протянул шапку.

            – Ты чего взъелась-то?

            – Отстань!

            – Ну, не может такого быть, чтобы венеролог писал стихи. Это противоестественно.

            – Куда естественнее, когда поэт бьет женщину?

            – Нечаянно получилось, извини! Хочешь, на колени встану?

            Встал. Она не остановилась. Шагов через десять оглянулась. Стоит на коленях с опущенной головой. Маленькая черная фигурка и густо падающий мокрый снег. Помирились.

            И, наверное, все-таки не мир, а перемирие. Недолгое.

            От вечеринки по случаю первой получки она отказываться не стала. И пусть получка была не первая, а вторая, но не в этом дело. Поэт, не кобенясь, шлялся по пивным и с Юрой, и с Соколовым, но видеть их у себя дома не жаждал. Не оттого ли, что чувствовал ее расположение к этой парочке. А кому ей оставалось улыбаться? Армейский друг с женой заглядывали мимоходом, но их визиты она всегда воспринимала как ревизии. Лауреата с его «домработницей» она видела только по телевизору. А эти двое, пусть и по оказии, все-таки явились на вокзал, проявили уважение. Да хоть бы и мелкое любопытство… Хороши или плохи, но выбирать союзников было не из кого. Если их имена всплывали в разговоре, и Поэт начинал показывать пренебрежение, она уже считала своим долгом встать на защиту, даже Соколова, который и саму порою раздражал.

            Погреба с разносолами не было, в магазинах тоже особо не разбежишься, но и гости – не торгаши какие-нибудь – народ не привередливый. Не закуской единой и даже не выпивкой сыты. Сидели, шутили, слегка сплетничали. Она, как могла, исполняла роль радушной хозяйки. Так ведь роль и не более. Прислуга или законная супруга? – пусть воспринимают, как душа позволит. Нормальную бабу эта неопределенность конечно бы тяготила. Только не ее. Не нормальная она. Тесно ей в их нормальности. Скучно. А он не желает этого замечать. Не то что признать равноправие, вообще не видит в ней поэта. Сколько раз ворчал он, что все эти докторишки, инженеришки, сочиняющие стишки баловства ради, никогда не смогут создать ничего достойного, потому что поэзия требует всего человека без остатка. Она пыталась возразить, напоминала о дипломатишке Федоре Тютчеве, который пописывал между приемами и влюбленностями, ничуть не заботясь о судьбе своих творений, о профессиональном поэте Безыменском, издавшем в сотни раз больше, чем насочинял. Он раздраженно отмахивался. Он не умел спорить. Только изрекал. Но она-то понимала, что следом за инженеришками, докторишками подразумевались и женщины, не в биологическом смысле, а в профессиональном. Даже метафора придумалась: женщины, как лошади, могут быть рабочими, беговыми, выставочными и так далее, включая тех, что на мясо. Ее, пусть и не холят, но держат как выставочную. Выбрав эпитет, она подошла к зеркалу и согласилась, что для выставочного экспоната пока еще пригожа, потом надела фартук и уточнила: «но не освобожденную от работы, как профорг, например». Но мнила-то себя – ездовой, надеялась мчать с Поэтом в одной упряжке, готовая милостиво согласиться на роль пристяжной, по щедрости уступая ему роль коренника. Дальше метафора, если не рассыпалась, то ставилась под сомнение, не выдержав неискренней щедрости, поскольку при кореннике полагалась еще одна пристяжная. Метафору при желании можно выдумать и другую – точнее и ярче… и не одну, чтобы жонглировать ими, можно записать их в тетрадку и обрамлять в красивые рамочки строф, но напряжения это не снимало. Бунт зрел. Хамская выходка в квартире венеролога, сочиняющего стихи, должна была диктовать осторожность, но спровоцировала обратное.

            На правах хозяйки она предложила чтение стихов по кругу. Сама учредила порядок: сначала мужчины, по старшинству, потом – она. Не очень-то слушала других, даже за Поэтом не подглядывала, наперед зная весь набор его мимики. Дождалась очереди. С наигранной робостью попросила не судить слишком строго и начала читать одно за другим в заранее продуманном порядке. Читала сухо, намеренно отстранясь от «предыдущих ораторов», которые беззастенчиво помогали стихам и голосом, и жестом, имитируя страсть на холодном тексте. Они, простодушные, читали по-женски, а она – по-мужски, показывая, что не нуждается ни в подпорках, ни в аккомпанементе. После третьего стихотворения хотела остановиться, но не устояла, позволила себе еще два коротеньких, оправдываясь тем, что местные соловьи заливались гораздо распевнее. Замолчала на хорошей броской строке. Осмотрелась. Хватила глоток терпкой тишины и подпустила скромненькое, украденное у Хлебникова:

            – И так далее…

            А они все еще молчали. Наверное, не очень долго. Может быть минуту. Но какая это была минута!

Первым подал голос, конечно же, Соколов.

            – А что, мужики, мне кажется, имеет право на существование, вот только как бы…

            – Что как бы? – перебил Юра. – Это гениальные стихи! Подобного в русской поэзии не было. Не читал я подобного. А читал я много.

            – Я тоже много читал, – запетушился член Союза писателей.

            – Школьную программу и программу КПСС.

            – Да будет вам известно, уважаемый интеллектуал, что кроме Маяковского в школьную программу входят и Пушки, и Лермонтов, и Некрасов.

            – Про Демьяна Бедного забыл.

            – Будь твоя воля, ты бы Демьяна вычеркнул, а на его место поставил бы Вознесенского.

            – Вычеркнул бы и заменил Цветаевой. А Вознесенский с Евтушенко свое место сами займут, ты за них не переживай.

            – Я и не переживаю. Эти займут все, что захотят, но речь-то не о них. Речь о нашей прекрасной хозяйке. Чувствуется поэтическая школа, и жизненная – тоже…

            Чтобы намек не затерялся и дошел до адресата, он сделал паузу, но Юра воспользовался ей по-своему:

            – Прочти еще.

            Взгляд ее скользнул по хмурому лицу Поэта.

            – Как-нибудь в следующий раз.

            – Уважь товарищей. В газету нашу это не возьмут, даже предлагать бесполезно. Увы. Столичная школа. Провинциалки на такие откровения не способны.

            – Я, между прочим, родилась и произрастала в районном центре с населением в семнадцать тысяч.

            – Казна! – выговорил Поэт, подал, наконец-то, решающий голос.

            – Не поняла, какая казна?

            – Семнадцать при игре в «очко». Если на руках семнадцать, больше брать не разрешается, сиди и жди, когда банкомет наберет себе, почти не рискуя.

            – Ну и что?

            – Ничего. Банкомет выиграл, а сидящий с казной на руках проиграл.

            – А при чем здесь ее стихи? – спросил Юра.

            – Поэзией там и не пахнет. Помните у Есенина «истекающую суку соком»? Конечно, для кого-то и «собачий вальс» гениальная музыка, но меня увольте.

            – Есть там музыка, – возразил Юра, но не очень уверенно.

            – И на собачьих свадьбах есть любовь, – усмехнулся Поэт и налил себе вина.

            Но пьяным-то он не был. По крайней мере, понимал, что говорит и для кого. Соколов попробовал вступиться за ее стихи. Так знал ведь, что капризный гений не умеет менять собственного мнения, но своего добился, разозлил. Хорошо еще, Юра догадался перевести разговор на новоселье. Дом с обещанной квартирой наконец-то сдали. Через неделю-другую можно переезжать, но надо будет на чем-то «кушать», на чем-то спать и на чем-то писать. Он предлагал Соколову пройтись по знакомым начальникам, и обязательно найдутся списанные, но вполне приличные столы, стулья и кровати, сам он пообещал позаботиться о транспорте. А то, что Поэт не в состоянии добыть необходимую мебель, сомнению не подлежало: ни денег, ни способностей договариваться с завхозами.

            Прощаясь, Соколов церемонно поцеловал ей руку и сказал:

            – В твоем случае абсолютно согласен с Юрой. Гениальные стихи. Ты все-таки не поленись, отбери штук тридцать, может что-то и проскочит в нашей «сплетнице».

            За стихами явился к ней в библиотеку на другой день, будто не мог сообразить, что даже при желании не успела бы подготовить подборку. На всякий случай запасся и вторым поводом для визита.

            – Я подсуетился с утра и добыл для вас письменный стол.

            – Так быстро? – изумилась она.

            – Прошу запомнить: Соколов на ветер не бросает слов.

            – Даже в рифму.

            – Баловство. Если бы не ленился записывать, на солидный том хватило бы.

            – Так не ленись.

            – Я не настолько самовлюблен, чтобы каждую свою строчку считать достоянием литературы. А стол подвернулся прекрасный. Двухтумбовый, массивный! Полировка чуток поцарапана, вот и списали нам на радость.

            – Всегда мечтала о собственном письменном столе, и чтобы обязательно массивным был. Прямо как по заказу. Спасибо огромное!

            – Одна тумба тебе, другая ему. А при желании, на этом столе можно и другим творчеством заняться.

            Понимала, что надо одернуть остряка, обозначить границы, видела, как стрельнули сощуренные глазки, но стол и вправду был давней мечтой, обрадовалась новости и подыграла от благодушия.

            – Спасибо за подсказку. Обязательно попробуем, а сразу после этого – каждый за свою тумбу, и пока от греховной столешницы излучается энергия любви, торопливо переливать ее в бессмертные строки.

            – Лепота! А я, олух царя небесного, сомневался, когда шел опохмеляться к этому прощелыге, разговор-то о столе случайно возник, но с похмелья оно иногда и ловчее срастается. Мы же с Юрой вчера и в кабачок заглянули. Вы-то как? Сильно поцапались?

            – С чего ты решил?

            – Все к этому шло.

            – Значит заблудилось.

            – Что заблудилось?

            – А что шло?

            – Да ладно, будто я гения нашего не знаю. Не переносит, когда восторгаются другими, его сразу клинить начинает.

            Она так и не поняла, кто пообещал двухтумбовый стол, зато не осталось сомнений, зачем явился Соколов – подробностей захотелось. Но сделала вид, что ничего не случилось.

            – Помог мне убрать посуду, и спать легли.

            – Даже помог? – он хитро усмехнулся, потом опустил руку в потертый портфель и выставил бутылку вина. – Подлечиться не желаешь?

            – Я никогда не болею, это вы, мужики, придумали себе повод, пьянку продолжить.

            – Неволить не в моих правилах, но стакан-то, надеюсь, найдется?

            – А вдруг зайдут? Неудобно будет. Не успела устроиться и сразу же забегаловку открыла.

            – Не беспокойся, не подведу. Все отлажено. Я беру стульчик, сажусь между стеллажами и блаженствую в компании классиков. У меня и в центральной библиотеке, и в детской персональное место и персональная посуда.

            Стул и стакан она выделила, но с классиками ему не сиделось. Быстро соскучился по разговору. С классиками не посплетничаешь.

            – Перечитал намедни его книжку. У него потрясающее чувство природы. Он видит ее глазами лошади, зайца или, скажем, волка.

            – Тем и интересен.

            – Но публика этого не может оценить. Его вообще в городе недолюбливают, а он не понимает, уверен, что все ему несказанно рады.

            – Не совсем уверен.

            – А ведет себя как самый желанный гость. Сколько раз видел, как порывались набить ему морду, но кто-то не хочет связываться, кто-то Михалыча боится. Лауреат опекает. Не столько сам, сколько Вера Петровна. Старушка его гением считает.

            – А ты разве не считаешь?

            – Разумеется, ценю.

            Только «ценил» он скороговоркой, зато пороки расписывал, не жалея красок. Сам-то он, якобы, на все перегибы не обращает внимания, но вот другие… Не только в характере, но и в стихах находят массу изъянов.

            Подбросит очередную двусмысленность, сбегает за стеллаж, набулькает в стакан, а возвратясь, начинает с восхвалений. И вроде как ничего дурного не наболтал, лучший друг и заботник. И совсем не пьянеет.

            – Ты, кстати, карточку на меня заведи.

            – Это еще зачем?

            – Для отчета. Лишний читатель тебе по должности в плюс пойдет. И запиши в ней, что поэт Соколов сдал пустую бутылку из-под венгерского вина и взял рукопись прекрасной русской поэтессы.

            – Но рукописи нет.

            – Будет. Главное сделать историческую запись для потомков. У меня и в центральной, и в детской такие карточки лежат, в них строго занесено: из-под вермута сдал или из-под портвейна. Подарок для дотошных краеведов.

            Пробыл он часа полтора, но исхитрился не утомить. Вроде и ловила его на мелких пакостях, и тут же прощала, списывала на понятную человеческую слабость. Да еще и восторженный интерес к ее стихам. И желанный стол. На этот стол бы еще и пишущую машинку поставить. Да где бы денег найти. С новосельем столько всякого потребуется: и белье, и занавески, и кастрюли, и утюг…

            – Машинка может подождать, а без утюга нельзя. Куплю утюг и все наладится! – заявила самой себе и вроде как подзарядилась оптимизмом.

            Вскоре и деньги появились. Не сказать, что неожиданно. Поэт их всегда ожидал. Даже удивлялся, если они долго не приходили. Хотя приходили они очень редко. Но он был уверен, что плотина прорвется и деньжищи хлынут мощным потоком, тогда уж он расплатится со всеми, кто его угощал, за каждую рюмку отомстит бутылкой, а Лешке, армейскому другу, подарит «Волгу», обязательно черную. Мощный денежный поток терпеливо ждал счастливых времен, а пока пришли гонорары из двух журналов. Стихи томились в них больше года, но хвалебные рецензии на книжку сдули пыль с залежавшихся рукописей. Пусть не на «Волгу», но существеннее, чем зарплата библиотекаря. Выложил и деньги, и отрывные талоны от переводов, ни копейки не заначил. Желание похвастаться литературным заработком пересилило желание выпить. Дал возможность полюбоваться, потом отсчитал, чуть ли не половину и спрятал в карман. Виновато опустил реснички, прижал руки к груди и признался, что еще весной брал в долг у Лауреата. Старик не бедствует, но злоупотреблять его терпением не стоит, наверняка еще придется обращаться. За это мог бы и не оправдываться, отсутствие долгов ее бы удивило сильнее. Сама напомнила про деньги, взятые у Феликса, и даже предложила сходить к нему вместе.

            – Прекрасно, сначала зайдем к Михалычу, а потом берем бутылку и топаем туда.

            – Только пообещай, что извинишься перед ним.

            – Ты что, меня совсем психом считаешь? Обязательно извинюсь. И все этот подлый спирт, я от него дурею, – потом усмехнулся, – к сожалению, не только от спирта. Ты меня тоже прости.

            – Да ладно уж…

            Когда вошли в подъезд Лауреата, она сразу вспомнила неудачное восхождение. Собственно, и не забывала никогда, но возвращение на место происшествия, которое ощущалось, чуть ли не лобным местом, резко усилило остроту. Вспомнила и Поэта, и «домработницу», их слова, интонации, мимику. До малейших подробностей. Вспомнила и остановилась.

            – Давай лучше ты один сходишь, а я здесь постою.

            – Смотри, как хочешь.

            Даже уговаривать не стал. Согласие вылетело, как выдох облегчения. Уверена была, и по лестнице-то побежал не для того, чтобы скорее возвратиться к ней, а оттого, что испугался, как бы не передумала. Стояла, уговаривала себя успокоиться, а в голову лезли его слова о «собачьем вальсе» и собачьих свадьбах. Так ведь стерпела. Сделала вид, что пропустила мимо ушей. Даже когда гости сбежали, ничего не сказала. Ни объяснений, ни извинений не потребовала. И он ни слова, ни полслова. Наверняка вообразил, что поставил бабу на место. Ночью с ласками лез, не постеснялся. И вытерпела, ублажила. И здесь ускакал расшаркиваться перед названной мамочкой. Представила ее куцую фигуру в дверном проеме, крепко сжатые бесцветные губы и поблагодарила себя, что отказалась подниматься – могли бы и второй раз за порог не пустить. И женишок снова бы не заступился. Стоит, наверное, хвастается, что сразу в двух журналах напечатали. А может уже и на чашку чая соблазнился, духмяное варенье расхваливает или шанежки домашние; мастерица, наверное, шанежки-то печь. А капроновые чулки не самая лучшая одежда для времяпровождения в холодном подъезде. Часы забыла дома, но минут двадцать прошло, как минимум, а он все чаевничал. Выйдет и начнет оправдываться, что неудобно было сразу уйти, старик, мол, разговорился, не убежишь, оборвав на полуслове. Лауреата обидеть нельзя, а ей обижаться не положено, статус не позволяет, торопиться ей некуда, великие дела ее не ждут. А попивая чаек на уютной кухоньке, трудно догадаться, что в подъезде собачий холод. Впрочем, собачий холод очень даже уместен после «собачьего вальса» и собачьих свадеб. В подъезд вошел солидный мужик в ондатровой шапке и в дубленке. Так не в фуфайке же ходить, если есть дубленка. В соседях у Лауреата вполне может оказаться какой-нибудь инструктор горкома, а может и третий секретарь. Житель оглянулся, окинул оценивающим взглядом, но ничего не сказал. Сколько же чая может вместить желудок щупленького мужичонки. За час – чашек десять, не меньше. Где час, там и полтора. Женщина вошла в подъезд и тоже оглянулась. Инструктор – с любопытством, а эта – с подозрением. Прилично одетая женщина, так ведь и она не в обносках пока еще. По-хорошему надо было подняться и плюнуть ему в рожу. Он, конечно, расстроится, запьет после такого позора. Но «домработница» будет торжествовать.

            До остановки она бежала, но не согрелась. И в теплом автобусе не чувствовала тепла. И дома знобило. Вспомнила, что водка, взятая для Феликса, осталась в ее сумочке. В той же сумочке лежал и коньяк в первый визит к Лауреату, переживала, глупенькая, боялась, что неправильно поймут. Напрасно мучилась – поняли, как захотели. Налила полстакана и выпила, но опьянения не дождалась. Быстренько, почти без правки, записала стихотворение. Сама не поняла, как получилось; ну ладно бы, выплеснула о пытке прозябания в подъезде, или уж, в пику еще не отпустившей боли, сочинилось бы что-нибудь об июльском зное, в котором любовный пот заливает ее грудь, с откровенностью, которая привела бы Поэта в бешенство; так нет же, нарисовалась грустная картинка осеннего пляжа, наверное, та, над которой долгие годы мучается бедняга Феликс. Стихотворение получилось очень милое, с тонко подмеченными деталями, выплывшими непонятно откуда, но радости не было. Налила еще полстакана и заплакала. Застилая диван, с удивлением обнаружила, что ее шатает.

            Когда услышала, как открывается дверь, отвернулась к стене и притворилась спящей, уверенная, что он увидит бутылку на кухонном столе и останется там. Но он, не раздеваясь, прошел в комнату и сдернул с нее одеяло.

            – Отстань, ничтожество.

            – Это кто здесь ничтожество? Бегаю по всему городу, ищу ее, как последний идиот…

            – Ты не идиот, ты последняя мразь и холуй.

            – Что ты сказала! А ну, повтори!

            Он схватил ее за рубаху и потянул с кровати. Она ударила его по руке и встала перед ним.

            – Не дергай, грыжу наживешь. Я сказала: мразь и холуй!

            – И пьяная к тому же. С кем нажралась, сучка! – завизжал он. – С кем? Сознавайся? – и ударил ее по лицу.

            Не сильно ударил, но боль казалась нестерпимой. На какие-то секунды у нее перехватило дыхание. Она хватала воздух ртом, силилась крикнуть, но голоса не было. Потом ее начало трясти. Вцепившись обеими руками в его плечи, сжимала их, стараясь погасить свою вибрацию, а когда восстановилось дыхание, прошептала:

            – Слушай ты, гений, если еще раз посмеешь тронуть, пеняй на себя, – и оттолкнула его к двери.

            Не глядя в его сторону, подняла сброшенное на пол одеяло, старательно расправила простыню и легла, повторяя про себя: «Спать, спать, спать…». И уснула.

            Острое желание уехать, возникшее ночью, к утру не исчезло, но притупилось. В квартире никого не было. Допив водку, Поэт ушел на поиски собутыльника, в этом она не сомневалась. Оставалось тупо ждать продолжения скандала. Может быть и последнего.

            Он заявился в библиотеку перед обедом, относительно трезвый. Стоял перед ней, держа на ладони блестящие ключи, и радостно бормотал:

            – Первая собственная квартира. Тридцать шесть лет ждал. Общаги, казармы, чужие углы…

            Качнулся в ее сторону. Растрогалась, приобняла.

            Оказалось, что с утра он заглянул в редакцию «молодежки», там и настигла его радостная весть. Сердобольные машинистки отпоили крепким чаем, многоопытный заместитель редактора дал мускатного ореха – зажевать запах – и велел водителю отвезти, хотел для солидности съездить с ним, но дела не позволили, вместо себя отправил двух женщин, прикрыть бедолагу, если вдруг возникнет критическая ситуация. Прятаться за их спинами при получении ключей Поэту не пришлось, но он смекнул, что прикрытие может еще понадобиться, и прикатил к ней со свитой. Не выяснять же отношения при посторонних. Таким счастливым и радостным она его еще не видела. И действительно, столько лет ждать – книги, ключей, признания… Портить праздник не поворачивался язык. На той же машине поехали смотреть хоромы.

            Он стоял посреди небрежно оштукатуренной комнаты, как ребенок, попавший в сказочный дворец. В присутствии редакционных дам она была провозглашена хозяйкой этого дворца. После первого тоста прозвучал очень милый экспромт в ее честь. Дамы восторженно захлопали. И она даже поверила, что все у них образуется.

            Официальное новоселье с приглашением почетных гостей отодвинули на неделю. Но «непочетные» ждать не желали. К тому же и обещанные столы, кровать, стулья везли из разных мест и в разные дни, Все надо было обмыть. Обмывания требовали опохмелки. Опохмелки заканчивались очередными желающими посмотреть квартиру.

            За день до новоселья, отмечать которое не было уже ни малейшего желания, она поехала с работы в новую квартиру, чтобы вымыть полы. Он обещал ждать ее там, и под ее руководством заняться снабжением – гостей надо было чем-то кормить.

            Если честно, она даже обрадовалась, что не застала его в квартире. Окрепла иезуитская надежда отменить новоселье не по своей воле или капризу. Да и не капризничала она, держалась послушно и терпеливо, даже сама удивлялась. Сразу же принялась за работу. Старание, с которым мыла пол и вытирала пыль с так называемой мебели, держалось больше на мстительности, чем на желании угодить. Управилась быстро и села ждать. Чай пришлось заваривать в банке. Две кастрюли, горбатая сковородка и пяток тарелок – как готовить? Гости станут раздеваться – пальто не на что повесить. Обжигая пальцы о горячую банку, налила стакан чая. Скользнула взглядом по стене, увидела под окном вздувшуюся штукатурку и поймала себя на том, что в мыслях полностью отсутствуют соображения об устройстве уюта в квартире, которая должна стать семейным гнездом. Испугаться бы этого или хотя бы удивиться – ни того, ни другого – вялая равнодушная ухмылка.

            Ждала, чтобы не дождаться, но на время все-таки поглядывала. Когда в дверь позвонили, шла открывать, уверенная, что приперся кто-нибудь из дружков. Поэт, даже трезвый, извещал о своем приходе долгим нажатием на кнопку. Распахнула дверь, готовая выпроводить нежелаемого посетителя. На площадке виновато топтался Лауреат.

            – Мимо проходил, решил предупредить, что гений твой уснул. Ты не переживай, дом там семейный, вполне приличный, к утру проспится и придет.

            – Я так и думала.

            – Ничего такого не думай, все будет нормально. А я прогуляться решил. Я тут поблизости обитаю. Ты же была у нас. Квантеру-то можно посмотреть?

            – Конечно, только смотреть особо не на что.

            – Не скажи. Свой угол для нашего брата, это очень важно. Может, и чаем угостишь?

            – Даже с печеньем, догадалась купить по дороге с работы, – не хотела ябедничать, но сорвалось. –             Потребовал, чтобы новоселье устраивала, а сам в загул.

            – Какое вам новоселье. Вам обживаться надо, а не шоблу эту поить. Думаешь, они подарков натащат? Гнилая публика.

            – Гонорары получил, и началось.

            – Знаю. Заходил к нам долг вернуть. Меня-то дома не было, с однополчанином юные годы вспоминали. Каждый раз, как сойдемся…

            Новость совсем по-другому высветила замерзание в подъезде, лишив Поэта последних оправданий, теперь она знала, что при первой же ссоре, не сдержится и напомнит, и выскажет, не стесняясь обобщений. Но Лауреату этого лучше не знать.

            – А я думала, он с вами засиделся.

            – Нет. С Верой Петровной моей болтал. Она в стишках не шибко петрит. На одну доску с Пушкиным его ставит.

            – У него еще и Феликс есть.

            – Любит, когда перед ним на цирлах стоят. Слушай, у меня тут коньячишко в кармане. Может, составишь компанию.

            – Могу.

            – По дороге прихватил. От бессонницы, – он достал из пальто, которое пристроил на свободный стул, плоскую бутылочку. – Тут магазинчик через два дома, охотников на эти мерзавчики нет, а мне, как постоянному клиенту, в любое время: и утром до одиннадцати, и вечером после семи. Но твоему коньяк пока еще не по чину.

            – Мне кажется, что бутылка – единственное существо, перед которым он забывает о своей гениальности.

            – Распознала уже. Дуры вы бабы все-таки, – он посмотрел на нее, не обиделась ли и, на всякий случай, добавил: – Или святые.

            – Святость, это не про меня.

            – Не наговаривай на себя. Ты же понимаешь, на какую дорогу отважилась. Быть женою преуспевающего поэта не просто; терпеть его капризы, измены и прочие издержки славы, но там хоть самолюбие тешится. А непризнанный гений, это навсегда, это неизлечимо. Нормальный поэтишко, добившись кое-какого успеха, может успокоиться. А гению всегда будет мало.

            – И все вокруг обязаны его жалеть и славить.

            – А как бы ты хотела, – засмеялся и хитро сощурился, вглядываясь в нее, не столько изучая, сколько оценивая.

            – Требует, чтобы все работали на него, нисколечко не задумываясь, что у нас, других, и своя жизнь имеется.

            – Родить тебе надо, совсем по-другому смотреть будешь и на себя, и на гениев.

            «От кого рожать?» – хотелось крикнуть ей.

            И словно услышал.

            –Только от него, пожалуй, забоишься.

            Вроде и не спрашивал. Отвечать было необязательно. Да и не ждал он ответа. Мудрый старик. Впрочем, старик ли? С натяжкой можно сказать, что в отцы ей годится, но смотрит-то совсем не по-отечески. По-мужицки смотрит. Только, в отличие от других стариков, не заискивая, без пугливой похоти тайного страдальца. Смело смотрит и эта смелость ничуть не коробит ее.

            – Говорили, что у самой неплохо получается?

            – Кто говорил?

            – Да уж не твой, конечно. От твоего не дождешься, чтобы он другого поэта похвалил. Соколов распинался.

            – Боюсь, что вам не понравится.

            – А ты не бойся. Думаешь, старый пень замшел совсем?

            – Да какой же вы старый.

            – Уговорила, допустим, зрелый. Но не перезрел. Так что добро от дерьма отличить способен. Давай, граммов по пятьдесят примем: тебе для смелости, а мне для чуткости – и в бой.

            Слушал хорошо. Умно, словно зазывая. Увлеклась и еле заставила себя остановиться. Замолчала и сразу же выползла на лицо глупая извиняющаяся улыбка. А чего, собственно, извиняться, если видела, что стихи дошли. И все равно. Переволновалась. Он молча плеснул в стаканы. Выпила, заела печенюшкой, пододвинула пачку на его край стола.

            – Простите за несерьезную закуску, постараюсь исправиться.

            – Ничего, я и рукавом могу. А ты молодец. Честно признаюсь – не ожидал.

            – Спасибо, – пролепетала и почувствовала, что краснеет.

            – Мне-то за что. Когда Соколов захлебывался, я не очень-то верил. Хвалил, чтобы твоего уесть. Хотя и твой хорош. Диву даюсь порой, как они терпят его. Но речь не об этом, – помолчал, усмехнулся каким-то мыслям. – Удивила. Озадачила и порадовала.

            – Боялась, что вам не понравиться. Уверена была…

            – Догадываюсь, что ты обо мне думала.

            – Ничего плохого. Просто привыкла, что мужчины не воспринимают мои стихи.

            – Или воспринимают совсем не так, – опять угадал не сказанное. – Прости, но мужицкий взгляд на бабу довольно-таки примитивен.

            – А как его изменить?

            – Эка чего захотела! Терпи. Натуру все равно не переделаешь. Дело в том, что все наши пустобрехи привыкли жалеть своих выдуманных героев. За это больше платят и почету больше. А на самом деле, они, в первую очередь, жалеют себя. А ты себя не жалеешь.

            – Как-то не задумывалась об этом.

            – Знаю. Иначе бы и стихи другие сочинялись. Ох, и нелегкая дорожка у тебя впереди.

            Вскинув глаза, сразу же отвел. Потянулся за папиросой. А рука-то подрагивала. И этот туда же. Да не совсем. Видела, что этот унижаться не станет. Не привык. Знает свою силу. Не одна, поди, слабела под его взглядом, а потом делала вид, что не может понять, как все случилось. Глупые наивные притворщицы. Все очень просто. Даже если бы лауреатом не был, пусть даже слесарем-сантехником, хотя такие в любой ситуации становятся кем-то. У прирожденного вожака даже запах особенный, и любая самка в стае чувствует это. И сочтет за честь. И горло перегрызет всякой сопернице. От такого бы и она не испугалась родить. Всплыло откуда-то из самых недр. Представила. Даже озноб прошиб, и голова закружилась. А истолковать в свою пользу поведение мужчины совсем нетрудно. Явно уж не простое любопытство вело его в дом к женщине, возле которой образовалось пустое место. Надломленно пустое. К такой пустоте можно придумать массу определений и все они будут в ее пользу; хотя и польза – понятие относительное; но любое из них можно истолковать в ее оправдание. Остается протянуть руку и взять желаемое. Упиться блаженным наслаждением мести. Вспомнила, как терзал стыд на лестничной площадке, как мерзла и сгибалась под самодовольными взглядами в чужом подъезде, пока «домработница» распивала чаи с ее женихом. Примите, многоуважаемая Вера Петровна, искреннюю благодарность от всего сердца. Да что там сердце, от всего тела, молодого и красивого. Такая благодарность, пожалуй, чувствительнее будет. Заслужили. И Поэт заслужил. Его тоже не мешало бы отблагодарить за все «собачьи вальсы», собачьи свадьбы и ее собачьи права при нем. Почему бы не сделать шикарный жест, коли ситуация позволяет, которую, кстати, не она создавала, сам готовил, старательно и долго. А ей остается только руку протянуть. Отомстит, да еще и пользу поимеет. И не надо будет опускаться до просьб. Такой мужик сам все сделает. Умеет взять, но и дать не забывает. Не случайную безделушку, а именно то, что ей нужнее всего. Ни слепым, ни глухим он прикидываться не станет, хотя бы из уважения к себе. Все сделает. Остается только руку протянуть. Ничего не мешает, ничего не сдерживает. Даже риска обжечься нет. А рука не слушается. Значит, все-таки сдерживает. Что-то или кто-то? Но уж никак не «домработница». К ней – ни намека на жалость. Лишь сожаление, что не будет возможности обрадовать ее подарком, придется утешаться местью в одиночестве. А вот Поэту можно высказать все в лицо, но начать обязательно с того, как Лауреат слушал ее стихи. Высказать и посмотреть, куда денется его самомнение. Интересная сцена могла бы получиться. Шекспировская, можно сказать. Остается протянуть руку.

            – Засиделся я. Пора, однако, и честь знать. Пойду, пожалуй.

            Но не уходит. Сидит. Ждет.

            – Ничего не поделаешь, надо так надо, – сказала, как бы автоматически, скрипучим голосом, чуть ли не против своей воли, но сказала, и легче стало на душе. – Спасибо, что зашли и за теплые слова спасибо, вы и представить не можете, что они для меня значат, особенно сейчас.

            – Догадываюсь, – и внимательно посмотрел в глаза.

            Возле двери, уже в пальто, он все-таки не удержался, обнял. Царапнул щетиной. Губы неторопливые и неожиданно мягкие. Но это был уже дружеский поцелуй, диетический. Щекой на него не ответишь.

            – Хорошие у тебя стихи. Я это всем буду говорить.

            Проводила, вернулась на кухню. Зацепилась взглядом за взбухшую штукатурку под окном, нажала ее пальцами и по штукатурке разбежались трещины, взяла нож и легко счистила большое пятно от пола до подоконника. Подмела мусор и вроде как успокоилась. Потом, полюбовавшись испорченной стеной, намочила тряпку и протерла пол. Не придумав, чем бы еще заняться, села допивать коньяк. Растягивала по глоточку, боялась, что быстро кончится, и перестанут звучать слова Лауреата. Посмеиваясь над былыми сомнениями, она с удовольствием внушала себе, что стихи не могли не понравиться. Без всяких там колдовских чар, которым оба сумели не поддаться. И молодцы. Хотя, вирус проник, и всякое может случиться. И снова путаница в голове и смятение в душе. А стихи ли? Может все-таки?…

            В таком состоянии самым лишним предметом был дверной звонок. Ему бы молчать, притаится до утра. Но сработал, подлец. Рявкнул. Первое, что подумала – неужели вернулся. Шевельнулась досада – ни к чему это, не стоило бы, не теперь – но шевельнулась безвольно и даже обреченно. А когда увидела на пороге Поэта, следом за испуганным удивлением сразу же подкатила тяжелая волна раздражения – кто угодно, только не он…

            – Проспался! Обрадовал!

            Сначала он бормотал невнятные объяснения, втягивал похмельную виноватую голову в остренькие плечи, но увидев на столе пустую бутылку из-под коньяка и папиросные окурки в тарелке, сразу же догадался, кто был перед ним.

            – Сучка! В моей квартире!

            Она не собиралась ничего объяснять, оправдываться, скорее всего, подтвердила бы любые обвинения, но не успела. Он ударил ее по лицу. Ни боли, ни обиды. Наоборот, Обрадовалась. И, словно боясь, как бы он не кинулся ей в ноги с мольбой о прощении, поспешила размахнуться сама, Но одного удара не хватило, чтобы избавиться от накопившейся обиды и злости. А он возьми и упади. Не раздумывая, ударила ногой: может один раз, может – два, может – три; а когда острая боль обожгла большой палец ноги, навалилась на него и принялась месить кулаками, не разбирая куда; все быстрее и быстрее.

            И не остановилась бы, если бы не услышала, как он простонал:

            – Спасибо.

            Задохнулась. Обессилела. Даже подняться не смогла. Распласталась рядом и выла.

            В милицию она прибежала около четырех утра. Значит, провалялась на полу не меньше часа, пока не спохватилась, что он не дышит.

            А дальше все как-то перемешалось, перепуталось, запомнилось обрывками, которые трудно срастались; множество незнакомых угрюмых лиц, глупые вопросы следователя, циничные советы адвоката. Ей нечего было скрывать, но следователь по несколько раз подсовывал одни и те же вопросы, поджидая, когда она станет путаться. У нее не было желания оправдываться, она вообще отказывалась от защиты, но ей все-таки назначили плешивенького, в лакированных туфлях и с обкусанными ногтями адвоката. Защитник вкрадчиво советовал заявить, что Поэт постоянно избивал ее. Он и на суде со злорадным наслаждением доводил до сведенья, сколько времени пострадавший тунеядствовал, сколько раз попадал в медицинский вытрезвитель, раскопал даже трехлетней давности драку с поножовщиной, забыв при этом уточнить, что порезан был друг Поэта. Из зала доносились негодующие реплики. Для них Поэт был уже святым. Она видела, как Вера Петровна то и дело подносит к глазам скомканный платок. Соколов, Юра, женщины из редакции, люди, которых она ни разу не видела – почти полный зал ненавидящих ее. Только Феликс почему-то не пришел. Лауреат, набычив седую голову, сидел через два ряда от жены. Поскольку он был последним, кто видел обвиняемую перед случившейся трагедией, его вызвали в суд в качестве свидетеля. Вынужден был отвечать на вопросы: с какой целью заходил в гости, о чем говорили, не заметил ли в поведении обвиняемой каких либо психических отклонений. Видно было, что он с тяжелого похмелья, может и после запоя: лицо малиновое, движения неуверенные, голос глухой, осипший, фразы путаные и невнятные. Она не ждала, что он станет искать для нее оправдания. С какой стати, если сама их не искала. Но все-таки тлела надежда, что мужчина, который за час до рокового случая восторгался ее стихами и жаждал ее, как женщину, попытается все-таки смягчить взгляды людей. Не влезать в ее шкуру, но хотя бы примерить. «И милость к падшим призывал». Видимо, декларировать милость на бумаге намного проще, чем в жизни.

            Глаза ее кричали, молили замолвить хоть словечко; не для судей – для нее; не снять камень с души, это никому не под силу, это уже до смерти, но хотя бы ошметки грязи с камня смахнуть. Не услышал ее немые крики, даже не посмотрел на нее. Испугался. Не судей, конечно. И не толпы, что ему толпа. Жены боится. И правильно делает. Она его ангел-хранитель. С ней доживать. Ее надо жалеть. А собственное желание отомстить «домработнице» казалось теперь глупым капризом.

            От Соколова показаний не требовали, но его благородное сердце и осознание великой утраты не позволяло молчать. Он говорил с места, держа руку на плече Веры Петровны. Восхвалял и обличал. Скорбел о недостроенном храме, о преждевременно погасшей звезде, о чистом голосе, не успевшем набрать должную высоту, о прерванной песне, кощунственно недооцененной. Проклинал змею, пригретую на груди, разнузданную похотливую бабенку, завистливую и бездарную графоманку. Призывал к самой суровой каре. Адвокат напомнил председателю о его обязанностях и потребовал удаления крикуна из зала суда. Судья попросил Соколова сесть и не мешать ведению процесса. Соколов не послушался и продолжал обличать преступницу. И дождался-таки вывода из зала, но напоследок уже из дверей крикнул, что все здесь в долгу перед светлой памятью Поэта. И зал одобрительно гудел, зал был с ним. Отсиживаться в коридоре при таком успехе Соколов не мог и распахнул дверь:

            – Вы посмотрите, как вырядилась! Ей бы голову пеплом посыпать, а она губы накрасила. Можно подумать, что в театр явилась!

            И гул новой волны возмущений казался ей раскатистее и длиннее волны скорби.

            Зал ненавидел ее. И она понимала эту ненависть. И очень хорошо понимала Соколова. Но понимал ли Соколов, что она в порыве бабьей истерики неосознанно совершила то, о чем сам он мечтал много лет. Сколько раз чесались у него руки от желания задушить Поэта? И не только у него. А тут вдруг свершилось. Материализовалось подспудное желание. И стало страшно, что кто-нибудь догадается о тайном грехе. Оттого и кричит, впадая в пафос, чтобы спрятаться от подозрений. И сумеет заставить людей поверить в свою неподдельную скорбь, и себя заставит поверить. В этом она не сомневалась. Но камень на ее душе ни кликушество его, ни его проклятья утяжелить не смогут. Тяжелее некуда. Единственное облегчение в том последнем слове Поэта, в его еле слышном «спасибо», о котором она никому не говорила, в которое никто не поверил бы, в котором и сама начала сомневаться – может, ей все-таки послышалось?

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера